Внешняя ученица из секты Белых Облаков

Глава 1. Внешняя ученица

Я умерла в пятницу вечером. Поскользнулась в ванной— банально, глупо, обидно до слёз – и открыла глаза здесь. В чужом теле и в другом мире. И теперь жила жизнью, которая, если верить памяти этого тела, была «не сахар» и до моего появления.

Меня звали Лю Ци.

Шестнадцать лет, внешняя ученица секты Белого Облака. Духовные корни были на уровне «лучше, чем совсем ничего, но ненамного». Родом из деревни, которую я никогда не видела, но помнила обрывками, которые иногда всплывали— пыльная дорога, вечно голодные братья, мать с усталыми глазами, и день, когда пришёл заклинатель из секты и сказал, что у девочки есть задатки.

Задатки. Надо же.

Я к тому моменту уже разобралась, что это значит на практике: задатки — это достаточно, чтобы тебя взяли. И недостаточно, чтобы тебя уважали. Но родители были рады избавиться от лишнего рта, они уже посматривали, как бы побыстрее избавиться от ненужной дочери, поэтому предложение заклинателя было воспринято с радостью.

Правила в секте оказались простыми и жестокими, как большинство правил, которые придумывают те, кому не нужно по ним жить.

Внутренние ученики — это те, кто прошёл отбор, показали способности, получили личного наставника и доступ к нормальным техникам культивации. Они носили белые одеяния с синей каймой, жили в отдельных просторных павильонах и не заботились о многих вещах.

Внешние ученики — это мы в серых одеяниях из грубой ткани. Мы носили воду, пропалывали грядки с духовными травами, чистили конюшни, где стояли духовные скакуны внутренних учеников — существа высокомерные и норовистые, очень похожие на своих хозяев. Мы вставали рано утром и ложились после заката.

У нас есть час в день на собственную практику — один час, в котором нужно уместить медитацию, работу с духовными корнями и хоть какой-то прогресс в технике.

Один час.

Я понимала, что система была устроена так, чтобы внешние ученики всегда оставались внешними.

Теоретически шанс был. Можно было попасть в поле зрения кого-то из наставников и получить благосклонность. Можно было показать выдающийся результат на внутренних испытаниях, которые проходили раз в год. Можно было делать маленькие успехи и надеяться, что когда-нибудь эти маленькие успехи станут чем-то большим.

Большинство так и оставались внешними учениками. Часть из них уходили через два-три года — обратно в деревни, чуть крепче физически, на шаг ближе к культивации. И на этом все.

Я не собиралась уходить. Мне некуда было уходить.

Я видела, что происходит со смертными снаружи этих гор. Видела однажды, в первый месяц, когда нас гоняли на заготовку дров в нижний лес, как два заклинателя из соседней секты устраивали поединок прямо над деревней у подножия горы. Красиво дрались — молнии, щиты, быстрые движения, от которых захватывало дух. Я бы любовалась, если бы не видела, что происходило внизу.

Одна из молний ушла в сторону. Попала в крышу дома. Дом загорелся.

Заклинатели этого не заметили. Или заметили — и не остановились. Поединок продолжался ещё некоторое время. Когда они наконец разошлись, жители деревни тушили пожар. В итоге – двое погибших и еще четверо с серьезными ожогами.

Я стояла и смотрела на дым, и тогда ясно поняла одно: в этом мире есть две категории людей. И граница между ними — это не деньги, не ум, а духовная сила. И пока у тебя её нет — ты ничем не лучше муравья.

Значит, нужна сила.

А пока её нет — нужно быть незаметной.

Я носила воду. Два огромных деревянных чана, подвешенных на коромысло. Тропинка вела в гору - три ли туда и три ли обратно. Пять ходок до завтрака. Первые три ходки с водой я обычно делала молча и почти во сне. К четвёртой — просыпалась. К пятой — становилась почти человеком.

Утреннее небо над горой было красивым — нужно отдать этому миру должное. Розовое, с прожилками золота там, где солнце ещё только появлялось над горизонтом. Где-то высоко, так высоко, что казались не больше птиц, парили внутренние ученики в своих белоснежных одеяниях. Главное, не думать о том, что один из них в любой момент может случайно выронить духовный разряд прямо на мою голову.

Наставник Чжоу Дэ был из тех людей, которые видят недостатки с расстояния ста шагов, а достоинства — никогда. Высокий, худой, с лицом человека, который жуёт что-то кислое уже лет сорок и успел к этому привыкнуть. Наставник по базовым техникам внешних учеников — должность, которую он явно считал унижением и которую нёс с видом мученика.

Он не любил вообще никого: ни внешних учеников (считал их бесполезным балластом), ни внутренних (находил их самодовольными бездарями), ни коллег-наставников (полагал их завистливыми ничтожествами). Весь мир существовал в его глазах как одно большое разочарование.

Но меня он невзлюбил как-то особенно.

Первый раз — на утреннем построении, когда я стояла чуть не так. Второй раз — когда я держала коромысло чуть не под тем углом. Третий раз — когда я правильно выполнила упражнение для духовных корней, и он нашёл к чему придраться в самом темпе дыхания.

— Лю Ци, — говорил он, и уже в том, как он произносил моё имя, было что-то, от чего хотелось немедленно исчезнуть, — твоя стойка напоминает мне тростник в бурю. Только тростник хотя бы возвращается в исходное положение.

Ученики вокруг старались не смотреть в мою сторону.

Я выпрямлялась. Держала лицо. Кланялась и благодарила.

Внутри у меня в такие моменты происходило нечто бурное и многословное — что-то на трёх языках сразу, с богатым ассортиментом выражений, которые в приличном обществе не употребляют. Если бы я дала волю этому внутреннему монологу вслух — думаю, наставник Чжоу Дэ сильно бы удивился.

Но было одно большое «но». Если меня выгонят из секты — куда я пойду? Обратно в деревню, которую не знаю, к семье, которой не нужна, где над головой будут устраивать поединки те, кому нет до меня никакого дела? Нет уж.

Я улыбалась. Молчала. Кланялась ещё раз, потому что все любят, когда им кланяются.