Водный барон. Том 4

Глава 1

Шестнадцатый день блокады начался не с пения птиц и не с лучей солнца, пробивающихся сквозь слюдяное оконце землянки. Он начался со звука.

Тяжёлый, глухой, шаркающий звук. Шрррх... Шрррх... Будто кто-то огромный и невидимый волочил по сырой земле мертвое тело.

Я открыл глаза. Сон слетел мгновенно, как сухая шелуха, оставив после себя лишь привычную, въевшуюся в подкорку настороженность. Рука сама скользнула под подушку, набившуюся соломой, пальцы сомкнулись на рукояти ножа.

В землянке было сыро и холодно. Утренняя речная стынь пробиралась даже под овчинный тулуп, которым я укрывался. Рядом, на соседних лавках, спали мои люди — Никифор, Анфим, Егорка. Их дыхание вырывалось изо ртов белыми облачками пара, оседая инеем на грубых бревнах стен.

Живот привычно скрутило спазмом. Голод. Он стал нашим постоянным спутником в последние дни. Запасы муки в Малом Яре подходили к концу, рыбалка под прицелом авиновских лучников стала занятием для самоубийц, а подвоз продовольствия был перерезан блокадой. Мы ели один раз в день — пустую похлебку из крапивы и мелкой рыбешки, да кусок черствого хлеба размером с ладонь.

Я сел, растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки тяжелой дремоты. Мышцы ныли после вчерашней работы — мы весь день укрепляли настил на барже, таскали бревна, ковали скобы. Тело Мирона Заречного стало крепче, жилистее, но даже оно имело пределы.

Звук снаружи повторился. Шрррх... Шрррх...

Теперь я узнал его. Это был не враг. И не зверь.

Это была надежда.

Я быстро натянул сапоги, накинул на плечи зипун и толкнул низкую дверь, обитую войлоком.

Утро встретило меня густым, как молоко, туманом. Река курилась, скрывая противоположный берег. Мир казался серым, призрачным, выцветшим. Но в этом сером мареве, у самой воды, кипела жизнь.

Возле нашей баржи, которая черной громадиной нависала над мостками, суетились люди. Серапион, мой верный десятник, и двое братьев-плотников катили по дощатому настилу мешки. Огромные, пузатые тюки из грубой, почерневшей от времени рогожи. Они были тяжелыми — доски под ногами людей прогибались и жалобно скрипели, грозя переломиться.

— Осторожнее! — сдавленно шипел Серапион, упираясь плечом в бок мешка. — Не кантуй так резко! Рассыплешь — сам по зернышку собирать будешь! Это тебе не овес, дурья башка!

— Тяжелый, зараза... — кряхтел младший из братьев, Гаврила, вытирая пот со лба рукавом. Лицо его было перепачкано черной пылью.

Я спустился к воде. Влажный воздух холодил кожу, но внутри меня начинал разгораться азарт. Тот самый, инженерный, производственный азарт, которого мне так не хватало в этом мире мечей и магии.

— Привезли? — спросил я, подойдя к десятнику.

Серапион вздрогнул и обернулся. Вид у него был измотанный. Красные от недосыпа глаза, всклокоченная борода, в которой застряла угольная крошка, делая его похожим на вылезшего из преисподней черта.

— Мирон Игнатьич... — он выдохнул, опираясь на мешок. — Привезли. Два возка, как и велел. Еле протащили через дальний волок, чтобы авиновские разъезды не заметили. Лошади чуть не пали.

— Какой уголь? — перебил я, подходя к ближайшему мешку.

— Кузнецовский. Данила-углежог божился, что лучший. Из березы и дуба, томленый в ямах без воздуха три недели. Звонкий, говорит, как стекло.

Я развязал горловину мешка. В нос ударил резкий, сухой запах углерода. Я запустил руку внутрь, ощущая приятный холод и твердость кусков. Вытащил один на свет.

