Вольфрамовый таракан: Маринованные мозги в банке

Пролог. Булькаешь умно — значит, не соленья

Меня разбудило не солнце и не совесть — тряска. Жидкость булькала у самого верха, кто-то таскал и крутил меня вместе со всем миром туда-сюда. Глаз нет, ушей тоже: есть только ощущение среды, звук и картинка с дешёвой камеры в крышке — будто меня трясут без объяснения зачем.

Сверху ударил голос — живой, глуповато радостный:

— Эй! Ты там дышишь? Ну или хотя бы пузыри пускаешь?

Пауза. Потом честнее:

— Я всерьёз уже облизнулся: по виду — закуска, только на сколько просрочена вопрос.

Даже без нормального слуха было ясно: передо мной либо идиот, либо подарок судьбы. Граница тонкая.

Я попытался моргнуть. Не вышло. Пришло понимание, что в привычном смысле человека во мне уже не осталось.

— Тело! — сорвалось у меня. Вышло бульканье: злость без рта.

Голос не мой — как объявление в транспорте.

— Откуда мне знать, где твоё тело? — уже сверху, по-человечески.

В крышке торчала дешёвая камера и динамик — картинку мне подсовывали с неё. Субьект подставил к объективу своё лицо вплотную: пиксели плыли, но сквозь шум этой камеры и муть кадра я разглядел круглую физиономию с лохматыми белыми патлами, острыми ушами и россыпью тусклых страз на потёртом комбинезоне с нашивками (пираты, звёзды, черепа).

— Я тебя нашёл в мусорном баке. Думал, банка с соленьями. А там ты.

Он поднял меня выше: на крышке мигали индикаторы и дисплей состояния — как будто у банки своё настроение.

— Вот это я и имел в виду под «умным маринадом», — добавил он почти с уважением.

— И мозг ты от закуски отличил как?

Он почесал живот; комбинезон скрипнул.

— Ты булькнул слишком умно для маринада. Лавром тянет.

Я не стал уточнять лавры славы это или лавровый лист из эконом-упаковки.

Секунду он смотрел на меня, как на будто раздумывал знакомится со мной или продать на барахолке.

— Зигги.

Ага, Пухлый Зигги я добавил про себя.

— Я пока временно безработный механик. У меня даже корочки есть но их крыса утащила. Чинить я умею.

Рассол взбурлил от моего вздоха.

— Жек. Контрабандист. Сейчас — маринад с планами: тело, корабль, клочок самоуважения. Ты со мной?

— А мне с того что?

Наклонился; стекло запотело.

— Сначала найди мне тело. Любое. лучше Боевого робота. «Убиватор 2000++». Обещаю сделать тебя главным механиком на «Вольфрам Турбо», когда мы его отобьём.

— А что за звездолёт?

— «Вольфрам Турбо». Линкор. С вольфрамовой бронёй, турбонаддувом и большими пушками, которые…

— Которые стреляют большими снарядами? — с надеждой спросил Зигги.

— …которые есть. Главное, что он мой. Был. Сейчас на штрафстоянке.

Зигги задумался. Я видел, как его эльфийские уши шевелятся.

— А можно я потом на нём покатаюсь?

— Можно. Даже дам порулить, если не убьёшь нас по дороге.

— По рукам! — Зигги радостно закивал, схватил банку и прижал к груди и мы отправились не в ангар — в щель между трубами, где механик без денег обычно прячется и хранит свое барахло: он шёл переваливаясь, я булькал. Казалось, начиналась самая абсурдная дружба в галактике.

Глава 1. «Как я просрал тушку, корабль и репутацию»

Ниша за перегородкой пахла старой смазкой, мокрым железом и той нищетой, которая уже перестала маскироваться. Под брезентом у Зигги громоздились сокровища безработного механика: старый списаный аккумулятор от глайдера, ящик с надписью «нужное» и такой запас хлама, будто он всерьез собирался однажды собрать из него слово "cчастье".

