Внеклассное чтение

Бери от жизни всё

POV: Демьян

*Слоган: «Sprite. Не дай себе засохнуть!»*

Забудьте голливудские штампы. Катастрофа — по крайней мере, моя личная — не начиналась со взрыва. Она началась с тишины в кабинете отца. Такой плотной, словно из комнаты разом выкачали весь воздух. И единственное, что нарушало этот вакуум, — мерзкое механическое жужжание.

Осень девяносто девятого в Москве напоминала истеричку с гранатой. Город трясло. Все ждали миллениума, как второго пришествия, мели доллары по двадцать семь в бронированных обменниках и шепотом обсуждали «Проблему-2000». Якобы в новогоднюю ночь компьютеры сойдут с ума, обнулят счета и запустят ядерные ракеты чисто по приколу. Воздух был пропитан густым коктейлем из выхлопных газов, дорогих духов и шальных денег. Жить торопились. Жить хотели дорого, ярко и прямо сейчас.

Я стоял у панорамного окна отцовского офиса на Тверской. Бронированное стекло надежно отсекало меня от слякоти и суеты, в которой копошились обычные смертные. Здесь, на седьмом этаже, пахло дорогой кожей, эспрессо и абсолютной властью. Москва казалась просто беззвучной декорацией за толстым стеклом. Игрушечным городом, которым отец управлял отсюда. В свои восемнадцать я искренне верил, что схватил бога за бороду. Второй курс МГИМО, швейцарский хронометр по цене «двушки» в Бибирево и ключи от серебристой «Ауди ТТ», приятно холодящие карман. Жизнь была понятной, как меню в ресторане «Пушкин»: тыкаешь пальцем в самое дорогое, папа оплачивает. Была. Ровно до этой минуты.

— Сядь, — голос отца прозвучал глухо, будто из подземелья. Николай Северский даже не смотрел в мою сторону. Он методично, лист за листом, скармливал шредеру документы.

*Взжик. Взжик.* Бумага с грифами «Секретно» превращалась в тонкую лапшу. Обычно этим аппаратом заведовала секретарша Леночка, обладательница четвертого размера и таланта варить кофе одной силой мысли. То, что отец резал сейчас сам, пахло тюрьмой или кладбищем. Сегодня приемная была девственно пуста. И это пугало больше, чем скачки валют. В углу, тяжелой тенью вдавившись в кресло, застыл Макар. Начальник безопасности. Человек, с которым отец прошел мясорубку начала девяностых. Макар меньше всего походил на тупого быка с перебитым носом и бритым затылком — умное лицо, цепкий взгляд и абсолютное спокойствие удава перед обедом. Он монотонно щелкал крышкой Zippo.

*Щелк. Клац. Щелк. Клац.* В тишине кабинета этот звук бил по нервам наотмашь. Я опустился в кресло. Сердце пропустило удар, а потом гулко забилось где-то в горле. Отец никогда не суетился. Если Николай Северский лично уничтожает бумаги, значит, дело пахнет не жареным. Оно пахнет порохом.

— Проблемы? — спросил я, стараясь держать марку.

— У нас война, Демьян. Отец наконец оторвался от шредера. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд оставался стальным. — Те, кого мы отодвинули от кормушки пять лет назад, вернулись. Аппетит у них зверский. Хотят реванша. И начнут с самого больного — с семьи.

Я хмыкнул, закидывая ногу на ногу. Демонстративное спокойствие давалось с трудом.

— Найми больше охраны. Удвой штат. Купи броневик. Макар, — я кивнул безопаснику, — ты же профи. Не дашь меня в обиду? Макар захлопнул зажигалку и посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни страха — только ледяной расчет. Так хирург смотрит на пациента, прикидывая шансы дотянуть до утра.

