Во мне дракон

ГЛАВА 1: ЗИМНИЙ ЛЕС

Когда умер последний дракон, весна перестала приходить.

Горная долина жила тем, что император-дракон растапливал льды на горных хребтах потоками огня, и тёплые потоки кристальной воды наполняли жизнью всё вокруг. Эйра еще помнила те времена – смутно, как сон. Помнила запах мокрой земли, сладкий аромат первых цветов, тепло солнца на коже. Это было так давно, что казалось выдумкой.

Уже двадцать лет снег не таял, и ледники спускались с гор всё ниже и ниже, пожирая ближайшие леса и поля. Люди стали забывать, как выглядит зелёная трава. Но Эйра помнила. Помнила, и эта память жгла острее любого мороза.

Она стояла по колено в снегу и осторожно копала мёрзлую землю у старого дуба. Посиневшие пальцы в ветхих перчатках прикасались к корням могучего дерева. Холод въедался в кости, превращая руки в чужие, непослушные палки. Где-то здесь, под слоем наледи и прошлогодней листвы, должен прятаться морозник — редкое растение, которым можно сбить жар. А жар у бабушки держался уже третий день. Знахарские припарки не помогали.

«Если я не найду морозник до заката, — сжималось сердце Эйры, — бабушка может умереть. Завтра мне исполнится двадцать, и жизнь изменится навсегда».

Она ещё не представляла, как именно, но предчувствие чего-то большого и важного не покидало её ни на минуту. Оно жило где-то под рёбрами, тёплым, пульсирующим комком. И она не хотела, чтобы этим большим стала смерть бабушки.

Морозный ветер трепал полы её старого плаща, забираясь под ткань ледяными пальцами. Когда-то он имел сочный зелёный цвет, как у весенней травы. Однако годы стирки и грубой починки превратили одеяние девушки в нечто бесформенное и серое — как сама зима. Медовые волосы Эйры были впопыхах коротко острижены, отчего её причёска порой казалась рваной и такой же бесформенной, как плащ.

Она не могла позволить себе роскошь длинных вьющихся волос, которыми обладала от рождения. Бабушка настояла на этом, когда начала обучать внучку ремеслу знахарки. «Золотые кудри привлекают взгляды, а знахарка должна быть незаметной, как тень», — говорила старуха. Эйра тогда плакала, глядя, как её волосы — единственная красота, что у неё была — падают на пол тяжёлыми прядями. Теперь они отросли чуть ниже ушей, непослушные и всклокоченные.

Эйра с раздражением сдувала выбившуюся прядь с лица и продолжала копать мёрзлую землю, шепча про себя заклинание-молитву.

— Должен быть здесь. Бабушка сказала — под старым дубом, с северной стороны.

Пальцы наткнулись на твёрдое. Эйра замерла, боясь поверить. Неужто нашла? Сердце забилось сильнее. Чтобы не повредить ценный корень, она продолжила копать с большей осторожностью, почти нежностью — как будто касалась чего-то живого.

— Нашла! — победно прошептала она, и голос её дрогнул от облегчения.

Эйра аккуратно извлекла узловатый чёрный корень. Морозник. Настоящий. Размером с кулак, намного больший, чем она надеялась. Драгоценность. Спасение. Она заботливо завернула сокровище в приготовленную заранее тряпицу, прижала к груди на мгновение — словно благодаря, — а затем сунула в кожаную суму на поясе.

С облегчением выпрямив затёкшую спину, она потянулась, чувствуя, как позвонки хрустят один за другим. Теперь нужно возвращаться через лес. Для этого требовались новые силы.

В лесу стояла мёртвая тишина — плотная, давящая, словно сам воздух замёрз. Ни птиц, ни зверей. Только голые ветви, скованные льдом, и снег. Бесконечный снег кругом, стирающий все краски мира до белого безмолвия.

Раньше здесь росли цветы, вдруг вспомнила Эйра. Жёлтые, яркие, пахнущие мёдом и солнцем. Как же они назывались? Кажется, одуванчики. Она помнила их вкус — горьковатый млечный сок, который они с матерью пробовали когда-то, смеясь. Сегодня сквозь мёрзлую землю не пробивались даже сорняки. Воспоминание кольнуло болью где-то в груди.

— Эй! Эйра!