Уголь был крупный, черный, с характерным синеватым отливом на сколе. Я сжал его в кулаке — он не рассыпался в пыль, а лишь хрустнул. Хороший выжиг. Плотный. Такой будет давать жар долго и ровно, а не вспыхнет как солома.

В этом мире еще не знали каменного угля. Антрацит, коксующийся уголь — всё это лежало глубоко в недрах земли, ожидая своего часа. Здесь топили дровами. Но дрова для моей машины не годились. Слишком низкая теплотворная способность, слишком много влаги, слишком нестабильное горение. Чтобы поднять давление до рабочих пяти атмосфер на дровах, мне пришлось бы забить ими весь трюм и подкидывать каждые пять минут.

Уголь — другое дело. Это концентрированная энергия леса.

— Сколько здесь? — спросил я, отряхивая черную пыль с ладони.

— Пятьдесят пудов, — отчитался Серапион. — Двадцать здесь, еще тридцать парни сейчас дотаскивают от телег. Данила всё отдал, подчистую выгреб из ям. Говорит — сами жечь будем, если не получится.

Пятьдесят пудов. Восемьсот килограмм.

Я быстро прикинул в уме. Теплотворная способность древесного угля — около 30 мегаджоулей на килограмм. КПД нашего самодельного, клепаного "на коленке" котла — дай бог, процентов пять-семь. Остальное улетит в трубу, уйдет на нагрев корпуса, на трение, на утечки пара через несовершенные сальники.

На сколько этого хватит?

На разогрев уйдет пудов десять. Прогреть тонну воды, металл котлов, кирпичную кладку топки... Остается сорок. В режиме полного хода машина будет жрать... много она будет жрать.

— На два дня, — сказал я вслух. — Максимум на три, если идти экономным ходом и не форсировать тягу.

Плотники переглянулись. В их глазах читался немой вопрос, который мучил всех в лагере.

— А если не хватит, Мирон Игнатьич? — тихо спросил Гаврила. — Что тогда? На веслах мы эту дуру против течения не выгребем. Тяжелая она стала, как баржа с камнем. Обшивка двойная, железо в трюме... Встанем посреди реки — расстреляют нас авиновские, как уток в тире.

Я посмотрел на него. Парень был напуган. Они все были напуганы. Они верили мне, потому что я давал им еду и защиту, но их вера трещала по швам, как перетянутый канат.

— Если не хватит, Гаврила, — ответил я жестко, глядя ему прямо в глаза, — то нам уголь уже не понадобится. Мы либо прорвемся в Малый Яр за два дня, собьем блокаду и привезем муку, либо пойдем на корм ракам вместе с этой баржей. Третьего не дано. Назад дороги нет. В лагере еды осталось на три дня.

Глава 2

Сначала был только звук огня.

Сухой, жадный треск бересты, переходящий в гулкое гудение, когда пламя добралось до нижних слоев угля. Этот звук я знал хорошо — так гудит деревенская печь в лютый мороз, когда вьюшка открыта на полную. Но здесь, в замкнутом пространстве трюма, усиленный металлическим эхом топки, он казался ревом запертого в бочку зверя.

— Пошла тяга, — прошептал Кузьма, не отрывая взгляда от чугунной дверцы, сквозь щели которой пробивался багровый свет.

Он был прав. Дым, поначалу лениво клубившийся под сводом топки, вдруг дернулся, собрался в тугой жгут и с воем устремился в жаровые трубы, а оттуда — в дымоход.

У-у-у-у-у...

Низкий, утробный вой. Баржа сделала первый вдох.

— Прикрой поддувало, — скомандовал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось в пружину. — Не гони. Медь холодная. Если дадим резкий жар — металл поведет. Пусть прогревается постепенно.

Кузьма кивнул и с лязгом задвинул заслонку наполовину. Гул стал тише, ровнее.

Мы сели на лавки вдоль борта, прямо на мешки с углем. Напротив нас возвышалась Машина. Теперь она уже не казалась грудой металлолома. В ней появилась жизнь — пока еще скрытая, внутренняя, тепловая.