— Я не Господь Бог, Демьян Николаевич. И бронежилет голову не закрывает. Снайперу нужно полторы секунды. Мы не сможем контролировать каждый ваш шаг в Москве. Вы слишком заметны. Ваша «Ауди» — как мишень в тире с подсветкой.

Отец бросил в шредер последнюю папку. Механизм сыто рыгнул и затих. Тишина стала оглушительной.

— Мать уже в воздухе, — отец захлопнул сейф, словно ставил точку в моей прошлой жизни. — Частный борт, летит в Швейцарию. С ней два проверенных человека. Официально — на воды, нервы лечить.

— А я? — оживился я, моментально представив шопинг на Оксфорд-стрит. — Лондон? Или сразу Штаты? Давно хотел язык подтянуть.

— Нет. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. Но не с холодом, а с отчаянием. В его взгляде читалось страшное понимание: я был не просто «слабым звеном», я был его открытой раной. Он видел во мне даже не проблему, а свою главную, смертельную уязвимость — единственную точку, куда его можно ударить так, чтобы он не встал.

— В Европе тебя найдут быстрее, чем здесь. За границей у этих людей руки развязаны еще больше. Ты едешь в место, где тебя никто не будет искать. Потому что никто в здравом уме не поверит, что мой сын может там оказаться. Макар молча положил на стол передо мной потертую кожаную папку и обычный металлический ключ с дешевым пластиковым брелоком.

— Куда? — я сглотнул, глядя на этот обшарпанный ключ, который никак не монтировался с моей жизнью. — В Серпухов, — припечатал отец.

— За сто километров от МКАДа. Слово прозвучало в этом кабинете как грязное ругательство. Я моргнул, уверенный, что ослышался.

— В Серпухов? Пап, ты сейчас серьезно? Это же заповедник гопников и тоски. Я там сдохну от скуки через неделю. — Зато останешься живым, — отрезал отец.

— Поживешь у тетки Клавдии. Меня передернуло. Тетка Клава. Это значило хрущевку. Тесноту, скрипучие полы и тот неистребимый запах жареного лука и дешевого мыла, который въедается в одежду намертво. Запах убогой жизни, от которой я был надежно отгорожен нулями на отцовских счетах.

— Ты шутишь? — голос предательски дрогнул.

— Ты хочешь засунуть меня в панельную «двушку»? К тетке с ее коврами на стенах? Я резко вскочил, задев локтем тяжелую малахитовую подставку на столе. Дорогая перьевая ручка со звоном покатилась по полированному дереву.

— Да лучше в бункер! Запри меня на конспиративной квартире, сними закрытую базу отдыха с охраной по периметру! Но не в эту нищету, пап!

— Дыра — это именно то, что нам нужно, — вмешался Макар. Его спокойный голос действовал как ледяной душ.— В Москве у них прикормлен каждый второй мент, каждая уборщица в вашем любимом клубе и половина нашей же наружки. Этот город простреливается насквозь. Вас продадут быстрее, чем вы успеете допить свой эспрессо. Вы слишком заметны, Демьян Николаевич. А Серпухов — это слепая зона. Грязная панелька, заводской район. Никому в голову не придет искать наследника империи Северского среди пролетариата. Там вы станете невидимкой.

Ведь вы этого достойны

POV: Полина

*«Tefal. Ты всегда думаешь о нас»*

Утро понедельника в конце ноября девяносто девятого напоминало личное оскорбление. За окном — непроглядная муть, настоящая чёрная дыра. В ней тонули мокрые ветки тополей и надежды на светлое будущее. Одинокий фонарь у подъезда светил так тускло, словно работал на честном слове и одной окислившейся батарейке. Ветер швырял в стекло ледяную крупу, старая рама жалобно скрипела, но держала оборону.

Я лежала под двумя одеялами, забаррикадировавшись от реальности, и малодушно торговалась с судьбой. Ну, пожалуйста. Пусть отменят понедельники. Пусть объявят карантин по случаю эпидемии лени. Пусть инопланетяне захватят этот город, лишь бы мне не пришлось высовывать нос из теплого кокона. Но будильник, пластмассовый китайский уродец кислотно-зеленого цвета, был безжалостен. Его писк сверлил мозг, не оставляя шансов на спасение.

