Водяниха

Глава 1. Русалка

— Поцелуй меня, — раздался звонкий девичий голос.

Степан обернулся. Девушка сидела у самой воды и улыбалась. Светлые волосы были распущены, кожа белая как первый снег, губы бледные до синевы, а глаза-омуты большие, страшные.

— Поцелуй, — снова попросила она.

Степан попятился, упёрся спиной в ствол старой ивы. Девушка засмеялась и встала. Подол её рубахи опустился в воду, намок. Она пошла к Степану, медленно переступая босыми ногами.

— Тогда я сама тебя поцелую, — сказала она и озорно улыбнулась.

Степан хотел убежать, но ноги словно вросли в землю, спутались с корнями ивы. Девушка подошла, провела рукой по его щеке. Рука её была холодной, неживой. От неё пахло талым снегом. Степан сглотнул и, кажется, совсем перестал дышать.

— Колючий, — сказала она, проведя пальцем по рыжеватой щетине на лице Степана.

Из этой щетины Степан пытался вырастить полноценную мужскую бороду, но пока получалась только торчащая во все стороны щётка.

— Как зовут тебя, сероглазый? — спросила она.

— Степан, — хрипло прошептал он.

И тут же пожалел об этом. Нельзя называть нечисти своё имя.

Надо было сказать обережные слова, чтобы русалка испугалась, ушла в воду. Но от страха все мысли перепутались. Кружилась голова. Преодолевая слабость, он попытался отодвинуться от девушки, но шершавый ствол ивы за спиной превратился в бесконечную стену. Надо было перекреститься, прогнать морок. Но руки налились тяжестью, не поднимались. Пальцы не складывались в щепоть, а слова молитв вылетели из головы.

— А я Марья, — кивнула она. — Я утопла в этом озере. Давно. Бог не принял мою душу. А Водяной пожалел, позволил мне быть русалкой. Теперь я тут живу. На дне у Водяного богатства несметные. Сколько хочешь золота и жемчугов. Только тяжко там без солнца, без песен. Тоскливо. А ты красивый. Крепкий. Вон какие плечи широкие, за такими, как за камнем. А волосы мягкие, словно цыплячий пух. Пахнет от тебя полем. Землёй. Солнцем. Живые все так пахнут. Не бойся ты так, я тебя не съем! Рубаху тебе невеста вышивала? Рукодельница! Крестик к крестику.

Бледные губы русалки растянулись в улыбке, обнажая белые зубы. Она провела пальцем по вышитому красным крестиком вороту нарядной Степановой рубахи.

Светлело небо скорым рассветом. Пахло отгоревшими кострами, через которые молодёжь прыгала ночью. С озера потянуло свежестью. Чей-то венок медленно плыл по воде. Над ним замерла на мгновенье синекрылая стрекоза. Жизнерадостно закричал петух в селе. Всё вокруг было наполнено жизнью. А рядом со Степаном во всей своей непостижимой красоте стояла смерть.

На Купалу парни и девушки из Андреевки собирались у Марьина озера. Разводили костры, пускали венки по безмятежной водной глади. Гадали на будущее, да загадывали себе счастье.

Говорили, что в озере живёт Водяной. Дно было глубоким, илистым, опасным. Поэтому ночью в воду не заходили. На Купалу нечисти всё можно, за пятку схватит и на дно утянет. Или русалка любовью своей с ума сведёт.

Что только бабы не придумают, чтобы детей пугать. Степан смеялся. А надо было слушать. Теперь стоит ни жив ни мёртв и не может сморгнуть, отвести взгляд от её лица.

— Какой ты не ласковый, — упрекнула русалка. — Не нравлюсь тебе?

Тело у неё ладное, налитое. Волосы ниже бёдер лились медовым золотом. Рубаха на ней из богатой тонкой ткани. Словно соткана из лунного света. Мелким жемчугом расшита и белым шёлком. Глаза у русалки голубые, яркие, как ранневесеннее небо. Краше девки Степан отродясь не видел.