Она вздрогнула и обернулась, словно проснувшись. Высоко поднимая ноги в грубых кожаных сапогах, к ней приближался Тайрон. Высокий, широкоплечий, с копной тёмных волос, которые припорошило снегом, он был похож на сказочного принца или лесного бога из старых сказок. За плечом чернело самодельное копьё, а из потрёпанного рюкзака торчал огромный рыбий хвост.

При виде Тайрона что-то в груди Эйры распустилось — тёплым цветком, неожиданным и сладким. Несмотря на усталость и страх за бабушку, её губы сами растянулись в улыбке. Что-то внутри неё — не в сердце, глубже, в самом животе — откликнулось на его присутствие. Словно тлеющий уголёк вспыхнул ярче, согревая изнутри.

— Поймал? — крикнула она, и голос её прозвучал звонче, чем она ожидала.

— Трёх, — Тайрон подходил ближе, и с каждым его шагом тепло в груди Эйры разливалось шире. Шрам на его левой щеке — след медвежьих когтей — исказился в усмешке. — Одну оставлю вам, две — Миллерам. У них трое детей, а глава семьи уже с неделю с кашлем.

Эйра одобрительно закивала. Миллеры жили на краю деревни, в полуразвалившейся хижине. Муж-дровосек свалился с лихорадкой, а беременная четвёртым жена еле-еле справлялась с детьми. Эйра навещала их, когда могла, приносила отвары от кашля. Тайрон помогал украденной рыбой.

Он крал из сетей торговца, с которым подрался два года назад. Торговец монополизировал всю рыбу в округе, продавал её втридорога. Обычным людям было запрещено рыбачить. «Так повелел канцлер». Тайрон плевал на запреты. Рыбачил ночами и раздавал весь улов голодающим. Торговец об этом знал, но связываться с Тайроном не решался. Парень был здоров, силён, и за него стояло полдеревни.

В этом была вся суть Тайрона — бунтарь с добрым сердцем. И Эйра любила его именно за это.

— Как бабушка? — поинтересовался Тайрон. Он был намного выше Эйры, и ей приходилось задирать подбородок, чтобы посмотреть ему в глаза. Она любила это ощущение — свою маленькость рядом с ним, его защищённость.

— Плохо, — призналась Эйра, и голос предательски дрогнул. — Жар никак не спадает. Но я нашла морозник. Должен помочь.

ГЛАВА 2: ДАР БАБУШКИ

Эйра не спала всю ночь.

Ворочалась на узкой кровати в своей мансарде до самого утра, прислушиваясь к завыванию ветра за окном и к собственному сердцу, которое билось так громко, будто пыталось вырваться из груди. В голове крутились обрывки мыслей: Тайрон… венчание… Гера… и тот странный рык, что прозвучал в полночь — глубокий, гулкий, зовущий. Он всё ещё жил где-то внутри неё, как отзвук грозы в горах.

Тёмное пятно на потолке расплывалось перед её взглядом, превращаясь то в драконий силуэт, то в лицо Тайрона, то в насмешливую улыбку Геры. Эйра зажмурилась, но образы не исчезали, плясали хороводом в черноте за веками.

Она вспомнила, как три года назад провожала Геру в столицу. Подруга стояла у кареты в новом дорожном платье цвета спелой вишни, её волосы были собраны в сложную причёску, а на шее поблёскивало серебряное ожерелье. Платье облегало пышные формы так умело, что казалось, будто каждый изгиб тела создан искусными руками портного специально для того, чтобы свести мужчин с ума.

Эйра тогда надела своё единственное чистое платье — выцветшее, заштопанное на локтях, пахнущее дымом от очага. Рядом с Герой она выглядела как воробей рядом с павлином.

— Я вернусь, — сказала Гера, целуя Эйру в щёку, и в этом поцелуе было что-то снисходительное, почти жалостливое. — И всё будет как прежде.

Но что-то в её глазах говорило об обратном. Эйра видела это прощание во всех деталях, словно прошло не три года, а три часа. Память-шулер предательски вытаскивала самые болезненные воспоминания именно в такие ночи, когда нужно спать и набираться сил.

Последний долгий взгляд Геры на Тайрона через окно кареты. Взгляд, полный невысказанных слов, обещаний и сожалений. Взгляд женщины, которая знает себе цену и знает, чего хочет. И то, как Тайрон отвернулся, скрестив руки на груди, будто отгораживаясь от этого взгляда. Но Эйра видела — видела, как дрогнули его плечи, как сжались челюсти, как что-то мелькнуло в глазах, прежде чем он спрятал это за маской безразличия.

