Ворон

Дождливое лето

 На дворе стоял серый, пасмурный летний вечер. Моросил дождь. В садах мокли, тяжело склонив головы, потускневшие цветы. На мощённых улицах было пусто: все спрятались в домах, в квартирах и пили копорский чай, сидя за столом и беседуюя с близкими, или читая под светом лампы книгу в старой потёртой обложке. Лишь один запоздалый человек в насквозь отсыревшем пальто и дешёвой шляпе куда-то спешил, скользя на мокрых булыжниках. Дойдя до середины Малой улицы, он скрылся в жёлтом трёхэтажном доме, за которым начинался маленький невзрачный садик с высокой акацией. Продрогшее южное дерево сиротливо жалось к стене, словно надеясь согреться, жадно ловя свет газовых рожков, падавших из двух квартир. В расположенной на первом этаже раздавались весёлые голоса и смех: долгожданного гостя обсушили и посадили за стол, пальто положили возле кухонной печи. Жизнь вовсю бурлила в этой квартире. А верхнюю она словно давным-давно покинула: такая тишина царила там. Мебель, когда-то придававшая комнатам уют, теперь стояла бесполезно; ко многим вещам давно не прикасались. Везде было чисто и холодно, как в музее. Тиканье резных настенных часов вязло в глухой тишине. Казалось, единственным островком жизни оставалась картина - портрет супружеской пары. Крепкий мужчина, с чёрными, николаевскими усами, в пенсне, и темноволосая женщина с мягкими чертами лица стояли и улыбались с полотна. Неизвестному художнику удалось запечатлеть их внутреннюю красоту - от картины будто лёгкими волнами шли тепло и свет.

 Робко звякнул звонок и, испугавшись нарушенной тишины, замолчал. Из одной комнаты вышел молодой человек, лицом походивший на изображённых на портрете, но не светившийся внутренним светом: тусклый и серый. Он медлено прошёл в переднюю и открыл входную дверь: на пороге стояла девушка из верхней квартиры, Светлана Ивановна, дочь фабричного токаря. Она была одета, как обычно, когда не работала, в белую блузку и коричневую юбку.

-Здравствуйте, Александр Николаевич, - мягко улыбнулась девушка.

-Здравствуйте, Светлана Ивановна, - устало ответил Воронов и посторонился, пропуская её в квартиру: разговаривать на пороге считалось неприличным. Лишь в гостиной Александр заметил, что девушка держит в руках несколько конвертов.

-Нам по ошибке принесли ваши письма - Светлана Ивановна протянула конверты. Александр, поблагодаров, взял их и заметил, что она хчет сказать что-то ещё.

-Простите, а вы дочитали "Снежную маску" Александра Александровича? Ион Геннадьевич, говорил, что она у вас.

-Совсем забыл про книгу... Сейчас принесу, - Воронов направился к шкапу, затем, вспомнив о чём-то, на полпути свернул в свою комнату. Не найдя там книги, вернулся к шкапу. Тем временем девушка с едва скрываемым детским любопытством рассматривала комнату. В углу стоял широкий диван, рядом - столик с лампой под зелёным абажуром, с пенсне на раскрытом томе Льва Толстого и пяльцами с незаконченной вышивкой. Казалось, хозяева отошли на минуту и вот-вот вернутся. Но родители Александра навсегда нашли себе приют на церковном кладбище. Их сын до сих пор не мог с этим смириться. Невольно девушка перевела взгляд на портрет. С трудом верилось, что этих молодых и красивых людей не стало.

-Нашёл, Светлана Ивановна,  - Александр отдал сборник, который, видимо, ни разу не открывал. - Ещё раз спасибо за письма.

Закрыв за девушкой дверь, Воронов вернулся в гостиную просмотреть письма. Три из них, присланных родственниками и знакомыми отца, сразу отложил в сторону, а четвёртое привлекло его внимание. На нём угловатым почерком было выведено: "говоривший с Вами в библиотеке", а над "библиотекой" виднелся знак "сигма". Алесандр осторожно вскрыл конверт: в нём лежало короткое напоминание об обещанной встречи за городом, на даче Дурмановых, на пять вечера сегодняшнего дня. Отправитель намеревался продолжить важный разговор, начало которому положила позавчерашняя встреча в библиотеке. Воронов, в последнее время с трудом вспоминавший даже то, что он делал несколько минут назад, болезненно сморщил лоб, вспоминая. Кажется, позавчера Беремир Старославович что-то требовал сделать... Книги. Да, домовой требовал вернуть в библиотеку книги.

Библиотека

 В тот день Беремир Старославович отправил Александра в библиотеку вернуть взятые, но так и непрочитанные книги, пока за ними не пришли недовольные тамошние барабашки: домового раздражало, когда в квартиру без спросу входили, стучали и шумели, к тому же таких незванных гостей как кикимору за волосы не схватишь и не выкинешь за порог. Барабашки имели право вломиться: они охраняли библиотечное имущество. Поэтому Беремир Старославович, не жалея времени, подгонял нерадивого хозяина, не замолкал, не отходил ни на шаг, пока Воронов, взяв упитанные и худенькие томики, не скрылся за дверью.