Только холодно от её прикосновений было так, что стыло сердце. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Долго, крепко. Жизнь потекла из Степана, похолодели руки до боли под ногтями. Губы Марьи порозовели, на щеках проступил румянец.

— Приходи завтра, — сказала она, отпуская его. — Ждать тебя буду. Только ночью приходи. Больше мне не разрешат по светлому на берег выйти. Придёшь?

Степан кивнул. Русалка повернулась и пошла в воду. Она поймала плывущий венок, надела на голову. Степан так и стоял, боясь шевельнуться, пока вода не сомкнулась над русалкиной головой. Не выйти замуж той, что пускала в озеро этот венок.

Ива отпустила его. Вода в озере отражала небо и кудлатое белое облако. Птицы затеяли шумную возню в ветвях. Поднявшееся солнце обещало жаркий день. Мир снова стал безопасным.

Степан не мог отвести взгляд от того места, где Марья погрузилась в воду. Он медленно пятился, спотыкаясь и падая. Вставал, снова пятился.

Вдруг на водной глади громко плеснула хвостом крупная рыба. Поднялись брызги, пошли по воде круги. Степан очнулся, побежал, сдерживая рвущийся из горла крик.

Белёные мазанки Андреевки, окружённые плетнями и огородами, неслись ему навстречу. Надо только добежать до дома, и морок потеряет свою силу. Надо только добежать!

Он добежал. Перепрыгнул низкий порожек, хлопнул в сенях дверью так, что полынный веник, прислонённый к стене, упал на пол.

«Полынь! Надо было сказать «полынь»! Русалки боятся её. Хрен да полынь, плюнь да покинь», — запоздало вспомнил он. В хате было тихо. Горько пахло тысячелистником. Степан прошёл в комнату.

Тётка Ульяна сидела на лавке у окна и вязала собранные лечебные травы в пучки. Иванова ночь превращает любую траву в лекарство. Ульяна собрала целый мешок и теперь перебирала растения. Хватит на зиму.

Сквозь щель в закрытых ставнях падал на пол солнечный луч, плясали в нём пылинки. Жужжала, билась о стекло муха.

Тётка посмотрела на Степана долгим, внимательным взглядом. Её худые руки, тёмные от загара, продолжали сортировать растения.

— Чёрт за тобой гнался? Чего так бежал? — спросила она.

— Надо было, вот и бежал, — огрызнулся Степан.

Набрал из ведра, стоявшего у печи, полный ковшик воды и стал жадно пить, проливая мимо рта. Тётка покачала головой.

— Жениться тебе надо. Может, дурь поутихнет, — проворчала она.

— Женюсь, когда моя невеста народится. Пойду кур кормить, — ответил Степан, стараясь не смотреть на неё.

Глава 2. Степан да Марья

Кончилось лето. Сентябрь сухой и тёплый гнал пыль, гоготали гуси, хлопая крыльями и взлетая над землёй. Словно собирались в дорогу. Пахло скорой осенью и от озера вечерами веяло прохладой.

Урожай андреевцы собрали хороший, зиму надеялись пережить в сытости. Оставили на поле несколько несжатых колосьев, связали их узлом. Алексий сам прижал их к земле со словами: «Илье на бороду, чтобы святой угод­ник не оставил нас на будущий год без урожая».

Готовились играть свадьбы. Молодёжь собиралась на вечёрки, бабы звали соседок на «капустки». Капуста удалась крупная, плотная. Рубили и солили её сообща, с песнями и щедрым застольем.

До холодов ещё далеко. Днём солнце пригревало по-летнему. Но день уже стал короче, а ночи темнее. Повернул год на зимнюю смерть. Скоро завьюжит, скуёт озеро льдом.

Степан приходил к Марье каждую ночь. Он больше не боялся её. Иногда ему казалось, что в сердце его живёт та самая любовь, которой так хотела русалка. Может быть, любовь растопит лёд, которым сковано Марьино мёртвое тело. А Марья с каждой ночью становилась всё веселее.

— Любишь? — смеялась она, убегая от Степана, прячась за ивами.

— Люблю! — выкрикивал он, стараясь поймать её.

— Тогда догони!

