Волчья ягода

ГЛАВА 1

Глава 1.

Туман лежал на шоссе слоистым одеялом, прошитым чёрными пиками елей. Вайолетт Карлайл вела арендованный седан одной рукой, лениво перебирая пальцами тонкую серебряную цепочку на шее — привычка, выработанная годами академических конференций, где она отсиживала задницу в неудобных креслах, слушая бред коллег о «гендерной репрезентации в пуританской общине». Сейчас эта цепочка холодила пальцы, напоминая, что за пределами салона с кондиционером — октябрьский холод северного захолустья.

Городок Грейвуд встретил её запахом. Не видом — видно было только мокрый асфальт и размытые огни витрин, — а именно запахом: прелая хвоя, дым из печных труб и что-то сладкое, гнилостное, словно под каждым газоном лежало по дохлой мыши. Вайолетт поморщилась. Восемь лет она дышала чикагским смогом и дорогими духами аспиранток, мечтающих залезть к ней под юбку за зачёт. Здесь пахло так, будто сама земля решила напомнить ей, что она — деревенщина, сбежавшая в большой город.

Особняк бабушки Элинор вынырнул из тумана внезапно, как скелет из шкафа. Два этажа викторианского пафоса, остроконечная крыша с флюгером в виде петуха (уже проржавевшего и завалившегося набок), башенка с витражным окном, в котором не хватало трёх стёкол. Чёрная краска на деревянных панелях пошла пузырями, обнажая серую, как могильный камень, древесину. Ветви старой яблони царапали стену гостиной, усыпав крыльцо мелкими сморщенными плодами, которые никто не собрал. Вайолетт заглушила мотор и минуту просто сидела, слушая, как капли с крыши барабанят по капоту.

— Ну здравствуй, гроб с музыкой, — произнесла она вслух, обращаясь к дому, и вышла под моросящий дождь.

Холод пробрался под воротник её чёрного кашемирового пальто мгновенно. Она накинула капюшон, но толку — дождь был вездесущим, липким, как пот. Пока она возилась с замком входной двери (ключ заржавел и проворачивался с мерзким скрежетом), со стороны соседнего палисадника донеслось хриплое:

— Явилась. Пиджачок-то сними, промокнешь, а он у тебя небось месячную зарплату стоит.

Вайолетт не обернулась. Она узнала этот голос, даже если бы прошло пятьдесят лет. Голос, прокуренный до состояния гравия, с вечной насмешкой в каждой гласной.

— Добрый вечер, миссис Кроу, — ответила она, наконец справившись с замком и толкая тяжёлую дубовую дверь.

— «Добрый вечер», — передразнила соседка. — Ты глянь на неё. Из Чикаго приехала, вся такая фифа, задница в чёрном шёлке, а здороваться за восемь лет не научилась. Ко мне не зайдёшь?

Вайолетт всё же повернула голову. Марджори Кроу сидела на продавленном кресле-качалке под навесом своего крошечного домика, похожего на ведьмин пряничный домик из сказки братьев Гримм. Сизые клубы дыма от сигареты «Пэлл-Мэлл» окутывали её лицо, делая похожей на старого дракона. Поверх фланелевой рубахи был накинут вязаный плед, а на ногах — резиновые сапоги с утятами. Контраст с собственной персоной Вайолетт был настолько разительным, что хотелось рассмеяться. Вайолетт, в облегающем тёмно-сером свитере, подчёркивающем все изгибы её фигуристой, но стройной фигуры, в узких брюках и с волосами цвета воронова крыла, ниспадающими прямым шёлковым водопадом до талии, чувствовала себя инопланетянкой, залетевшей в декорации фильма ужасов.

— Я на похороны, миссис Кроу. Не на чаепитие с пирожными, — Вайолетт позволила себе лёгкую язвительную усмешку. — Или у вас тут принято праздновать смерть сдобой?

Марджори выпустила струю дыма через ноздри и хмыкнула.

— У нас тут принято хотя бы делать вид, что у тебя есть сердце. А ты приехала бабкино барахло перебирать. Сразу в риелторскую позвонишь или сперва серебро по карманам распихаешь?

— В риелторскую позвоню, — отрезала Вайолетт, переступая порог. — Советую и вам подготовиться. Новые соседи могут оказаться менее терпимы к вашему… фимиаму.

— К моему чему? — донеслось с крыльца.

— К запаху табака и разложения, миссис Кроу.

Дверь захлопнулась, отрезая хриплый смех соседки.

Внутри особняка пахло так, как и должна пахнуть смерть одинокой старой леди, которая последние годы жизни интересовалась только лавандовыми саше и просроченными банками с вишнёвым вареньем. Пыль висела в воздухе плотной взвесью, оседая на мебели, укрытой белыми чехлами, словно стая призраков, застывших в ожидании бала. Вайолетт прошла в гостиную, не снимая пальто. Её каблуки глухо стучали по паркету, и этот звук разносился под высоченными потолками с лепниной, вызывая желание съёжиться.

Она провела пальцем по каминной полке. Слой пыли был толщиной с её мизинец. Над камином висел портрет бабушки Элинор в молодости — те же тёмные глаза, та же линия скул, только губы поджаты в строгую нитку. Вайолетт никогда не понимала эту женщину. Элинор Карлайл была из породы людей, которые считают, что эмоции — это болезнь, а любовь — это беспорядок в доме. Впрочем, яблочко от яблони… Вайолетт усмехнулась своему отражению в тёмном стекле книжного шкафа.

Она поднялась на второй этаж. Ступени скрипели под её весом, каждая на свой лад, создавая жутковатую мелодию. Дверь в её старую спальню была приоткрыта. Вайолетт толкнула её носком сапога и замерла на пороге.

Ничего не изменилось. Плакаты «The Cure» соседствовали с репродукциями прерафаэлитов — бледные женщины с текучими волосами и глазами, полными вселенской скорби. На письменном столе всё ещё лежала стопка книг по истории Древнего Рима и недописанное эссе о падении Республики. Идеальный порядок. Бабушка законсервировала эту комнату, как музейный экспонат, словно ждала, что внучка вернётся.