Зигги поставил мою банку на перевернутый ящик, придержал крышку, потом почесал живот под блеклым комбезом со стразами и посмотрел на меня серьезно.

— Жек, а как ты тело потерял?

Даже без рта злость находила выход. Рассол недовольно булькнул.

— Ипотека, Зигги. Проклятая ипотека на корабль.

— На корабль?

— История наглого развода. Я попытался вздохнуть, но только булькнул. Приехал я за кораблем, который по рекламному объявлению стоил 16 миллионов кредитов. Однако в салоне этой позиции не оказалось. Тогда мне предложили другой, уже за 21 миллиона кредитов. А в итоге оформили кредит на 27 миллиона с выплатой под 90 миллионов. Я еще на месте понял, что меня не обслуживают, а аккуратно, с улыбкой, разводят.

Мечта у меня была не героическая. Я хотел не грабить галактику, а лечить ее за деньги. Лечебные грязи. Сапропелевые бассейны. Омоложение через ил и наглую рекламу. Чтобы богатый идиот платил за каюту, бар и обещание новой коже как на попке младенца, а я стоял в белом халате и называл это оздоровительной программой.

Для этого нужен был круизный лайнер. Не дворец. Просто плавучий офис с каютами, иллюминаторами и баром, где можно налить клиенту что угодно и сказать, что это часть курса.

С этой мечтой я и пришел в салон «Ржавый Коготь».

На входе висела голограмма: три корабля выплывают из тумана, вокруг них вспыхивают пушки, голос обещает, что я почувствую себя богом траектории. Камера особенно любила линкор. Броня, порты, хищный силуэт. А я все искал глазами палубу с шезлонгами и место под вывеску «Грязь премиум».

Менеджер подошла сразу. Юбка-карандаш, белая блузка, улыбка как у стоматолога перед словами «ничего страшного». Я объяснил, что мне нужен круизник под ипотеку, под туры, под сапропель и будущую респектабельность.

— Прекрасный выбор, — сказала она. — Внесите первый взнос, пока мы подгоним на парковку именно ваш экземпляр. Сейчас его посмотреть нельзя он в соседнем салоне, но его скоро привезут после премиум чистки. А вы пока отдохнете на диванчике. Заодно внесете первый взнос и оформим кредит.

Это была первая фраза в цепи фраз, которыми меня красиво развели.

Я внес деньги. Сел на диван. Напротив крутилась еще одна голограмма: счастливая семья идет по палубе корабля, который, как я теперь понимаю, существовал только в рекламном раю. Я просидел час. Потом два. Потом почти до девяти. Салон пустел, уборочный дроид ел пыль по углам, а моя менеджер все была «буквально на минутку занята».

Пока я ждал, мимо меня проходили другие клиенты. Один солидный тип в золотом пиджаке выбирал катер для любовницы и требовал, чтобы цвет борта совпадал с ее глазами, а если глаза у нее поменяются, то и катер пусть меняет оттенок автоматически. Молодая парочка спорила, входит ли в базовую комплектацию панорамный потолок для зачатия наследника в гипере. Все спрашивали, но никто не покупал. Я сидел среди этой ярмарки достатка, раздувшись от важности события, и уже прикидывал, как потом поведу своих будущих оздоравливаемых по палубе: «Здесь у нас лечебная грязь номер один, здесь номер два, а здесь бар, потому что без бара ни одна терапия не считается убедительной». Чем дольше я ждал, тем крепче вцеплялся в эту картинку. Я успел почти полюбить эту будущую жизнь, а нет ничего дороже для бедного человека, чем мечта, в которую он уже успел вложиться сердцем. Это и была их главная технология: посадить человека на диван рядом с его мечтой и дать ей настояться.

Когда она наконец подошла, у нее на лице было то гладкое спокойствие, которое бывает только у людей, уже заработавших на твоем несчастье.