Степан бежал за ней, тянул руку, чтобы схватить за рубаху. И в душе разливалось счастье. Живое, тёплое, настоящее.

— Догоню! — кричал он смеясь.

— Угомонитесь уже! Всю Андреевку перебудите! — раздался чужой мужской голос.

Степан замер и уставился в озеро. Там стояло существо столь нелепое и невозможное, что Степан не сразу испугался. Он таращился на Водяного, а тот покачивал крупной головой с вывернутыми рыбьими губами. У него были маленькие круглые глазки, зеленовато-коричневое тело, кое-где покрытое крупной чешуёй. Он был похож на раздувшегося от долгого лежания в воде утопленника. Марья ойкнула и встала рядом со Степаном.

— Иди сюда, — сказал Водяной Марье и поманил её когтистой длиннопалой рукой. — И ухажёра веди. Заигрались, как я погляжу. Все сроки уже прошли. Нельзя тебе на берег выходить, а ты всё не угомонишься.

— Не пойду. Отпусти, батюшка. Мы любим друг друга, — сказала Марья и молитвенно сложила ладони.

— Любишь её? — спросил Водяной и скривил губы в усмешке.

Степан кивнул. В горле от страха пересохло. Он бы сейчас на любой вопрос кивнул.

— Раз любишь, так и иди с ней. Места в озере на всех хватит. В доме моём подводном поселю. Свадьбу сыграем не хуже, чем в твоей Андреевке играют. Приданое за ней дам как за царицей. Ну? Всё ещё любишь? — Водяной рассмеялся.

Степан отступил. Идти в озеро — значит умереть. Да разве можно умирать таким молодым? Любовей может быть сколько хочешь, а жизнь всего одна. А Марья встала перед ним, закрывая собой. Стало стыдно за минутную слабость. Это он должен был защищать её. Степан вышел вперёд и, заикаясь от страха, попросил:

— Отпусти Марью! Люблю её, замуж возьму. Беречь буду. Отпусти! Всё что хочешь взамен дам.

— Всё? — удивился Водяной. — Что ты можешь мне дать, чего у меня нет? Может, душу свою?

Степан потянулся рукой к шее, туда, где раньше висел крест.

— Душу не могу. Марусе отдал, — испуганно ответил Степан.

— Женишься, значит? На утопленнице? Нда-а… повеселил, спасибо. Марья, пора домой.

Водяной отвернулся, направляясь в глубь озера.

— Отпусти, батюшка! — снова взмолилась Марья. — Ты же обещал, что я буду счастливой. Ты обещал!

В голосе её послышались слёзы.

— А ты будешь счастливой? — с сомнением в голосе произнёс Водяной.

— Буду!

Водяной молча рассматривал Степана, и от его взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Потом хозяин озера наклонился, пошарил рукой на дне, что-то бросил на берег к ногам Степана.

— Это Марьино приданное, — сказал Водяной.

Степан посмотрел на землю. Там россыпью лежали золотые монеты с изображением царя и бусы из речного жемчуга.

– Дом ей построишь. Тут на берегу озера. Хозяйство заведёшь. Хочу, чтобы жилось ей богато. Придёшь за ней в апреле. Провезёшь по селу, представишь, как свою венчанную жену. Обидишь — на дно утащу. Из самой малой капли воды тебя достану. А теперь уходи. Нам пора.

Водяной строго посмотрел на Марью и пошёл в озеро. Русалка поцеловала Степана на прощание и ушла в воду. Больше Марья на берег не выходила. Степан приходил, ждал её, звал. А потом поехал на ярмарку, продал жемчуга и стал строить дом. Селяне ему помогали.

У озера выкопали яму, чтобы глину месить. К глине добавляли солому, полынь и коровьи лепёшки. Бабы, задрав юбки и обнажив колени, топтались в этом месиве, вымешивали. Мужики лепили кирпичи, ставили на просушку.

Печь выложил Прохор – печник от Бога. Будет тепло в хате, не дымно. Сложили баньку, внутри оббили деревом. Выход из бани сделали прямо к озеру, на пологий бережок.

