Воля мира

Пролог

Старик Эсанор всегда славился добрым нравом и завидным терпением, именно поэтому ему доверяли водить крестьянских детей по чертогам Великого Храма. Другие братья морщились и отказывались. Задача эта не считалась почётной. Слишком много шума, слишком много вопросов. Слишком много любопытных маленьких, которые так и норовят оставить грязный след на древней фреске. Эсанор же лишь улыбался в седую бороду и мерно постукивал посохом по плитам, задавая темп маленькому стаду.

Дети шли за ним гурьбой, то и дело сбиваясь с пути: кто-то задирал голову так высоко, что едва не падал, разглядывая своды, утопающие в полумраке. Кто-то пытался сосчитать колонны и сбивался на третьей. Один мальчик сбивчиво шептал соседу, что витражи сделаны из сладких леденцов и их нужно лизнуть. Эсанор позволял им эту суету. Пусть болтают вволю, потом будут слушать внимательнее.

Храм умел поражать. Воздух здесь всегда был прохладным и свежим. Свет струился сверху тонкими лучами, преломляясь в витражах, и на каменном полу блестели разноцветные блики, словно святой Эйнар разбросал по плитам драгоценные камни. Каждый шаг отдавался эхом, и детский смех, взлетая, возвращался обратно уже совсем другим, высоким и торжественным, будто храм повторял их голоса, пробуя на вкус.

— Не бегайте, — мягко говорил Эсанор. — Здесь не ярмарка.

Они на минуту притихали, кивали, а затем снова начинали мельтешить, как воробьи. Старик терпел. Он помнил себя в их возрасте: рваная рубаха, колени в ссадинах, и тот первый раз, когда он вошёл сюда и потерял дар речи от великолепия этих сводов. Деревенского мальчишку, которым он когда-то был, впечатлить было совсем не трудно.

Сегодня ему доверили этих детей не ради красоты и не ради сказок. Ему поручили очень важное задание: показать детям величие храма, впечатлить их, посеять в головах мысль о важности их миссии. Чтобы через годы они сами пришли проситься в послушники. Ордену нужны были новые руки, способные держать оружие. Их всегда не хватало.

Чем ближе они подходили к центру храма, тем сильнее становилась тишина вокруг, даже дети чувствовали, что это место требует к себе уважения.

У последней арки Эсанор остановился. За ней открывался круглый зал без лавок и без росписей, казалось, что его простота противопоставляет себя богатому убранству остальной части храма. Гладкие стены, высокий купол и одно круглое окно наверху, свет из которого падал строго в центр. Прямо на массивную каменную плиту.

Дети, увидев новый зал, едва не бросились вперёд. Тогда Эсанор впервые за всю прогулку поднял голос.

— Стоять.

Слово ударило о стены и вернулось эхом, будто приказ повторил сам камень. Ребятишки замерли. Даже самые бойкие притихли, удивлённые: старик, который минуту назад улыбался, вдруг стал строгим и суровым.

Эсанор смягчился в лице и продолжил более мягким тоном.

— Здесь не бегают, здесь внимательно слушают.

Он подвёл их ближе, но остановил у внешней линии узора, который кольцом окружал каменную плиту, на которой покоилось тело. На плите лежал массивный человек с огненно-рыжей бородой и волосами, похожими на пламя, в которых тем не менее блестели одиночные нитки седины. Его губы были чуть приоткрыты, он медленно дышал, как спокойно спящий человек.

Шум исчез сам собой. Дети поняли, где они оказались.

— Вы знаете, кто лежит перед вами? — спросил Эсанор.

Его голос стал громче, своды зала подхватили слова и умножили, и дети будто услышали вопрос не от старика, а от самого святого.

— Спящий Святой! — выдохнул кто-то.

Эсанор кивнул.

— Это святой Эйнар. Он спит беспробудным сном уже триста лет и тем самым охраняет покой мира людей.

Несколько детей переглянулись. Триста лет звучало как «всегда». Девочка с узелком прошептала:

— Он… живой?

— Он дышит, глаза двигаются под закрытыми веками, значит, он жив. — ответил Эсанор осторожно. — Он спит. Боги дали ему беспробудный сон, чтобы удержать его здесь… и удержать то, что внутри него.

Он заметил, как у ребят по спинам прошёл холодок. Любопытство вдруг смешалось с чем-то новым, тревожным.

— А теперь скажите мне, — продолжил он, — почему главная задача нашего ордена, охранять его вечный сон?

Никто из детей так и не отважился поднять руку, хотя каждый из них слышал эту историю много раз с самого рождения.

— Что-же, значит, придётся рассказать вам эту историю ещё раз. О том, как наш мир лишился богов. И как люди освободились из-под их гнёта.