6:30.

Пора. Я рывком откинула одеяло и тут же пожалела об этом. Холод мгновенно вцепился в плечи, пополз мурашками по спине. Батареи в моей хрущевке на третьем этаже грели с таким же энтузиазмом, с каким я собиралась сегодня в школу — то есть были едва теплыми. ЖКХ в нашем городе, похоже, считало, что закаливание — лучший путь к здоровью нации. На кухне, шаркая шерстяными носками по ледяному линолеуму, я первым делом щелкнула кнопкой чайника. Тот самый, белый, пластиковый, с гордой надписью: *«Tefal»*, который, судя по рекламе, всегда думает о нас.

— Ага, конечно, — пробормотала я, глядя, как закипает вода. — Если бы ты обо мне думал, ты бы превратился в камин. Или в билет до Сочи. Или хотя бы в мужика, который починит эти чертовы окна. Пока чайник набирал обороты, готовясь к взлету, я прижалась поясницей к подоконнику и посмотрела во двор. Темнота, грязь, лужи, покрытые тонкой коркой льда. Серый город, серые будни. Мне двадцать один год. Я на пятом курсе филфака. И сегодня — день моего личного эшафота. Педагогическая практика.

Слово «учительница» звучало гордо только в советских фильмах, где все ходили с просветленными лицами. В реальности же это означало подъем в шесть утра, нищенскую ставку (пусть я пока и практикантка, но перспективы видела ясно) и тридцать подростков, которым литература нужна примерно так же, как собаке пятая нога. Одиннадцатый класс. Почти мои ровесники. Разница в три-четыре года — это ничто. Они будут смотреть на меня, оценивать, искать слабые места. А я должна буду стоять у доски, вещать про «лишних людей» и делать вид, что я здесь власть. Желудок скрутило спазмом.

То ли от голода, то ли от нервов. А может, от воспоминаний о вчерашнем вечере. Артур. Я налила кипяток в чашку, бросила пакетик «Липтона» и зажмурилась. Вчерашнее свидание всплыло в памяти яркими, неприятными вспышками, перебивая вкус дешевого чая. Зачем я вообще согласилась? Наверное, от безысходности. Или от того, что в нашем захолустье отказать Артуру Волкову — это поступок, граничащий с самоубийством.

«Король» района. Владелец автосервисов, ларьков и, по слухам, половины местного рынка. Тридцать лет, кожаная куртка, золотая цепь толщиной с палец и манеры хозяина жизни.

— Полиночка, ты же понимаешь, такие девушки не должны ходить пешком, — его голос, низкий, с хрипотцой, до сих пор звучал в ушах. Ресторан «Олимп» — лучшее, что было в нашем городе. Салаты с майонезом, живая музыка (шансон вперемешку с Аллегровой) и контингент в малиновых пиджаках. Артур заказал всё самое дорогое, подливал мне вино и смотрел. Вот этот взгляд… Он смотрел не на мое лицо. Он смотрел на меня как на дорогую вещь, которую собирается купить. Оценивал обивку, проверял ходовую часть. Его тяжелая ладонь накрыла мою руку на столе, и мне захотелось выдернуть пальцы, вытереть их салфеткой. Но я сидела, улыбалась натянутой, вежливой улыбкой и кивала.

— Ты, Полин, училка будущая, да? — усмехнулся он, поигрывая бокалом. — Это хорошо. Интеллигенция. Мне нравятся умные. Будешь моих пацанов грамоте учить, а то они только цифры на счетчике читать умеют.

Он не шутил. Он уже распланировал мою жизнь. Сейчас — цветы и ресторан, завтра — его постель, послезавтра — золотая клетка, где я буду сидеть и ждать его с «деловых встреч». Когда он подвез меня к дому на своем огромном черном джипе, я выскочила из салона пулей.