Амбар и сараюшку построили на скотном дворе. Степан между ними навес сделал. Под навесом будку собачью поставил. Всё мечтал, как коровку заведёт, птицу, поросят. Петух будет орать по утрам и будить их с Марьей жить новый счастливый день. А потом детки пойдут. Им хорошо будет на берегу озера, привольно.

Внезапное богатство сделало Степана желанным женихом. На строительстве дома каждый отец хвалил свою дочь, а каждый брат — сестру. Степан отшучивался, никому обещаний не давал и в зятья не стремился.

Хата получилась крепкая, просторная. С большой печью, крашенными в синий цвет ставнями, камышовой крышей. Ульяна принесла икону, чтобы было кому за домом присмотреть.

Степан переселился от тётки в новый дом, начал обживаться. Кур завёл, корову. Нарядов для молодой жены накупил, горшков всяких и тарелок. Прялку в угол поставил. Всё представлял, как сядет Марья рукодельничать, запоёт песню. За окном будет снег идти, вьюга наметёт сугробы. А дома тепло и сыто. Степан будет слушать Марьину песню, смотреть, как крутится колесо и тянется, вьётся тоненькая шерстяная нить. Длинная, как сама жизнь.

Глава 3. Дашка — бесова дочь

Ульяна пришла через три дня. Принесла каких-то трав и козьего молока. Степан, измученный Дашкиным криком, молча впустил её. Не до гордости, когда младенец криком заходится. Ульяна прошла к люльке, долго смотрела на Дашу. Качала головой.

— Дай мужикам волю, вы род человеческий изведёте, — проворчала она. — Чем кормил?

— Да вон, соску ей скрутил, — махнул Степан на стол.

Там лежал узелок из белой тряпки, в котором был пропитанный молоком хлебный мякиш.

— Выжила, значит, — сказала Ульяна Даше. — Крепкая. Ну посмотрим, что из этого выйдет. Поставь воду греться, будем с неё грех материн смывать.

— Колька вчера приходил, жена его Дашке игрушку передала. Говорит, по селу слух идёт, что Маруся с Водяным её прижила. Ты разнесла? — горько спросил Степан.

— А ты хотел, чтобы они знали, что ты с утопленницей не венчанный жил? Такого греха не утаишь. Ладно бы Машка с собой и дочь забрала, так ведь нет. Или ты думаешь, в люльке обычный младенец лежит? Бесова дочь! Всё откроется, дай время. Пусть тебя лучше жалеют, чем боятся. Иначе не видать тебе покоя. Дом сожгут и тебя убьют. А Машке твоей всё равно уже. И Дашке не помочь, лучше бы померла с матерью.

— Зачем тогда пришла, раз не помочь?

— Мокошь велела, — соврала Ульяна.

Она поставила корыто на лавку, налила туда принесённый травяной отвар, тёплой воды. Опустила в воду Дашу. Зашептала заговор, поливая девочке на лицо:

«Водица-матушка, чиста и светла,
омой рабу Божью Дарью,
смой с неё тьму ночную,
страхи злые, сны плохие,
всё чужое, недоброе — в воду унеси, в глубину утащи.

Как круг воды сомкнётся,
так и круг защиты замкнётся,
нечисть — прочь, беда — стороной,
а слово моё — крепко.

Так есть и будет, пока мир стоит».

Она опустила Дашу в воду с головой. Девочка не испугалась. Смотрела из-под воды на Ульяну распахнутыми синими глазами.

Ульяна теперь приходила каждый день, оставляя Степану беспокойные ночи одинокого отцовства. Время шло, затягивая сердечные раны.

Дашка быстро росла. Шумная, любопытная, упрямая. Жила на два дома: то у бабки заночует, то убегала к отцу, боясь Ульяниного гнева за очередную шкоду. Среди сельской детворы первая заводила и выдумщица на проказы. Особенно сдружилась с Андрейкой, сыном Ульяниного соседа Николы.