Началось самое тяжелое время для любого инженера. Ожидание.

Вода имеет колоссальную теплоемкость. Чтобы нагреть тонну воды от десяти градусов речной прохлады до ста градусов кипения, да еще и через толстые стенки, нужно время. Много времени. И все это время ты сидишь и слушаешь. Слушаешь каждый шорох, каждый скрип, гадая — выдержит ли шов? Не треснет ли заклепка?

Прошло полчаса.

В трюме стало заметно теплее. Сырой речной холод, который, казалось, навечно поселился в этих досках, начал отступать, сменяясь сухим, жестким жаром от топки.

— Слышишь? — вдруг насторожился Кузьма, повернув голову набок.

Я прислушался. Сквозь ровный гул огня пробивались странные звуки.

Теньк... Дзынь... Теньк...

Тонкие, высокие, металлические щелчки. Они раздавались то здесь, то там. Словно невидимый молоточек бил по медным бокам котлов.

— Металл играет, — констатировал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Тепловое расширение. Медь греется быстрее железа. Обручи натягиваются.

— Не лопнут? — Кузьма посмотрел на ближайший обруч, стягивающий "пузо" котла. Он был натянут так, что, казалось, звенел.

— Не должны. Мы их с запасом ставили. Но ты слушай, Кузьма. Слушай внимательно. Если услышишь треск, как будто ткань рвется — падай на пол и молись. Это значит, медь пошла на разрыв.

Кузьма побледнел под слоем сажи, но с места не сдвинулся.

Прошел час.

Жара становилась удушающей. Воздух в трюме сгустился, наполнился запахом каленого металла и горячего масла. Пот тек по лицу, заливал глаза, щипал кожу. Я снял зипун, оставшись в одной рубахе, которая тут же прилипла к телу.

Внутри котлов изменился звук.

Вместо звонких щелчков появилось глухое, далекое шипение. Словно огромная змея ползала где-то в недрах конструкции. Шшшшшш...

— Закипает, — выдохнул я. — Пристеночное кипение. Пузырьки образуются на металле и схлопываются. Скоро начнется.

Я подошел к манометру.

Это был самый примитивный прибор, который только можно представить. U-образная стеклянная трубка, прикрученная к доске. Внутри — ртуть, которую я с огромным трудом добыл у лекарей и алхимиков в городе еще до блокады. Один конец трубки соединен с котлом, другой открыт в атмосферу. Разница уровней показывает давление.

Уровень ртути стоял на месте. Мертвый.

— Добавь жару, — сказал я. — Открой поддувало. Вода прогрелась, пора давать пар.

Кузьма, взяв железный крюк, рванул заслонку.

Огонь ответил яростным ревом. Пламя в топке стало белым. Температура росла скачками.

И тут Зверь подал голос.

Сначала это было едва заметно. Легкая дрожь под ногами. Вибрация досок настила. Инструменты, разложенные на верстаке, тихонько зазвенели, соприкасаясь друг с другом.

Потом дрожь переросла в гул.

Это был не звук трубы. Это гудел сам корпус котлов. Миллионы пузырьков пара, рождаясь и лопаясь внутри, создавали резонанс.

УУУУУУУУУ...

Звук был низким, на грани слышимости уха, но тело воспринимало его отчетливо. Вибрировала диафрагма. Вибрировали зубы. К горлу подкатил комок тошноты, внезапный и острый. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом зачастило.

— Мирон... — голос Кузьмы дрогнул. Он схватился за голову. — Что это? Мне... мне худо.

Я и сам чувствовал, как накатывает волна паники. Безотчетного, животного страха. Хотелось бросить всё, выскочить на палубу, прыгнуть в холодную воду, только бы подальше от этого места.

— Терпи! — крикнул я, перекрывая гул. — Это инфразвук! Вибрация! Просто котлы входят в резонанс! Сейчас давление поднимется, вода успокоится!