— Спасибо за вечер, Артур! Я побежала, завтра рано вставать!

— Полин, — он не стал меня удерживать, только опустил стекло. — Я не люблю, когда бегают. Я люблю, когда сами приходят. Подумай.

Я взбежала на свой третий этаж, трясущимися руками открыла дверь и захлопнула её на все замки. Сердце колотилось где-то в горле. Меня трясло от омерзения и страха. Хотелось смыть с себя этот вечер, этот запах его дорогого, тяжелого одеколона, этот липкий взгляд. Я сразу пошла в душ. Стояла под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, пытаясь вернуть себе ощущение чистоты. Вышла, замотанная в махровое полотенце, с мокрыми волосами, распаренная, всё еще взвинченная. И тут в дверь позвонили.

Звонок был не просто настойчивый — кто-то вдавил кнопку и держал её несколько секунд, не отпуская, словно хотел сжечь проводку. А потом еще и грохнул кулаком по косяку — тяжело, властно. У меня внутри всё оборвалось, а следом вскипела ледяная ярость.

«Артур», — мелькнула мысль. — «Он вернулся. Решил не ждать, пока я "подумаю". Ну уж нет».

Страх исчез, вытесненный злостью. Я не стала спрашивать «кто там», не стала смотреть в глазок. Я просто рванула замки — один, второй — и распахнула дверь настежь, готовая выплюнуть ему в лицо всё, что думаю.

— Артур, я, кажется, просила закончить на сегодня наше общен... — начала я с порога, набирая воздух в легкие. И осеклась. На площадке стоял не Артур. Парень. Высокий, темноволосый. На плечах — расстегнутое пальто,полы которого сбились, будто он только что бежал марафон. Под ним — темный свитер, сбившийся, словно натянутый впопыхах. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Но смотрел он не мне в лицо. Его взгляд, тяжелый и какой-то слишком прямой, скользнул по мокрым волосам, по ключицам и нагло сполз ниже. Замер на секунду где-то в районе узла полотенца на моей груди. Меня обдало жаром. Не от стыда — от злости. Снова. Опять меня оценивают, как кусок мяса на витрине, только теперь еще и на пороге собственной квартиры, пока я стою практически голая.

Иногда лучше жевать, чем говорить

POV: Демьян

*«Dirol. Свежее дыхание облегчает понимание».*

Утро началось не с кофе, а с осознания того, в какой глубокой заднице я оказался.

Потолок был желтым, с разводами от давнего потопа. Обои в цветочек, отклеивающиеся на стыках. За окном выла сигнализация какой-то «девятки», и этот звук идеально ложился на саундтрек моей новой жизни.

Я сел на продавленном диване, который служил мне кроватью, и потер лицо.

Восемнадцать лет. Второй курс МГИМО. Перспективы, стажировка в Лондоне, планы на жизнь... Всё это осталось там, в Москве, в закрытом элитном поселке и аудиториях на Вернадского. А я здесь.

Я встал, поморщился от холода — пол был ледяным.

Тетка Клава вчера уехала на скорой. Перелом со смещением. Паршиво вышло. Я рассчитывал на тихую жизнь с глуховатой родственницей, а теперь остался один в чужой квартире. Впрочем, может, оно и к лучшему. Никто не будет лезть с вопросами.

На кухне было пусто и тоскливо. На плите сиротливо чернела сковородка с остатками вчерашнего ужина. Жареная картошка, застывшая в масле, выглядела так же безнадежно, как и мое положение.

Я открыл холодильник. Мышь не повесилась, но явно подумывала об эмиграции. Банка консервов, половина батона и засохший сыр.

Аппетита не было.

Я достал из кармана джинсов пачку «Дирола». Закинул две подушечки в рот.