«Она любила его», — поняла Эйра тогда. «И, может быть, любит до сих пор. А он? Что чувствовал он?»

А что, если завтра Гера вернётся? Что, если постучит в дверь башни именно в ту минуту, когда Эйра будет лежать под Тайроном, голая и беззащитная, с распущенными волосами и открытыми бёдрами? Что, если скажет медовым голосом: «Извини, Эйра, но он всегда был моим»?

Сердце сжалось так больно, что Эйра села на кровати, обхватив грудь руками. Под ладонями груди — маленькие, девичьи — казались ещё меньше, ещё незначительнее.

«Хватит! Хватит себя накручивать! Тайрон выбрал тебя. Не её. Тебя!»

Но внутренний голос — тот самый, что шептал ей все эти годы, что она недостаточно хороша, недостаточно красива, недостаточно умна — не умолкал.

"Он выбрал тебя, только потому что Гера уехала, и все остальные девицы на 40 миль вокруг либо слишком молоды, либо вдовы. И если бы Гера осталась…"

— Заткнись, — прошептала Эйра в темноту.

Голос замолчал.

И в тишине вернулось странное, томительное ощущение меж бёдер, которое не проходило с тех пор, как она услышала драконий рык. Словно что-то внутри неё проснулось и теперь требовало… чего? Прикосновений? Близости? Самого Тайрона?

Эйра непроизвольно сжала бёдра, и волна горячей дрожи прокатилась вверх по животу, к груди. Соски под тканью рубахи стали чувствительными, почти болезненно-острыми. Она провела ладонью по ключицам — медленно, будто проверяя, на месте ли кожа, — и вздрогнула от собственного прикосновения.

«Что это? Что со мной происходит?»

Тело словно жило своей жизнью, откликаясь на воспоминания о Тайроне волнами жара. Она вспомнила, как его ладонь лежала на её щеке сегодня днём. Как его дыхание касалось её губ. Как его глаза смотрели — тёмные, глубокие, полные чего-то, что заставляло её внутренности сжиматься сладкой судорогой.

«Завтра он войдёт в меня», — подумала она, и от этой мысли между бёдер стало ещё влажнее, ещё горячее.

Она никогда не касалась себя там. Бабушка говорила, что это грех. Что женщина должна хранить себя для мужа. Но сейчас, в темноте, когда никто не видел, рука сама скользнула вниз, под одеяло, к тому месту, которое пульсировало требовательно и настойчиво.

Пальцы коснулись влажной плоти — осторожно, почти испуганно.

Эйра ахнула — коротко, прерывисто — и зажала рот свободной рукой.

Это было… странно. Непривычно. Но почему-то так хорошо, что дыхание сбилось окончательно.

«Грех», — шептал внутренний голос.

«Но завтра Тайрон коснётся меня там. Разве не лучше узнать своё тело сейчас, чем позволить ему увидеть мою неопытность?»

Пальцы двигались медленно, неуверенно, исследуя незнакомую территорию. Влажно. Горячо. Где-то там, в глубине, что-то пульсировало в такт сердцебиению. Эйра осторожно надавила — и тело выгнулось дугой, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, связывающую её лоно с самым сердцем.

«Боже…»

Она больше не могла остановиться.

Рука двигалась быстрее, увереннее. Волны накатывали одна за другой — всё сильнее, всё острее. В голове не осталось места ни для Геры, ни для сомнений, ни для страха. Только это — тело, плоть, жар, который разливался от лона по всему телу, до кончиков пальцев.

Эйра кусала подушку, чтобы не застонать вслух. Бёдра двигались сами, навстречу собственной руке, требуя большего, глубже, сильнее. Где-то внутри, в самой глубине, наматывалась тугая пружина — всё туже, туже, невыносимо…

И вдруг — взорвалась.

Волна накрыла её с головой. Тело содрогнулось, выгнулось, замерло в сладкой агонии. Эйра застонала в подушку — долго, протяжно, не своим голосом.

ГЛАВА 3: ПЛАМЯ В КРОВИ

Башня молчала.
Не так, как молчит пустая комната, а как молчит человек, который давно решил, что говорить больше не о чем.

