Во власти волка

ГЛАВА 1. ЮТТА

Они разбудили меня среди ночи.

Ещё мгновение назад я проваливалась в темноту, а в следующее – меня уже рвали наружу жесткие руки, пахнущие луком, потом и чем–то кислым от страха.

Я не успела даже испугаться, просто открыла глаза, а надо мной уже стояли тени, заслоняющие скудный лунный свет. Кто–то вцепился в плечи, рванул так, что зубы лязгнули. Я открыла рот, чтобы закричать, и в ту же секунду шшершавая ладонь вмяла крик обратно в глотку, прижала к зубам так, что во рту стало солоно от крови.

– Не шуми, – выдохнули в ухо. – Не шуми – жива будешь.

Я узнала этот голос.

Староста.

Пятеро мужиков связали меня в два счета. Верёвка впилась в запястья, стянула их так туго, что пальцы онемели мгновенно.

В одной рубахе, босую, меня поволокли к двери.

Деревня спала. Тёмные избы, запертые ставни, ни одного огня. Никто не вышел, никто не выглянул, когда меня тащили по главной улице. Собаки не залаяли, даже ветер притих, будто знал, что сейчас случится, и отвёл глаза.

Я здесь чужая.

Приблудилась год назад. Меня не прогнали – пустили в пустой дом, я работала за еду, лишь бы не оказаться снова в лесу одной. Мать ушла тихо – во сне, даже не попрощалась. А отец... Отец просто не вернулся однажды. Лес забрал его, как забирает всё, что ему принадлежит.

Вот и со мной не церемонятся.

В лес меня тащили молча.

Ноги горели от холода, снег резал ступни, будто битое стекло. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже мокрые, жгучие следы. Я спотыкалась о корни, падала, меня дёргали вверх, и я снова шла.

Я считала шаги. Сто. Двести. Триста.

Сбилась – начала заново. Опять сбилась. Зачем считала – не знаю. Надеялась вернуться? Досчитать до конца и проснуться?

Глупая. Ты уже не проснёшься и не вернешься.

– Красивая, – прошамкал сзади пьяный голос. – Жалко такую. Может, не понесём, а? Сами сначала возьмём, а потом…

– Заткнись, – оборвал передний. Голос старосты стал тонким, как лезвие. – Или хочешь с ней пойти?

Пьяный замолчал.

– Пришли, – сказал староста.

Я подняла голову.

Дом вырастал из темноты, как зверь. Чёрный, придавленный к земле тяжёлой крышей, стены из вековых брёвен, поросших мхом. Забор из заострённых кольев выше человеческого роста.

Меня замутило от страха. Горькая желчь подступила к горлу. Я хотела упасть на колени, вмерзнуть в снег, стать деревом, камнем, чем угодно, только не входить туда.

– Не надо, – выдохнула я. – Пожалуйста...

– Развяжите, – приказал староста.

Верёвку рванули. Я взвыла. Кровь ударила в руки огнём, пальцы закололо тысячей игл. Ноги подкосились, я упала на колени прямо в снег, и холод впился в кожу, забираясь под рубаху, сжимая внутренности ледяным кулаком.

– Иди, – сказали сверху.

Я подняла голову. Пятеро мужиков стояли надо мной, и по их лицам я видела – они боятся. Не просто боятся – они в ужасе. Глаза бегают, губы трясутся, руки дрожат.

Чего вы боитесь? Что там такое?

– Иди, кому сказано, – повторил староста, и в голосе его проступила дрожь. – Не зли его.

Я хотела закричать, умолять, обещать всё, что угодно. Но староста просто дернул меня и втолкнул в калитку.

Я дёрнула. Бесполезно. Они держали ее с той стороны.

– Нет, – выдохнула я в темноту. – Нет, пожалуйста...

Тишина.

Я обернулась на дом.

Выбора нет.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

***

Внутри было темно.

Я увидела его сразу, даже в темноте он занимал полкомнаты. Огромное тело на лежанке, заваленной шкурами. Грудь вздымалась тяжело и ровно. Лица не разглядеть – только очертания: мощная челюсть, спутанные волосы, разметавшиеся по подстилке. Одна рука свесилась до пола – огромная, в шрамах, с длинными пальцами, которые могли бы сломать мне шею одним движением.

Я замерла на пороге, боясь дышать.

Он спит. Он не знает, что я здесь. Может, если тихо–тихо, если выскользнуть обратно, найти другой выход, перелезть через забор...

Я сделала шаг назад. Один. Второй.