— Есть небольшая корректировка по наличию, — сказала она.

— Какая еще корректировка?

— Круизного лайнера такой комплектации сейчас нет.

— А что есть?

— Три варианта с парковки.

Я ткнул пальцем в голограмму.

— А это что было?

— Витрина предложений.

— То есть нет в наличии.

— Именно, только под заказ и то что есть на парковке сейчас.

— А деньги уже в кассе.

— Деньги всегда вперед, чтобы подтвердить серьезность ваших намерений, — мягко сказала она.

На парковке стояли три варианта моего унижения. Сначала мне показали отечественный автопром за два миллиона: корыто из пластика и вторичного железа, рядом с которым будто слышно, как оно ржавеет, и которое рассыплется еще до выхода из дока. Потом что-то длинное, унылое и очень старое. Третьим стоял линкор серии «Вольфрам турбо». По крайней мере, он старался выглядеть не битым и не крашеным.

Я потребовал вернуть аванс и начал скандалить. Менеджер проводила меня к директору салона, где он открыл договор на планшете с моей подписью на странице в неожиданном месте, в самом конце, которое я почему-то раньше не читал. Оказалось, по договору они оказывают только информационные услуги по подбору звездолетов стоимостью полтора миллиона кредитов. Компания обязуется предложить клиенту три варианта. Отказ клиента не отменяет оказания услуги.

— Вы шутите?

— Нет. Мы уважаемая компания и никого не обманываем. Мы работаем честно и очень много продаем звездолетов в центральных мирах а теперь и у вас во фронтире.

Я хотел сказать, что они, скорее всего, сбежали из центральных миров, чтобы не сесть за мошенничество, но полтора миллиона уже превратились в юридическую формулировку. Забрать их обратно я мог только вместе с их совестью, а судя по лицу, совесть была утрачена еще до открытия салона. И хуже злости был только стыд: меня обули не силой, а вежливостью.

Я посмотрел на три корыта и выбрал то, которое меньше оскорбляло меня визуально.

Глава 2. «Рваный шланг»

Бар «Рваный шланг» выглядел так, будто про него забыли и бросили умирать. Над входом моргала вывеска: половина букв работала, половина экономила электричество. Из щели в двери тянуло кислым пивом, жареным жиром и тем запахом, который бывает только там, где мужчины сидят слишком долго, а надежда слишком дёшево.

Зигги распахнул дверь плечом и первым сунулся внутрь.

— Смотри, живой бар, — сказал он с таким восторгом, будто нашёл храм.

— Не радуйся раньше времени. Это может быть просто комната с алкоголем и отчаянием.

— Так это и есть бар.

Спорить с этим было трудно.

Внутри было тесно, жарко и липко. Пол прилипал к ботинкам так, будто тоже не хотел, чтобы люди отсюда уходили. Над стойкой висели шланги, трубы, куски старых клапанов и чьи-то неоплаченные мечты. В дальнем углу сипел автомат с музыкой, настолько уставший, что каждая песня звучала как жалоба в бухгалтерию. За столами сидели водители, грузчики, пара мутных типов с лицами «я ничего не видел» и один человек, который явно пил не от радости, а по профессии.

За стойкой стоял бармен. Сухой, лысоватый, с лицом человека, который даже чихает в кредит. Фартук на нём был когда-то белым, потом коммерческим. На стойке рядом с кассой лежали терминал, грязная кружка, стопка квитанций и коробка, куда обычно складывают чужие слабости под расписку.

Он окинул нас взглядом. Сначала Зигги. Потом меня. Потом снова меня.

— Ну-ка, — сказал он. — Это у вас что?

— Клиент, — сказал Зигги.

— Это у вас очень смелое определение.

Я подтянул майку на торсе и выпрямился так, будто меня не собирали ночью из позора, армейских ног и синей изоленты.

— Я тоже рад знакомству, — сказал я.