*«Свежее дыхание облегчает понимание»*, — вещала реклама из каждого утюга. Ну-ну. Посмотрим, как оно облегчит понимание с местной фауной.

Сборы были быстрыми.

Я вытащил из спортивной сумки то, что Макар называл «камуфляжем». Обычные темные джинсы, черный свитер крупной вязки, простая куртка. Никаких лейблов, ничего, что выдавало бы деньги.

Зеркало в прихожей показало мне высокого, мрачного, но чертовски привлекательного парня с модной стрижкой. Взгляд человека, который не будет терпеть и секунды чужой наглости.

— Улыбнись, Северский, — сказал я себе. — Ты теперь школьник. Простой парень с рабочей окраины.

Выходя из квартиры, я бросил взгляд на лестницу, ведущую на третий этаж.

Соседка.

Вчерашняя сцена всплыла в памяти неожиданно ярко.

Полотенце, сбивающееся на груди. Капли воды на ключицах. И глаза — огромные, испуганные, но с чертовщинкой.

Усмехнулся. Дерзкая. Мне такие нравятся. В Москве девицы вешались на шею сами, стоило им узнать фамилию отца.

А эта... эта смотрела свысока.

Жаль, что она мне не по зубам сейчас. Я здесь инкогнито. Любые связи — риск. Да и кто она? Студентка, наверное. Или молодая жена какого-нибудь местного бандита. Судя по тому, что я слышал вчера про «Артура», у неё там всё сложно.

Ладно. Пора в ад. То есть в школу.

Улица встретила меня серым небом и пронизывающим ветром. Город просыпался тяжело, как похмелья. Люди на остановке жались друг к другу, маршрутки набивались битком.

Я пошел пешком. Тут недалеко, минут пятнадцать дворами.

Это была ошибка. Или судьба.

Первый «звоночек» прозвенел возле гаражей.

Классика жанра. Узкая тропинка, грязь, кучи мусора. Навстречу — трое.

Кожаные куртки на два размера больше, спортивные штаны «Адидас» (с рынка, естественно), шапки-пидорки, надвинутые на самые брови. Местная «золотая молодежь» — хозяева района. Шпана.

Они шли широко, занимая всю дорожку.

Я не стал сворачивать в грязь. Просто шел прямо, держа темп.

— Опа, — сказал тот, что шел по центру. Прыщавый, с бегающими глазками. — А ты кто такой, спортсмен? Не местный?

Я промолчал. Просто сместился на полкорпуса влево, чтобы пройти мимо.

— Слышь, ты! — Меня попытались схватить за рукав.

Рефлексы сработали быстрее мысли.

Два года самбо и три бокса в элитном клубе не прошли даром.

Я не стал бить. Просто перехватил тянущуюся руку, выкрутил кисть и толкнул. Прыщавый полетел в кучу мокрых картонных коробок.

— Аккуратнее, — спокойно сказал я, даже не вынимая второй руки из кармана. — Скользко.

Остальные двое замерли. В их глазах читался сложный мыслительный процесс: «Наехать или ну его?». Я смотрел на них прямо, не мигая. Взглядом, в котором не было страха. Только усталость и обещание проблем.

— Попутал, братан? — сипло спросил второй.

— Спешу, — бросил я и пошел дальше, не оборачиваясь.

Спиной я чувствовал их взгляды, но никто не рыпнулся. Шакалы нападают только тогда, когда чувствуют жертву. Я жертвой не пах.

Вторая встреча случилась уже на подходе к школе.

Здесь контингент был помладше, но понаглее. Старшеклассники.

Курили за углом школы, гоготали. Когда я проходил мимо ворот, один из них, здоровенный лось в пуховике, специально выставил плечо, чтобы меня задеть.

— Эй, новенький? Сигареты есть?

Я остановился.

— Не курю.

— А если найду? — Он шагнул ко мне, дыхнув перегаром. С утра. В понедельник. Красавец.