Глава 1.1. Пленник

Эйнара везли в клетке так, словно он был не человеком, а опасной тварью, которую лучше держать на цепи подальше от глаз приличного общества. Деревянная повозка скрипела на каждом повороте, колёса глухо били по камням, и от этого клетка дрожала, будто живая. Руки Эйнара были подняты над головой и прикованы к потолочной балке: железные кандалы сдавливали запястья так, что кожа под ними уже распухла и покрылась ссадинами. Он пытался держать плечи ровно, но любая тряска превращалась в пытку, тело тянуло вниз, железо держало руки крепко, и боль становилась единственным, что не менялось от кочки к кочке.

Он смотрел на свои руки и думал о странной вещи: за всю бурную жизнь, полную драк, крови и боёв, он никогда не позволял надеть на себя кандалы. Это было унизительно и не достойно настоящего северянина. Но что есть, то есть. Всё когда-нибудь случается в первый раз.

Тюремщики ехали на конях, окружая повозку, в добротной броне, накинутой поверх плотной одежды, и в белых мантиях, которые они умудрялись держать девственно белыми, несмотря на дорожную пыль. Их лица были закрыты шлемами, но по осанке, по манере держать руки на рукоятях мечей и по спокойным движениям Эйнар сразу понял, их охраняли профессионалы. Для своих тюремщиков, он и его собратья по несчастью, очень важный груз, который нельзя потерять.

Солдаты следили всё время. Только на привале их внимание чуть ослабевало. Они снимали с пленников кандалы, позволяя им поесть и сходить по нужде. Иногда оставляли руки свободными на всю ночь, что было редкой щедростью с их стороны. Эйнар подозревал, что тюремщики специально дают им иллюзорную возможность для побега, чтобы потом казнить смельчака в назидание остальным. Но настолько смелого или глупого человека в их клетке не было.

Эйнар медленно оглядел клетку. Внутри теснились люди, которым он ещё пару недель назад даже не пожал бы руки. На севере такие отбросы жили недолго. Только тёплые большие южные города могли позволить себе содержать этих паразитов. Карманники, бандиты, изгои, проститутки. Здесь собрались все, кто нарушил законы своих королевств и кого отдали на «перевоспитание» ордену. Неприятная компания, и всё же Эйнар видел в них не толпу, а набор отдельных угроз.

Одна угроза смотрела на него особенно внимательно.

Мужчина сидел напротив, чуть в стороне, и не отводил глаз. Он не прятал взгляда, не улыбался, не пытался выглядеть дружелюбным. Он просто смотрел, прямо на Эйнара, терпеливо и холодно. Крупный, слишком спокойный для каторжника. На его лице не было суетливого страха, как у карманников, и не было тупой злобы, как у пары сидящих в углу бандитов. В его неподвижности ощущалась сила, которую он держал на коротком поводке. Он почувствовал в Эйнаре угрозу и теперь показывал, что не боится принять вызов. Он ошибался, Эйнар не хотел быть для него угрозой, но мог, если у него не будет другого выхода. В клетке ты не можешь ничем прикрыться ни титулом, ни влиянием, ни мечом. Ты должен решить будешь ты стоять за себя или склонишь голову.

Повозка снова подпрыгнула на кочке. Металл больно впился в запястья, и Эйнар невольно стиснул зубы. Он почувствовал, как кожа рвётся, как под ободом кандалов появляется влажное тепло крови. Шрамы останутся, он знал это так же точно, как знает, где у человека проходят артерии. Шрамы от кандалов, не просто след, это знак на всю жизнь. Даже если он выберется, даже если сбежит, ему придётся снова и снова доказывать, что он не беглый каторжник. Люди будут смотреть на его руки и сразу же делать для себя вывод, кто он такой.

И самое мерзкое, теперь это будет неправдой лишь наполовину.

Глава 1.2. Пленник

Когда Эйнару показалось, что руки вот-вот отвалятся, повозка наконец замедлилась. Скрип колёс сменился вязким хрустом гравия, лошади фыркнули, и клетку качнуло в последний раз. Солдаты Святого Ордена соскочили на землю синхронно, подчиняясь команде и показывая выучку. Это означало только одно, их ждал ночной привал.

Эйнар едва держался в сознании. Запястья он уже почти не чувствовал, его преследовала только тупая, безликая боль, растёкшаяся по рукам до локтей и выше. Железо стёрло кожу до мяса, под ободами кандалов всё было мокрым и горячим. Он думал, что привык к боли, что видел её достаточно, но это была другая пытка, медленная, унизительная, рассчитанная на то, чтобы сломить их волю.

Клетку никогда не открывали полностью. Снаружи откинули заслонку, и в прорезь по очереди просунули каждому по плошке грязной воды и по краюхе хлеба, серого, плотного, твёрдого, будто его неделю сушили на ветру. Вода пахла плесенью и железом, на поверхности плавали мелкие песчинки. Еды еле-еле хватало, чтобы не терять сознание от голода.

Эйнар попытался размочить край твёрдой как камень горбушки в воде. Он опустил кусок затвердевшего хлеба в воду и ждал, пока тот впитает её и станет немного мягче. Только так, можно было гарантировать, что об этот, крепкий как камень, кусок он не сломает себе зубы. Удар по голове прилетел неожиданно, вода расплескалась, лишая его последней на сегодня возможности напиться.