— Страшно, Мирон! — Кузьма смотрел на меня расширенными зрачками. — Как будто кто-то в душу лезет!

В этот момент люк над нашими головами распахнулся. Солнечный свет ударил в полумрак трюма.

В проеме показалась голова Анфима. Лицо парня было серым, губы тряслись.

— Мирон Игнатьич! — заорал он. — Что там у вас?! Баржа трясется! Вода вокруг бортов рябью пошла, хотя ветра нет! Рыба кверху брюхом всплывает!

— Всё по плану! — рявкнул я. — Закрой люк! Не выпускай жар!

— Мужики боятся! — не унимался Анфим. — Говорят — дьявола вы там разбудили! Серапион крестится, говорит, надо гасить, пока беды не накликали! У Никифора кровь из носа пошла!

Я понял, что сейчас начнется паника. Инфразвук действовал на психику людей, не знающих физики, как оружие массового поражения. Они чувствовали присутствие чего-то огромного и враждебного.

Я взбежал по лестнице, высунулся по пояс.

На палубе творилось неладное. Люди жались к бортам, зажимая уши руками. Вид у них был такой, словно они ждали землетрясения. Никифор действительно вытирал кровь с лица рукавом.

Глава 3

Ритм был рваным, больным.

ЧУХ... (длинная, мучительная пауза, заполненная шипением) ... ЧУХ-ЧУХ... (металлический лязг) ... ЧУХ.

Зверь кашлял. Он задыхался, как старик-астматик, которого заставили бежать в гору с мешком камней на плечах. Каждое движение поршня давалось ему с видимым трудом, со скрипом, сотрясающим всю конструкцию баржи от киля до клотика.

Мы с Кузьмой стояли по щиколотку в горячей воде, перемешанной с угольной пылью и масляными разводами — дренаж не справлялся, и трюм превращался в грязную баню. Мы смотрели на кривошип, как дикари смотрят на умирающее божество.

— Почему он так бьет?! — перекричал шум Никифор, свесившийся из верхнего люка. Его лицо, перевернутое вверх тормашками, выражало панику. — Баржу трясет, как в лихорадке! Заклепки сейчас повылетают!

— Не должно так быть! — заорал я в ответ, вытирая пот, заливающий глаза. — Кузьма, смотри на шток!

Я видел проблему. Мой внутренний инженер, воспитанный на учебниках физики и чертежах из будущего, уже поставил диагноз. Машину лихорадило из-за сбитых фаз.

Золотник — сердце газораспределения, этакая прямоугольная чугунная коробка, скользящая по зеркалу цилиндра — работал с чудовищным запаздыванием. Пар впускался в рабочий объем слишком поздно, когда поршень уже прошел треть пути, теряя драгоценную энергию расширения. А выпуск, наоборот, открывался рано, выбрасывая еще упругое, рабочее тело в трубу, не давая ему доделать работу.

Мы теряли КПД. Мы грели небо и воду, вместо того чтобы вращать вал.

— Позднее зажигание! — крикнул я, используя термин из будущего, который здесь никто не понял бы. — Опережение сбито! Тягу эксцентрика надо укоротить!

— На сколько?! — Кузьма подскочил к машине, пытаясь на глаз определить люфт.

— На пол-оборота гайки! Минимум! Иначе мы сожжем весь уголь за час и никуда не уедем!

Это было правдой. Я бросил быстрый взгляд на манометр. Стрелка дрожала на отметке две с половиной атмосферы и медленно ползла вниз. Мы жгли драгоценное топливо быстрее, чем котлы успевали давать пар при таком рваном режиме. Машина работала вхолостую, но жрала ресурсы как прорва.

— Глушить будем? — спросил Кузьма, хватаясь за вентиль.

— Нет! — я перехватил его руку. Рукоятка обожгла ладонь даже сквозь мокрую тряпку. — Если остановим — больше не запустим. Давление падает, конденсата полные цилиндры. Клин словим на старте. Надо править на ходу!