Эйра стояла на пороге, сжимая кожаную суму, и слушала, как ветер свистит в щелях меж камней. Запах пыли щекотал ноздри — старой, мёртвой пыли, той, что оседает на вещах, которых никто не касался годами. Под ним — воск от давно сгоревших свечей, прелая солома, что-то ещё. Древнее. Магическое.

Она ухватила фиал просунув руку внутрь сумы. Он был тёплым. Не просто тёплым — живым. Как будто внутри кто-то медленно, очень медленно поворачивался во сне. Будто сила в нем почувствовала что скоро её выпустят на свободу, скоро всё изменится.

*Драконья кровь не остывает*, — сказала бабушка вчера, протягивая стеклянный пузырёк. — *Даже через двадцать лет. Даже через век. Пока жив тот, кому она предназначена.*

Эйра шагнула внутрь. Дверь за спиной захлопнулась сама — от сквозняка, но звук был как приговор.

Винтовая лестница вилась вверх, ступени осыпались по краям. Эйра поднималась медленно, считая шаги. Двадцать два. Сорок восемь. Семьдесят один.

*Если я споткнусь сейчас*, — думала она, — *фиал разобьётся. И всё закончится, не начавшись.*

На верхнем ярусе было пусто. Вчера она мыла здесь пол — скребла камень песком, пока пальцы не заболели. Хотелось, чтобы было чисто. Чтобы... ну, чтобы всё было правильно. Сегодня пол высох, посветлел. Только в углу ещё темнело влажное пятно.

Очаг посередине — каменная чаша, заполненная старыми досками и пучками сухого мха. Рядом, на полу, круг из соли, который Эйра начертила утром. Бабушка научила её — для защиты, для ритуалов, для того, чтобы магия не вышла за границы дозволенного.

Эйра опустилась на колени, достала из сумы всё, что принесла:

— Фиал с кровью.
— Нож. Старый, с костяной рукоятью, которым бабушка резала травы.
— Два браслета из сплетённых трав и конского волоса — для связи.
— Свечу.
— Лоскутное одеяло.

Разложила всё по кругу. Одеяло расстелила в центре — бабушкино, из разноцветных лоскутов, пахнущее лавандой и домом. Зябко повела плечами. Здесь было холодно. Очень холодно. А вдруг это испортит всё? Вдруг когда они... когда он захочет её... она будет дрожать от мороза, а не от страсти?

Глупые мысли. Но они лезли в голову, не давали сосредоточиться.

Зажгла свечу от кремня, трут вспыхнул, пламя дрогнуло. Осветило её лицо — бледное, губы закушены до боли.

*Когда он придёт?*

Эйра посмотрела на окно. Луна поднималась над лесом — полная, белая, как кость. До полуночи оставалось...

Шаги на лестнице.

Она вздрогнула. Обернулась.

Тайрон стоял в дверном проёме.

Плащ сбросил внизу, на нём была только грубая рубаха из домотканого полотна, штаны и сапоги. Волосы растрёпаны от ветра. Щёки красные от мороза. Улыбнулся — той улыбкой, от которой она всегда чувствовала себя чуть красивее, чем была на самом деле.

— Привет, — сказал он тихо.

Она молчала. Просто смотрела. Не могла отвести глаз, потому что если отведёт — всё кончится прямо сейчас.

Он шагнул внутрь. Закрыл дверь. Посмотрел на круг, на вещи, на фиал.

Улыбка медленно сползла.

— Эйра… что это?

Она сглотнула. Горло болело.

— Садись. Нам надо поговорить. Прежде чем… прежде чем мы начнём то, ради чего ты пришёл.

Он опустился на колени напротив неё. Не пересёк соль. Как будто уже знал, что это важно.

— Говори.

И она заговорила. Сбивчиво, путаясь, иногда замолкая, потому что слова жгли язык. Про бабушку. Про кровь. Про то, что зима не кончается уже двадцать лет. Про то, что без дракона они все умрут — тихо, незаметно, как умирают деревья, когда перестаёт идти дождь.

Тайрон слушал. Сначала хмурился. Потом побледнел. Потом глаза стали огромными, как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует.

Когда она замолчала, в башне стало так тихо, что слышно было, как трещит свеча.

— Погоди… — он сглотнул. — То есть… мне правда надо выпить эту дрянь? И я… стану драконом?