Бармен даже не удивился говорящей кукле на ногах охранника. Хороший бар тем и хорош: он уже всё видел и ко всему готов.

— Тогда либо пьёте, либо садитесь и не ломаете мебель, — сказал он. — У нас демократия простая.

— Нам бы подумать, — сказал я.

— Думать можно бесплатно первые пять минут. Дальше либо заказ, либо аренда воздуха.

— Прекрасно, — сказал я. — Вот за это я и люблю частный сектор.

Зигги уже полез в карман, как человек, который верит в переговоры с помощью мелочи.

— А самое дешёвое что у вас есть? — спросил он.

Бармен даже не задумался.

— Тёплая вода без гарантий.

— А из еды?

— Вода погуще.

— Берём подумать бесплатно, — быстро сказал я.

— Мудро, — кивнул бармен. — Самые дорогие клиенты всегда сначала экономят на мелочах.

Мы устроились у стойки. Я сел осторожно: новое тело вело себя так, будто нижняя половина не до конца подписала договор с верхней. Зигги плюхнулся рядом, поставил сумку на соседний стул и счастливо огляделся.

— Уютно, — сказал он.

— Это не уютно. Это санитарное поражение с пивным краном.

— Но по-домашнему.

— Твой дом меня всё сильнее пугает.

Он заговорщицки наклонился ко мне.

— Думаешь, тут можно достать что нам нужно?

— Думаю, тут можно достать сифилис, кредит и нож между рёбер. А дальше — как повезёт.

Я постучал пальцем по столу, прикидывая, как вообще выглядит план у людей, у которых один — бомж-механик со стразами, а второй — мозг в бывшей секс-кукле на ногах охранника.

— Нам нужен не геройский прорыв, — сказал я. — Нам нужна бумага. Или чип. Или чья-то чужая беда, которую можно чуть-чуть приспособить под свою.

— Это как?

— Это как жить в системе. Они любят не тех, кто прав, а тех, у кого печать на нужном месте.

Зигги кивнул с неожиданной серьёзностью.

— Значит, нам нужна сильная бумажка.

— Именно. Лучше всего с подписью, печатью и ощущением, что её никто не станет читать глазами.

— Люблю такие, — сказал он. — У них почти всегда добрая душа.

— У бумаг нет души.

— Потому и работают.

К стойке как раз привалился тот самый человек, который пил по профессии. Грузный, краснолицый, в куртке дальнобойщика, обшитой нашивками так густо, будто ткань стеснялась сама себя. Он уже говорил громко, не потому что был смелым, а потому что алкоголь отменил ему внутренний редактор.

— Я тебе объясняю, — ныл он бармену, — я вышел на семь минут. На семь! Пиво взять. Возвращаюсь, а «Вялого Кота» уже нет. Нету вялого! Нету! Отбуксировали как сироту.

— За перегруз, — лениво сказал бармен.

— За перегруз и знак «парковка грузовиков только по понедельникам». Кто вообще ставит такой знак у пивнухи? Это ж провокация.

— Администрация станции.

— Сволочи.

— Бесспорно. Но это не отменяет оплату стоянки.

— У меня там груз, — не унимался дальнобой. — У меня там носки, кружка с плесенью, нормальная подушка, консервы и честно нажитое отвращение к жизни. Это ж дом! Как можно дом эвакуировать?

— Очень просто, — сказал бармен. — Буксиром.

— Да я на нём восемь лет летаю!

— Тогда вы должны были уже привыкнуть к правилам.

— Я к ним привыкал, а они всё менялись!

— Это и называется развитие сектора.

Дальнобой хлопнул по стойке кредитным чипом.

— Я же уже почти собрал!

— Почти не считается. Как и трезвость.

Бармен ткнул пальцем в потертый бластер лежащий на стойке.

— Пока не выплатишь, бластер у меня.

— Это не «у тебя». Это под залог.

— Я так и сказал: у меня.