Голова дёрнулась, в глазах вспыхнули искры. Эйнар проглотил ругательство. Рот наполнился вкусом крови, он прикусил щёку. В животе противно тянуло от голода, но злость поглотила все остальные чувства. Тот самый бугай, который пялился на Эйнара всю дорогу, требовательно протянул к нему руку. Крупный, широкогрудый, с конскими зубами и широкой челюстью, он был бы красив, если бы не гадское выражение, застывшее на его лице. Он протянул руку и опять потряс большой и жилистой ладонью.

— Давай сюда свой хлеб, — сказал он спокойно, как будто просил передать соль. Его глаза изучающе следили за Эйнаром, ему вовсе не нужен был его паёк. Он проверял как северянин отреагирует на угрозу.

Эйнар смотрел на эту ладонь и понимал: сейчас у него есть выбор, но это выбор из плохого и очень плохого варианта. Сил осталось мало. Руки дрожали от усталости и от только что снятых кандалов. Он мог начать драку. Но даже успешная драка в клетке, это не победа. Это просто повод для солдат ордена сломать кому-нибудь нос… или шею. В любом случае он не поест. С огромным трудом ему удалось взять себя в руки.

Он поднял краюху и медленно протянул её бугаю. Тот забрал хлеб, хмыкнул и наклонился ближе, так, что его дыхание прямо в нос мерзкой гнилью давно нечищенных зубов.

— Я не убью тебя только потому, — сказал он тихо, — что завтра опять заберу твой паёк.

Эйнар бросил быстрый взгляд ему в глаза, это не были глаза убийцы. С убийцами Эйнар привык иметь дело, это были глаза садиста. Ему нужен был хлеб, но больше он хотел получить повод устроить резню, понять что он главный и может творить в этой клетке всё что захочет.

Эйнар с трудом сдержался. Мышцы на шее напряглись, пальцы сами хотели сжаться в кулак, но здравый смысл заставил его остановиться. Он отвёл взгляд первым, показывая видимую покорность.

Бугай удовлетворённо фыркнул и пошёл дальше вдоль клетки, от одного к другому, лениво отбирая хлеб. Кто-то пытался прятать, кто-то шептал мольбы, кто-то рычал и тут же замолкал, увидев его размеры. Он собирал краюхи, как сборщик подати.

Едва он отошёл, к Эйнару подскочил маленький человечек, низкий, крепкий, с телом, покрытым кучерявыми чёрными волосами так густо, что в них можно было вставить карандаш, и он не упал бы. Он был грязный, лицо заросло недельной щетиной, глаза бегали. От него пахло потом и страхом. И страх этот он перекрывал болтовнёй торопливой, сбивчивой, будто словами можно поставить заслон между собой и тем, что происходит.

— Слушай, слушай… — зашептал он. — Я Гарт. Меня Гартом зовут. А ты кто? Вижу, что ты с севера, вас, северян, нечасто увидишь в этих краях. Как тебя зовут?

— Эйнар, — ответил он коротко.

Гарт кивнул так энергично, будто так и думал, что его собеседника непременно зовут Эйнар.

— Хорошо, что ты отдал хлеб. Правда, хорошо. Этот… этот бугай… ты не представляешь. Он убивал людей одного за другим. В Карте людей резал годами. Говорят, просто ради удовольствия. Понимаешь? Не из-за денег, не из-за мести, просто потому что ему нравится. Он столько народу положил, что даже наместник… а наместнику обычно плевать на простолюдинов, клянусь… так вот, он назначил награду. Настоящую. И отправил лучшего ищейку. Лучшего!

Гарт говорил быстро, словно боялся, что его оборвут на середине и он не успеет выболтать самое важное.

— Его прозвали в народе Ловцом Бабочек, — добавил он и понизил голос до шёпота, будто само имя могло привлечь беду. — Потому что он в основном… ну… женщин с улиц. Проституток. Но и бездомных не щадил. И случайных прохожих. Кто под руку попадётся.

Эйнар слушал молча. Никогда не знаешь, когда информация может пригодиться. Но болтать в ответ он не собирался. Сюда хорошие люди не попадают. И душу первому встречному не открывают, если хотят дожить до утра.

Гарт, не замечая его молчания, продолжал, уже даже с ноткой восхищения:

— Я думал, вы с ним сцепитесь. Ты выглядишь бывалым. Я уверен был: сейчас начнётся. А ты… ты оказался умнее, чем я думал. Правильно сделал. Тут не геройствовать надо, тут… тут выжить надо.

Эйнар снова перевёл взгляд на бугая. Тот дошёл до дальнего угла клетки, где сидела молодая женщина, худощавая, с запавшими глазами и грязными, сальными прядями длинных волос, прилипшими к щекам. Они о чём-то коротко переговорили. Бугай неожиданно отломил часть отобранного хлеба и протянул ей, жест слишком человечный для такого отморозка. Женщина взяла кусок из его рук, не глядя по сторонам. Потом они вместе ушли в угол клетки, туда, где решётка отбрасывала самые густые тени.