Эйра кивнула. Слёзы уже стояли в глазах, но она не дала им упасть.

— Мне страшно. Бабушка говорила — из десяти выживали трое. А если выживешь… можешь потерять лицо. Голос. Себя.

Он смотрел на фиал так, будто тот мог его укусить.

Тайрон побледнел.

— И ты... всё равно хочешь?

— Не хочу. Должна. — Эйра сжала руки в кулаки. — Если мы не остановим зиму, долина вымрёт. Все. Ты, я, Миллеры, все дети... Все.

Тайрон вскочил резко. Так резко, что свеча чуть не опрокинулась.

— Нет! — Голос звенел от ярости. — Хватит! Хватит уже!

Эйра замерла.

— Тайрон...

— Нет! — Он шагал взад-вперёд, как зверь в клетке. Руки сжаты в кулаки. Лицо перекошено. — Я устал! Слышишь? Устал быть тем, кто всё тянет на себе! Я починил крышу Миллерам! Я таскал дрова вдове Кэтрин! Я охотился на волков, чтобы их чёртовы овцы были целы! Я... я...

Голос сорвался. Он остановился у окна, развернулся. Посмотрел на неё — глаза горели.

— Я пришёл сюда не за этим, Эйра. Я пришёл за тобой. За тем, о чём мечтал с пятнадцати лет. За тем, что ты обещала. — Он шагнул к ней. — Я не хочу быть героем. Не хочу спасать мир. Я хочу... я хочу просто любить тебя. Здесь. Сейчас. Пока мы ещё живы.

Эйра опустила голову. Руки упали на колени.

*Он прав*, — пронеслось в голове. — *Конечно, прав. Я эгоистка. Я...*

Тайрон подошёл вплотную. Опустился на колени перед ней. Взял за подбородок, заставил поднять голову.

— Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Увидела в его взгляде что-то новое. Голод. Отчаяние. Желание.

— Я люблю тебя, — сказал он хрипло. — С тех пор, как ты залезла на яблоню в саду моего отца и сказала, что хочешь увидеть мир. Помнишь?

Эйра кивнула.

— Ты сорвала яблоко. Откусила. Протянула мне. — Он провёл большим пальцем по её губам. — Я тогда подумал: вот она. Моя.

Рука скользнула по шее, опустилась ниже. Коснулась края рубашки.

ГЛАВА 4 РИТУАЛ

Кровь стекала по их сжатым ладоням — медленно, тягуче, смешиваясь в одну горячую струйку. И в тот же миг магический круг под ними вспыхнул — сначала тускло, потом всё ярче, золотым светом, отзываясь на их связь. Свечи по периметру взметнулись выше, словно кто-то плеснул масла в огонь.

Эйра ахнула, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Воздух стал плотнее, словно насыщенный электричеством перед грозой.

— Это... началось? — прошептал Тайрон, глядя на пылающий круг.

— Нет, — Эйра покачала головой. — Это всего лишь отклик. Настоящее начнётся, когда мы... когда наши тела соединятся.

Она чувствовала пульс Тайрона — частый, отчаянный — как будто его сердце билось не в груди, а прямо у неё в руке. И её собственное сердце билось в такт, словно уже сейчас они становились одним целым.

— Что дальше? — спросил он хрипло, не сводя с неё глаз.

Эйра сглотнула. Во рту пересохло. Слова, которые она готовила весь день, вдруг куда-то исчезли. Осталось только колотящееся сердце и жар, разливающийся по телу волнами.

— Дальше... — Голос дрогнул. Она попыталась ещё раз. — Дальше мы должны... соединиться. Телами. Душами. Полностью.

— Соединиться, — повторил Тайрон, и в его голосе послышалась дрожь. Не страха. Желания.

Эйра кивнула. Отпустила его руку. Кровь осталась на её ладони — липкая, горячая. Круг под ними пульсировал мягким золотым сиянием, как живое существо.

— Но сначала... — Она замялась. — Сначала нужно разжечь огонь. Внутри нас. Чтобы когда ты выпьешь кровь дракона... твоё тело не отторгло её.

— И как мы это сделаем?

Эйра посмотрела на него. На его широкие плечи, мускулистые руки, твёрдую грудь под разорванной рубахой. На губы, припухшие от её поцелуев. На глаза, в которых ещё плясали золотые искры.