— Да это грабёж, — возмутился дальнобой уже без боевого духа, чисто по инерции.

— Называйте как хотите, — сказал бармен. — У нас свободный рынок и фиксированные правила.

— У тебя на всё один ответ?

— На всё, что приносит доход.

Дальнобой с тоской посмотрел на бластер так, будто там лежал не бластер, а его право на уважение.

— И справку убрать бы, пока не выпил, — пробормотал он себе под нос, сгреб лист пластика со стойки и сунул себе в карман.

Я услышал это сразу.

Я слушал и чувствовал, как во мне просыпается интерес. Справка на отсутсвие задолженности по штрафам. Чип с кредитами на штрафстоянку. Иногда судьба не помогает тебе. Она просто нажирается у стойки и орёт на весь бар.

Глава 3. «Справка с дыркой от бластера»

Тихий угол на станции всегда выглядит так, будто кого-то отсюда уже выжили, а следующему жильцу просто лень спорить. Мы вернулись в закуток Зигги за сервисным коридором, между автоматом с погасшим экраном и дверью, на которой было написано: `СЮДА НЕЛЬЗЯ`, а ниже от руки: `ВСЕМ МОЖНО, ЕСЛИ БЫСТРО`.

— Шикарное место, — сказал Зигги.

— Да. Уют делового отчаяния.

Я присел на корточки у стены, расправил на колене справку и ещё раз посмотрел на неё внимательно. Справка была мятая, заляпанная, но настоящая. Печать. Подпись. Номер. Строка с транспортом. Всё как любит государство: половина смысла в тексте, вторая — в том, что никто не хочет проверять первую.

— Показывай, — сказал Зигги и тоже присел рядом.

— Не дыши на документ.

— Я не дышу. Я интересуюсь.

Я провёл пальцем по строчке.

— Видишь? Здесь «Вялый Кот». А нам нужен «Вольфрам турбо».

— Ну так впиши.

— Спасибо, мастер подделки. А ещё, может, подпись директора станции дорисовать и печать сверху поцеловать?

— Это уже тонкая работа, — серьёзно согласился Зигги.

Он не обиделся. В этом была его сила: ты мог говорить с ним как с мешком гаек, а он всё равно продолжал быть на твоей стороне.

Я достал бластер, который мы утащили из бара, проверил заряд и выставил мощность на самый жалкий режим, какой вообще не считался уголовным. Получилось что-то вроде «обиженный фонарик».

— Ты сейчас что будешь делать? — спросил Зигги.

— Корректировать реальность.

— Люблю, когда ты это говоришь. Сразу ясно, что будет опасно и незаконно.

— Иногда это один пункт.

Я поднёс ствол к бумаге и замер. Делать подделку бластером — это как бриться гранатой: в теории можно добиться чистого результата, если очень аккуратно и один раз в жизни. Руки у меня дрогнули не от страха. От злости. Мне нужно было не просто испортить чужую бумагу, а сделать так, чтобы система снова приняла её за свою.

— Не дёргайся, — сказал Зигги.

— Спасибо, успокоил.

— Я тебе как специалист говорю. Если дёрнешься, будет дырка.

— Название главы сейчас не подсказывай.

Я осторожно коснулся краешка цифры. Бумага зашипела. Воздух запах палёным канцелярским адом.

Маленькое чёрное пятно расползлось по строке.

— О-о, — сказал Зигги с уважением. — Уже страшно.

— Это ещё не страшно. Страшно будет, если я вместо номера прожгу слово «оплачено».

Первую цифру я свёл аккуратно. Вторую уже лучше. На третьей рука дрогнула, и в справке появилась настоящая, честная, круглая дырочка.

— Ну вот, — сказал Зигги.

— Что «ну вот»?

— Получилась дырка от бластера.

— Замечательно. Теперь документ не только поддельный, но ещё и драматичный.