— Dirol хочешь? — Я достал пачку, протянул ему. — Освежает.

Он опешил. Шутка была слишком тонкой для его лобной доли.

Пока он тупил, я спокойно обошел его и направился к крыльцу.

— Ты че, борзый? — донеслось мне в спину.

Я не ответил. Я уже входил в двери школы.

Здание школы номер семь пахло так же, как и все казенные учреждения этой страны — старой краской и хлоркой. На входе сидела вахтерша, похожая на мумию Ленина.

— Сменная обувь! — каркнула она.

Я достал из сумки пакет с туфлями. Переобулся, стоя на одной ноге.

Звонок уже прозвенел, и в коридорах было пусто.

В учительской, куда меня направил Макар (он заранее договорился с директором), меня ждали.

Директор, полный лысоватый мужчина с бегающими глазками, представил меня высокой женщине с прической «гнездо глухаря».

— Зинаида Альбертовна, это наш новый ученик. Северский Демьян. Оформите его в ваш 11 «Б». Мальчик из хорошей семьи, переехал к нам по... семейным обстоятельствам.

Зинаида Альбертовна окинула меня взглядом рентгена. В её глазах я прочитал: «Очередные проблемы, испорченная статистика».

Вы всё ещё кипятите?

POV: Полина

*«Maggi. Горячая кружка!»*

Я сидела на своей крошечной кухне, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем, и смотрела в одну точку на выцветших обоях. Первый рабочий день закончился. Я выжила. Но чувствовала себя так, будто меня переехал асфальтоукладчик, потом сдал назад и переехал еще раз — для верности.

В квартире пахло домом. Мама, святая женщина, умудрилась приехать ко мне на автобусе с другого конца города, пока я была в школе. У нее был свой ключ на случай «мало ли что». Она прибралась, помыла посуду и, главное, оставила на плите огромную кастрюлю с супом, укутанную в старое полотенце. Настоящим, наваристым, с фрикадельками и зеленью.

Рядом лежала записка: *«Полюшка, ты совсем исхудала со своими книжками. Поешь нормально! Не трави желудок этой химией! Целую, мама».*

Рядом с запиской сиротливо стояла желтая упаковка супа *«Maggi. Горячая кружка»* — мой обычный студенческий ужин. Мама демонстративно отодвинула её на самый край стола.

Я вяло улыбнулась. Суп — это прекрасно. Но даже мамин кулинарный шедевр не мог перебить горечь моего педагогического фиаско.

Точнее, не фиаско. Хуже.

Это был нокаут.

В голове до сих пор, как заезженная кассета, крутился третий урок. Одиннадцатый «Б». Литература.

Федор Михайлович Достоевский. «Преступление и наказание».

Когда я вошла в класс и увидела *его* — парня с лестничной площадки, который ночью разглядывал меня, пока я стояла в одном полотенце, а теперь сидел за задней партой, лениво вытянув длинные ноги, — у меня душа ушла в пятки. Северский Демьян, как выяснилось позже.

И зачем я только вызвала его к доске?

Могла ведь поднять кого угодно. Но меня словно магнитом потянуло к этому наглому взгляду. Он раздражал меня, задевал за живое своей самоуверенностью и, если быть до конца честной, пугающе интриговал.

Я решила держать лицо. Я — учитель. У меня конспект, методичка и база знаний. Я спряталась за сухими академическими фразами, как за щитом, вещая про христианское смирение Сонечки Мармеладовой, про ее великую жертву ради семьи и спасение души Раскольникова.

Класс откровенно скучал. Кто-то рисовал в тетради, кто-то перешептывался на задних партах.

Но стоило Северскому выйти к доске, как всё изменилось. Спокойным, низким голосом, с легкой хрипотцой, от которой по спине пробежал неприятный холодок, он буквально разнес идею святого самопожертвования.