Он открыл глаза.

Жёлтые, горящие смотрели на меня из темноты.

Оборотень.

Я хотела упасть там, где стояла. Ноги подкосились сами, но я не упала – вцепилась в дверной косяк, чтобы устоять.

Не смей. Не смей падать.

– Опять, – сказал он.

Голос был низким и хриплым, будто продранным сквозь щебень, но в нём не было злости, только усталость, такая тяжёлая, что, казалось, её можно потрогать.

ГЛАВА 2. ЮТТА

Я не спала.

Всю ночь просидела на лавке, вцепившись в край так, что свело пальцы. Смотрела на дверь, за которой скрылся оборотень. Ждала, что вернётся и закончит то, ради чего меня сюда притащили.

Он не возвращался.

К утру я продрогла до костей. Печь почти остыла – тепло ещё держалось в камнях, но уже уползало, и я чувствовала, как холод подбирается к спине, лижет лопатки, заползает под рубаху.

Вставай, – сказала я себе. – Вставай, дура. Замерзнешь и тогда ему даже напрягаться не придется.

Ноги тряслись, руки дрожали, но я заставила себя подняться. Подошла к печи, открыла заслонку.

Рядом нашлись поленья. Я бросила их в топку, прижалась губами к щели, начала дуть так долго, что закружилась голова, а перед глазами поплыли круги. Пока огонь не загудел, с жадностью облизывая дрова, пока тепло не поползло по комнате, выгоняя холод из углов.

Я выпрямилась и оглянулась.

Всё грубо и просто. Лежанка, заваленная шкурами. Стол, лавки, сундуки. На стенах – ножи, топоры, пучки трав, от которых пахло горько и сухо.

Его берлога. А я тут... кто?

Я посмотрела на лежанку – огромную, заваленную мехом – и поежилась.

Не замерзать же.

Я подошла к лежанке. Протянула руку, тронула край шкуры – мягкая и тёплая.

Если он войдёт и увидит...решит, что я совсем обнаглела.

Я отдёрнула руку. Постояла и снова потянулась.

Взяла огромную волчью шкуру – тяжёлую, почти до пола, – закуталась в неё с головой и села обратно на лавку, ближе к печи.

В шкуре было тепло. И пахло лесом, дымом и чем–то диким, тяжёлым – от чего внутри становилось неспокойно. Сердце билось чаще.

Это просто запах. Просто шкура. Просто...

Я зарылась носом в мех. Вдохнула глубоко и замерла.

Так и просидела весь день. В шкуре, у печи, глядя на дверь.

***

Есть хотелось так, что перед глазами плыло, но вставать и искать еду в чужом доме я боялась.

Вдруг вернётся именно в тот момент, когда я буду рыться по его углам? Вдруг решит, что я воровка?

А есть разница?

К вечеру голод пересилил страх.

Я обшарила дом. В углу нашла мешок с крупой, связку сушёного мяса, соль в тряпице. Чугунок стоял у печи, вода – в ведре рядом. Печь к тому времени разгорелась как надо. Я задвинула чугунок в топку, сварила кашу.

Ела прямо из чугунка – обжигалась, глотала, не жуя, и остановиться не могла. Каша казалась самой вкусной едой в моей жизни.

Теперь я еще и ворую у него. Если вернется – не пощадит.

Он не вернулся.

Ночью я зарылась в шкуру, свернулась калачиком рядом с печью и провалилась в темноту. Спала без снов.

Проснулась оттого, что печь снова остывала. Пришлось разжигать заново.

Прислушалась. Тишина.

Он не вернулся.

***

Дверь распахнулась тогда, когда я уже перестала вздрагивать от каждого шороха.

Он вошёл.

Чёрный силуэт заполнил весь проём. Плечи задевали косяки, голова почти упиралась в притолоку. Снег таял на плечах, стекал по груди, смешиваясь с тёмными потёками крови. Тёмные разводы тянулись от ключицы вниз, к животу, к ноге – там, где одежда была разодрана в клочья.

Он замер на пороге, будто проверял, всё ли на месте.

Медленно, очень медленно втянул носом воздух.

Я видела, как напряглась его челюсть, как сжались пальцы, как дрогнули ноздри, ловя мой запах.

Он нашёл меня взглядом.

Я вжалась в стену так, что, наверное, хотела провалиться сквозь бревна. Вцепилась в шкуру, натянула до подбородка. Сердце колотилось где–то в горле, мешая думать.

Вот и всё. Сейчас он вспомнит, зачем меня сюда привели.