Я выругался и поднёс лист ближе к свету. Дырка была не смертельная. Даже почти красивая. Если смотреть с оптимизмом, бумага теперь выглядела так, будто ей уже досталось от жизни.

— Слушай, — сказал Зигги. — А если кто спросит, можно сказать, что на вас напали.

— На кого?

— На бумагу.

— В каком смысле?

— В прямом. Документ пострадал при исполнении.

Я посмотрел на него.

— Иногда мне кажется, что ты идиот.

— А потом?

— А потом понимаю, что ты опасно полезный идиот.

Это была, наверное, самая тёплая вещь, которую я сказал за день. Зигги просиял так, будто я официально вручил ему профессию.

Он порылся в сумке, достал какую-то ржавую пластину, кусок изоленты и карандаш с обкусанным хвостом.

— На. Подложи снизу. И если надо, можно штрих дорисовать. Я в детстве так оценки правил.

— И как, помогало?

— Иногда. Когда учитель был не очень зрячий.

— Вот на это мы и рассчитываем. На вселенскую близорукость.

Перед тем как жечь саму справку, я потренировался на чьей-то старой квитанции из бара. Первый выстрел просто испортил цифру. Второй прожёг бумагу насквозь. Третий получился уже похожим на редактирование, а не на покушение.

— Прогресс, — сказал Зигги.

— Это не прогресс. Это я медленно учусь не убивать канцелярию.

— А если сначала выскрести ножом?

— Тогда будет видно.

— А если залить жиром?

— Тогда получится не подделка, а ужин.

Зигги ненадолго задумался.

— Всё равно вариант.

Работа заняла дольше, чем хотелось. Бластер жёг. Бумага воняла. Я вычищал цифры, подправлял хвосты, делал номер транспорта достаточно похожим на тот, который мне был нужен, и всё время ждал, что на самом красивом месте лист просто вспыхнет и превратит наш план в чёрный снег.

Но не вспыхнул.

Когда я закончил, справка выглядела ровно так, как должна выглядеть настоящая бумага в реальном секторе: помятая, пережившая пару катастроф, с печатью, дыркой и достаточно убедительная, чтобы никто не хотел спорить с ней дольше секунды.

— Ну? — спросил Зигги.

Я поднял лист, прищурился и сам себе не очень понравился.

— Я бы сам себе не поверил.

— Это плохо?

— Это отлично. Значит, выглядит по-настоящему.

Он хмыкнул.

— А мне нравится дырка.

— Конечно нравится. Ты не будешь это показывать докеру.

— Буду рядом стоять с умным лицом.

— Вот этого я и боюсь.

Я сунул справку в карман штанов, поднялся и расправил плечи. Новое тело, как обычно, сначала жило своей жизнью, потом вспоминало, что у нас общая судьба.

— Всё, — сказал я. — Пошли.

— Куда?

— В сектор штрафстоянки. Проверим, насколько здесь любят бумажки.

— Думаешь, далеко?

— Зигги, мы живём в мире, где тело можно забрать по договору, а мозг оставить из-за графы «интеллектуальная собственность». Здесь и на липовой бумажке можно далеко уехать, если на ней стоит печать.

Он кивнул.

— Красиво. Страшно, но красиво.

— Это и есть государство.

Дорога к Гамма-9 шла через ту часть станции, где цивилизация уже не притворяется удобной. Лифты скрипели, указатели вели сразу в три стороны, а каждый следующий коридор был либо грязнее предыдущего, либо просто честнее. По стенам мигали терминалы с рекламой: `ПРОДЛИ ПОДПИСКУ НА МЕДИЦИНСКОЕ СТРАХОВАНИЕ`, `СПИШЕМ ДОЛГ ЗАКОННО`, `ВАШЕ СПОКОЙСТВИЕ - НАША РАБОТА`. Я шёл мимо них и чувствовал, как внутри поднимается та самая рабочая ненависть, которая не мешает думать, а наоборот, экономит силы.