— Какая жертва, Полина Сергеевна? — снисходительно спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Это голый прагматизм. Соня — отличный антикризисный менеджер в семье маргиналов. Провела ревизию, поняла, что продавать нечего, кроме себя, и вышла на рынок. Жестко, цинично, зато эффективно. Спрос рождает предложение.

От его слов класс внезапно встрепенулся. Все мгновенно затихли, а потом из-за нашей дуэли вдруг так втянулись в урок, как не слушали ни одного учителя.

А я стояла у доски и чувствовала, как пылают щеки. Не потому, что он дерзил. А потому, что в его недетском, жестоком разборе была суровая правда нашей сегодняшней жизни, против которой мои книжные идеалы не работали. И сказать по существу мне было абсолютно нечего.

Мое самобичевание прервал телефонный звонок. Резкий, дребезжащий звук старого аппарата заставил вздрогнуть, я подорвалась с табуретки, чуть не разлив чай.

— Алло?

— Полина! Полюшка! — голос Клавдии Петровны прорывался сквозь жуткий треск. — Слышишь меня?! Это я! С мобильного звоню!

Я едва не выронила трубку.

— С какого мобильного?

— Да Ленка-медсестра дала! Аппарат как кирпич, тяжеленный, килограмм весит, еще и антенна длиннющая в глаз тычет! Я ей за минуту пятьдесят рублей отдала, сумасшедшие деньги, грабеж средь бела дня! Так что не перебивай, слушай!

Я машинально прикинула в уме. Пятьдесят рублей. Ни фига себе расценочки! Да это же пара новых итальянских колготок или свежий выпуск «Космополитена» плюс «Сникерс» на сдачу!

Клавдия Петровна явно находилась на грани отчаяния, раз пошла на такие траты.

— Господи, Клавдия Петровна, как вы?

— В травматологии! На вытяжке валяюсь! Нога на растяжке висит, боль адская, пошевелиться не могу, утка под кроватью! — затараторила соседка, явно физически ощущая, как с каждой секундой утекают ее кровные. — Перелом со смещением. Непонятно, сколько времени проваляюсь тут! Дёмка там один! — продолжала причитать она. — Кроме кипятка ничего сообразить не может! Поленька, спасай! Помоги ему, пожалуйста!

— А в чем помощь-то? — удивилась я. — Вроде он не похож на беспомощного. Уж бутерброд себе как-нибудь отрежет.

— Да какой бутерброд! Отнеси ему хоть тарелку супа, а? Спустись, покорми мальчика хоть чем-нибудь горячим, с голоду же помрет! Христом богом прошу! Выпишут — сочтемся! Алло? Алло!

В трубке возмущенно пискнуло, хрюкнуло, и пошли короткие гудки. Вот тебе и новые технологии!

Я медленно опустила трубку на рычаг.

Судьба — дама с исключительно извращенным чувством юмора. Только что этот самоуверенный нахал виртуозно размазал меня по доске фактами, выставив полной дурой перед всем одиннадцатым классом, а теперь я должна идти к нему с гуманитарной миссией? Я вернулась на кухню и критически оглядела кастрюлю с маминым супом.

Пять литров наваристого бульона против моей уязвленной гордости.

Ладно! Суп — это просто суп, которым я могу поделиться и помочь соседке перестать волноваться.

Но в чем нести? Не в тарелке же по лестнице балансировать. Пошарив в нижнем шкафчике, я выудила идеальную тару — литровую стеклянную банку из-под маринованных огурцов. Сполоснула её под краном и половником щедро налила наваристого супа. Плотно закрутила жестяную крышку. Выглядело это максимально по-дурацки, зато надежно.

В идеале, конечно, дополнительно плеснуть бы ему в тарелку слабительного. А в солонку крысиного яда подсыпать. Чтоб уж наверняка сбить эту непробиваемую спесь.

В прихожей машинально глянула в зеркало. Из мутного стекла на меня смотрела бледная девица с тенями под глазами.