Николай приехал со вдовой сестрой Ксенией в Андреевку с Азовского моря, говорил чудно, быстро. Взял за себя калмычку. Круглолицую, маленькую, бойкую. Окрестили её перед свадьбой, нарекли Марфой. Новоявленная христианка крестилась на всё вокруг, иногда путая руку. Быстро освоила новую речь, мешая калмыцкие, русские и украинские слова.

Андрейка получился черноглазым и темноволосым в мать, а коренастой фигурой рос в отца. На селе его прозвали калмычком хохловым сыном.

Дашка по малолетству говорила, что пойдёт замуж за Андрейку, когда вырастет, если у того ноги выровняются. Андрейка заверял, что специально родился с кривыми ногами, чтобы на лошади было скакать удобнее. Но Даша была непреклонна. Она же не кобыла, ей кривоногий мужик не нужен.

Вместе они ходили рыбачить к озеру. Если Даша сидела рядом — улов был хорошим. Была ли то удача или Водяной благоволил — Андрейке было всё равно. Главное — полное ведро рыбёшки домой несёт.

Как-то возвращаясь домой от Ульяны, Даша остановилась у соседского забора. Андрейкин отец копал яму посреди двора. Даша поставила ведёрко с яблоками на землю, поднялась по плетню повыше, стала следить за работой.

— Чего тебе, Дашка? — спросил сосед.

— Зачем ты, дядька Никола, посреди двора яму копаешь? — спросила Даша.

— Колодец рою.

— Так там же нет воды. Ты разве не слышишь? Прислушайся!

Никола перестал копать, нахмурился, посмотрел в яму. Был он вес кустистый: торчали в стороны брови, лохматились тронутые сединой волосы, бородавка рядом с носом тоже отрастила пучок волос. Никола перевёл взгляд на Дашу.

— Ничего не слышу.

— Ну вот, я же говорю, там нет воды, — радостно улыбнулась Даша. — Копай там, где воду слышно.

— Разве можно услышать воду из-под земли?

— Да, — удивлённо ответила Даша. — Я всегда слышу. Ты нет? Ты, наверное, старый, — озорно добавила она. — И волос у тебя полные уши, вот и не слышишь!

— А ну, иди сюда. Покажи, где воду слышишь, — позвал Никола.

Дашка вошла через калитку. Уверенно прошла мимо хаты, через скотный двор к огороду. Марфа полола сорняки, увидев Дашу, она выпрямилась, поправила белоснежный платок. Круглое её лицо расплылось в улыбке.

— Помогать, что ли, пришли?

— Дашка воду ищет, — насмешливо ответил Никола.

Даша остановилась посреди грядок капусты. Никола оторвал половину подсолнуха, сгрёб пальцами тонкие, ещё мягкие семечки. Насыпал жменю в рот. Стал жевать вместе с кожурой, высасывая сок незрелых семян. Потом сплюнул комок шелухи себе под ноги. Стал отковыривать новую порцию.

— Тут копай, — сказала Даша. — Здесь близко вода.

Николай засмеялся. Марфа оперлась на мотыгу, молча глядя на Дашу.

— Отсюда далеко носить, баба моя руки себе поотрывает, — возразил Николай.

— А там ты себе живот надорвёшь, пока докопаешь до воды, — пожала плечами Дашка.

— Копай, где она говорит, — тихо проговорила Марфа. — С ней Дух Воды говорит.

— Опять ты за своё? Какие духи? Сказано тебе отцом Алексием: во Христа веруй, всё остальное — бабьи выдумки и бесовщина, — разозлился Николай.

— Копай, дядя Никола, вот она, твоя вода! — Дашка звонко рассмеялась, а из-под земли между капустными кочанами вырвалась вверх струя воды. Поднялась фонтанчиком, рассыпалась на блестящие крупные капли и упала на грядки, оставив после себя влажную землю.

Немедленно уверовав в Духов Воды и Дашкино исключительное чутьё, Николай стал рыть колодец там, куда показала Даша. Марфа молча улыбалась. Духи существуют, чтобы там не говорил отец Алексий.

Крышу над колодцем покрасили в синий цвет. Вода в нём оказалась вкусная и студёная, словно текла подземная река из ледника.