Волшебный цветок

Волшебный цветок

Небольшая гостиная дуб и минимализм была слабо подсвечена каминным жаром и тяжёлым флёром дорогих сортов коньяка. В пол оборота

спиной по направлению к арке входа в комнату стоял стул. Над изящной дугой окончания верхнего азимута его спинки возвышалась голова.

Словно почувствовав нас, непрошенных гостей голова повернулась в профиль. Лицо без сомнение могло принадлежать только поэту. Грубоватая

красота и очень чувственные губы. Скулы слегка под вздёрнуты по плоскости лица, приподняты ближе к глазным впадинам, симметричный нос, сохранивший в синусоиде перегородки следы тех последствий, к которым, как правило приводит авантюризм, перемноженный на неопытность, и строгие полно

ценно симметричные крылья. На краю перегородки, там, где брови должны срастаться образуя одну непрерывную линию, под росчерком дуг

напоминавших крылья чаек, сиротливо охотящихся над морским утёсом, конечно, были глаза. Прежде невероятно красивый, своей чистой озёрной бирюзой к сегодняшнему моменту они имели тот эффект цвета, что подобен выцветанию. Казалось кто то пролил химический реактив, на фотографию,

отчего тона и оттенки истрепались платьем нищенки и грозились вот вот окончательно прервать свою карьеру распустившись на лоскуты и мятую

груду отдельных волокон. Такой эффект даёт только тоска. И не стройная атлетичная шея, ни покатые плечи, не острые ключицы выступающие

из под приталенной рубашки, не эффектное убранство самой комнаты, из книг и камина не скрывали тоску долго носимую в сердце и ставшей

верной спутницей хозяина жилища.

Неожиданно, словно запущенный часовым механизмом, германским гением 17 века, заиграл рояль. Воздух в комнате задрожал вибрациями минорных

точек и тире. Произведение не было классическим, но в надорванных каплях нот, было что то до боли узнаваемое и чарующие своей самобытностью.

Руки старого скитальца потянулись к бутылке стоявшей на столике прямо перед нем. Кроме бутылки натюрморт состоял из старого стакана

со сколами на гранях - фрагмента золотой поры из явно лучших дней, и недокуренных сигарет и хлопьев пепла. Не было пепельницы и табак вминался прямо в стол, от чего дерево покрылось обугленными язвами. На руке, что жадно плескала в стакан тоже были следы от тушения сигарет

, шрамы которыми поэт пытался бороться с подступающим безумием. У Петра первого была стратегия выжженной земли, когда солдаты отступая жгли территории, дабы противнику ничего не досталось. Так и он, отступая перед черной бездной, старался уничтожить то, что мы с вами привыкли считать своим, а именно тело, что бы безумие получило меньше, чем рассчитывало. После того, как стакан наполнился флёр ароматов стал чётче и тяжелее.

Сделав глоток он влил в горло жидкость так резко и много, что связки и полость издала звук, который можно услышать когда человек начинает захлёбываться, мужчина не поставил а бросил стакан на стол и тот ударился дном. Наверное от бесчисленного повторения этого истеричного действия и появились те самые сколы на поверхности, человек вдруг приподнял голову и заговорил.

- Может у меня снова галлюцинации, или алкогольный психоз наконец то добрался до меня окончательно переплавив разум, но в этой комнате я не один. Не знаю кто вы духи или демоны. Призраки или ангелы. Но я благодарен вам, уже за то, что чувствую что в этом помещении есть кто то кроме меня. Одиночество в общем то очень даже не плохая штука. По крайней мере нет никого кто мог бы мне сказать, что я слишком много пью.

А, что еще мне делать? Хорошо, хоть что "талант не пропьёшь", и это позволяет мне кормится. И даже иметь дом. С большой кухней, всё как она мечтала. Какая глупость потратить остаток жизни, на то что воплотить мечты двоих, когда они ещё были одним целым. Да уж, все эти цели и задачи были в общем то не к чему и даже более- полностью бесполезны. Они просто служили керосином для моего маяка надежды, не давая ему погаснуть. Приятно знать, что если вдруг Женщина вернётся в мою жизнь, то ей придётся признать что она ошиблась. Хах как же они в сущности своей меркантильны. И можно ли в этом винить этих нимф. Но, не об этом.

Вы ещё, здесь?

Пламя камина задрожало на ветру, и этот неоднозначный знак убедил его в том, что он ещё не один. Или УЖЕ не один.

-Но всё это оказалось бесполезно. Монолог с нотками истеричного безумия продолжился.

Бесполезно. Слово это так приятно вертится на кончике языка. Словно волчок. Только кусается как волчонок. И раз вы либо здесь, либо я наконец то начинаю терять рассудок окончательно, а вместе с ним и память, раз господь сжалился надо мной, то слушайте. Слушайте. Я расскажу вам историю, о других и о себе. О любви и предательстве. О Вере, и о надежде. Историю о молодом человеке и цветке.

Занавес. Шоу маст го он.

И воздух задрожал подгорая на внезапно усилившиеся пламени. Раскачанные музыкой молекулы, завернулись спиралью постепенно съёживаясь и вытягиваясь, очертания поплыли как огни сквозь туман. Казалось эта фуга играется на самой структуре реальности. И после последнего обрыва в бездну птицей со сломанным крылом, когда всё затихло мы оказались с вами в совсем другом месте. Казалось что волшебство отправило нас в самый светлый и в тоже время самый изъеденный участок разума того поэта. Тот участок, который он защищал от все подступающего хаоса обреченности с особенным рвением самопожертвованием. Что бы как можно дольше отсрочить неизбежное. Что бы химеры не исказили и это место, он пошёл на страшные вещи, даже вновь заболев алкоголизмом. Всё дело в том, что в этой крепости гнездился последний настоящий свет который он встретил на своём жизненном пути. Это была оранжерея где росла она.

Гело всегда любил странствовать. Дороги пели ему песни попадающий в унисон его романтически отстроенной душе. Дороги прятали в себе сюрпризы и открытия. Конечно всё это очень важно, но любовь к дорогам началась задолго до того, как молодой человек познал их прелести. Это чувство было с ним всегда с самого начала. Ведь он был чужим этому миру, сколько помня люди не отзывались ему. Всегда потерянный, всегда странный и зачастую не в попад, юноша не смотря на природную харизму и красоту плохо сходился с людьми. Душа его была чуткой и нежной. И те законы второго, не писанного этикета, что говорит нам заботится прежде всего о своём собственном благе и своей собственной радости, возводя в идола и мерило успеха уровень сытого довольства и финансовой безопасности, те самые правила мицелием подселённые в мозг окружающих были не поняты им, и не усвоены. В силу своей конституции он искал друга и любовь. Искал таких же, тех кого красота звёздного неба насыщала больше любых изысканных блюд и самых пряных кушаний. Тех для кого, мир был любовью и светом, а не гонкой в беличьем колесе наперегонки. Его яркая индивидуальность привлекала людей и особенно девушек, но только так как брильянты ищут солнца, лишь затем что-бы в его блеске поудачнее выпучить свои достоинства и поблестеть, выдавая отраженный свет за свой собственный. Он не стал от этого нелюдим, но стал болезненно обречённым. Солнце не может не светить, это противоестественно, так и он тянулся к людям, но всегда рано или поздно он разочаровывался в них. Смутно понимаемая, и воспринимаемая скорее на уровне чувств, чем разума конфликтная очерченность его жизненных сценариев, тяготила его и точила душу, как вода точит камни.