Кузьма посмотрел на меня как на умалишенного.

— Мирон... Там же мясорубка. Руку оторвет.

Я посмотрел на вращающийся вал. Тяжелые стальные шатуны ходили вверх-вниз, как поршни гигантского насоса. Эксцентрик — круглый диск, насаженный на вал со смещением — вращался бешено, дергая тягу золотника. Лезть туда с гаечным ключом было безумием. Одно неверное движение — и стальной палец размозжит кости, затянет рукав, намотает человека на вал, превратив в фарш.

Но выбора не было.

— Я подсвечу, — сказал я твердо, хватая масляную лампу. — Держи ритм. Бей в мертвой точке, когда тяга замирает на долю секунды.

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней оставляя след сажи на лбу.

— Господи, спаси и сохрани... Держи меня за пояс, Мирон. Если потянет — рви назад, не жалей.

Он полез прямо в гущу движущихся деталей. В самое пекло.

Я вцепился в его кожаный пояс обеими руками, упираясь сапогами в скользкий, вибрирующий настил. Лампу я держал в зубах, свет плясал по маслянистому металлу.

Кузьма вытянул руку с ключом. Его лицо превратилось в маску предельной концентрации. Вены на шее вздулись.

ЧУХ... (шатун уходит вниз, открывая доступ к гайке) ... ЧУХ... (шатун летит вверх, закрывая доступ).

У него была доля секунды. Окно возможностей.

Нужно было попасть ключом на регулировочную гайку эксцентриковой тяги, которая двигалась вместе с валом по эллипсу. Это было все равно что пытаться вырвать зуб у бегущего тигра.

— Давай! — промычал я сквозь ручку лампы.

Кузьма сделал выпад, похожий на удар фехтовальщика.

Звяк!

Ключ нашел гайку.

Кузьма рванул руку влево, проворачивая резьбу.

— А-а-а! — заорал он, отдергивая руку.

Шатун, идущий вверх, чиркнул по его предплечью, сдирая кожу, но не кость.

— Попал?!

— Четверть оборота! — прохрипел механик, не глядя на рану, из которой сочилась кровь вперемешку с маслом. — Мало! Надо еще!

— Жди ритма!

Он снова замер, раскачиваясь в такт машине. Словно стал ее частью. Шестеренкой из плоти и крови.

Второй выпад. Еще более рискованный.

Ключ лязгнул. Кузьма навалился всем телом, рискуя упасть вперед, прямо на маховик.

Я рванул его за пояс назад так, что пряжка врезалась ему в живот. Мы оба повалились на мокрый пол, в угольную жижу.

Но эффект был мгновенным.

Ритм изменился.

Грохот и лязг исчезли. Им на смену пришел звук, который я не спутаю ни с чем.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Удары стали четкими, сочными, резкими. Исчезла "хромота". Выхлоп пара в трубу стал звучать как пулеметная очередь. Машина "задышала" полной грудью.

Маховик, до этого вращавшийся лениво, вдруг набрал скорость, превратившись в размытое серое пятно. Вибрация корпуса изменилась — исчезла разрушительная тряска, появилась мощная, высокочастотная дрожь силы.

— Пошла! — заорал Кузьма, лежа в грязи и глядя на машину снизу вверх. Он смеялся, и красная кровь текла по его черной руке. — Пошла, родная! Поймали фазу!

Я поднял голову к манометру.

— Давление растет! — крикнул я. — Три! Три с половиной!

Теперь, когда цилиндры работали правильно, потребление пара снизилось, а эффективность выросла в разы. Котлы начали справляться с нагрузкой.

Мы поднялись, скользя ногами. Кузьма наскоро замотал ссадину тряпкой.

— Ты безумец, кузнец, — сказал я ему, хлопая по здоровому плечу. — Но руки у тебя золотые.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — усмехнулся он. — Ну что, Мирон? Зверь здоров. Пора спускать с цепи?