— Прикосновениями, — прошептала она. — Бабушка говорила: страсть — это мост между человеком и драконом. Чем сильнее желание... тем легче трансформация.

Тайрон молчал. Смотрел на неё так, будто пытался прочитать каждую мысль. Потом вдруг отвёл взгляд, и Эйра увидела, как дрогнули его губы.

— А если я... не справлюсь? — Голос стал тише. Уязвимее. — Если кровь дракона убьёт меня? Или я превращусь в чудовище и забуду, кто ты? Забуду, что люблю тебя?

Эйра замерла. Впервые за всё время она увидела в его глазах не уверенность героя, а страх обычного человека.

Она протянула руку, коснулась его щеки.

— Тогда я верну тебя, — сказала твёрдо. — Моя кровь течёт в тебе. Моё прикосновение. Мой голос. Ты не забудешь. Не сможешь.

Тайрон накрыл её ладонь своей. Закрыл глаза. Выдохнул долго.

— Я верю тебе.

Открыл глаза. И в них снова вспыхнула решимость.

— Значит, ритуал, — сказал он. — Я готов. А ты?

Эйра подняла голову. Посмотрела ему в глаза.

— Готова.

Ложь прозвучала почти правдиво.

Потому что она не была готова. Совсем. Но время шло. Луна поднималась. И через несколько часов начнётся то, чего уже невозможно будет остановить.

— Тогда скажи, что мне делать, — попросил Тайрон.

Эйра огляделась. Круг пульсирует. Свечи горят. Травы разложены. Осталось только…

— Раздеться, — произнесла она. — Нам обоим. И... войти в круг. Вместе. Бабушка говорила: драконья кровь не пробуждается в одиночку. Ей нужен пульс рядом. Тепло. Желание. Иначе — смерть.

Её собственные слова прозвучали как приговор.

Тайрон кивнул. Начал развязывать ремень. Медленно. Не сводя с неё глаз.

Эйра смотрела завороженно как его пальцы стягивают остатки разорванной рубахи через голову. Как обнажается грудь — широкая, мускулистая, со шрамами от старых ран и свежими царапинами от рыбацких крючков. Как при свете магического круга кожа его кажется золотой. Как чёрная чешуя, что проступала раньше, теперь полностью исчезла, но кожа в тех местах словно светилась изнутри — более тёмная, более плотная.

Потом руки скользнули к поясу штанов.

И Эйра отвернулась, зажмурившись.

— Не смотри, — попросила она хрипло.

— Почему?

— Потому что... потому что я некрасивая. И худая. И у меня даже... даже красивых трусов нет, — последние слова вырвались сами, и она зажала рот рукой, ужасаясь собственной глупости.

Тишина.

Потом — тихий смех.

Эйра обернулась, готовая вспыхнуть от стыда и гнева, но увидела в его глазах не насмешку. Нежность.

— Трусов? — переспросил он мягко. — Эйра, мне плевать на трусы. Мне плевать, красивые они или нет. Для меня ты самая...

Он осёкся. Сглотнул. Продолжил тише:

— Я не мечтал о красивом теле. Я мечтал о тебе — вот такой, с острыми коленками и голосом, что дрожит, когда ты боишься. С родинкой на левом плече. С тем, как ты кусаешь губу, когда сосредоточена. С тем, как смеёшься — редко, но так, что весь мир светлеет.

Эйра стояла, не в силах пошевелиться. Слова его были как мёд — сладкие, обволакивающие, согревающие изнутри.

— Повернись, — попросила она. — Пожалуйста. Мне... мне легче будет, если ты не смотришь.

Тайрон послушно отвернулся.

Эйра стояла, дрожа не только от холода. *Он увидит меня такой, какая я есть. Обычную. Не такую, как Гера — с её пышными формами, уверенной улыбкой, с тем, как мужчины оборачиваются ей вслед. Гера бы не стеснялась. Она бы гордилась своим телом. А я... а если он разочаруется? Если поймёт, что я — не та, о ком мечтал?*

Но в глазах Тайрона, когда он смотрел на неё минуту назад, не было разочарования. Только желание. И это придало ей сил.

Дрожащими руками она стянула остатки рубашки через голову. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и соски мгновенно затвердели — не только от холода. От предвкушения. От страха. От чего-то ещё, что пульсировало внизу живота, горячее и влажное.