 Библиотека стояла напротив гимназии для мальчиков на Липовой улице и представляла собой небольшое неприметное здание, выстроенное ещё на деньги земства. И несмотря на неказистость, библиотека считалась гордостью Города ( наравне с нарядным, словно игрушечным, храмом Иоанна Златоуста, гимназиями для девочек, для мальчиков и вокзалом). Причиной тому была богатая коллекция книг, до которой цензура не могла добраться: в дни приездов цензоров ценные, но запрещённые книги просто исчезали, даже если находились у читателей, а затем, когда опасность оставалась позади, волшебным образом появлялись на своих местах. Непосвящённые люди называли это чудом - ведуны говорили: "Барабашки". Маленькие, редко попадающиеся на глаза человечки с заячьими ушами всегда любили селиться в музеях и библиотеках, ревностно охраняя их имущество. Никто и никогда не мог у них ничего украсть, за исключением тех редких случаев, когда вор обладал значительной магической силой. Но в таких случаях барабашки всегда отправлялись на поиски пропажи и обычно всегда её возвращали.

 Беремир Старославович напрасно наседал на Александра: более чем за месяц одиночества ему хотелось кому-то выговориться, и единственным человеком, которому смог бы довериться, был Ион Геннадьевич, библиотекарь. Он являлся замечательной личностью: умный, добрый, бескорыстный, способный выслушать, готовый прийти на помощь, никогда не выдающий чужие тайны. Для многих он стал исцеляющим душевные раны бальзамом.

 К большому разочарованию Александра, за библиотечным столом никого не оказалось. Однако оставленные на тёмной столешнице карточки и висевший на спинке стула Пиджак указывали, что Ион Геннадьевич отлучился, помогая читателю с поиском нужной книги. Воронов вначале решил подождать его здесь, украдкой рассматривая элемент гардероба. И казалось, что тот в ответ буравил его взглядом оловянных пуговиц. Все, кто когда-либо видел Пиджак, удивлялись и начинали относиться к тому с уважением. Никакие доводы разума, что это всего-навсего кусок ткани, которая не может обладать никакими человеческими или даже животными чертами, не помогали. Пиджак продолжал оставаться Вещью с большой буквы, Вещью с душой. И не смотря на старость он продолжал выглядеть гордо и крепко, зорко за всеми наблюдая, когда его оставляли висеть на стуле, но становился добродушным, спокойным, оказываясь на плечах хозяина. Среди ведунов ходили разные толки о подобной странности. Кто-то считал, что в Пиджаке заключён призрак или демон; другой называл его разновидностью голема; третий думал о неудачном опыте с зачарованием вещей. Впрочем, никто из них не приблизился к разгадке тайны, а спросить у Иона Геннадьевича стеснялись.

 Устав стоять на месте, Александр Николаевич направился вглубь зала на поиски библиотекаря. Когда до первого из шкапов оставался один шаг, Воронов сосредоточился, натягивая тонкую ткань пространства, и с помощью магии просочился в "сигму" - особый отдел библиотеки. На первый взгляд, она ничем не отличалась от обычного: те же шкапы, те же томики классиков и сборники современных поэтов, тот же запах бумаги, типографских чернил и старого дерева. Но вскоре можно было заметить мелькающие то тут, то там заячьи уши барабашек, появлявшиеся словно из ниоткуда книги о знахарстве, о переносе, об особенностях поведения сказочных существ и о приносимом им вреде или пользе, об оборотничестве. Однако книги эти были тоненькими, содержали самую общую и иногда противоречивую информацию: большинство знаний по старинке передавали от учителя к ученику, забывали и теряли, пока кто-нибудь другой снова их ни открывал.

 В проходе между шкапами в Александра врезались.

-Вы не ушиблись? - обеспокоенно спросил незнакомец. - Прошу меня простить, в последнее время я стал рассеян и не замечаю ничего вокруг. С Вами точно всё в порядке?

-Не беспокойтесь. Со мной всё хорошо, - слегка раздражённо ответил Воронов, которому не хотелось говорить с кем-нибудь, кроме Иона Геннадьевича, и попытался пройти дальше. Но незнакомец мягко ухватил его за локоть, на секунду всмотрелся в лицо и шёпотом воскликнул:

-Господи, какая встреча! Александр Николаевич! Как Вы похожи на своего отца... Мои соболезнования... Ваш отец замечательный человек, - незнакомец утёр ладонью глаза, словно боясь заплакать,  - До сих пор не верю, что его нет.

 Слова об отце заинтересовали Воронова, и он больше не торопился покинуть этого человека.

- А Вера Фёдоровна! Такая прекрасная, добрая женщина, - незнакомец вздохнул и уже обеими руками сжал ладонь Александра, - Я ведь сам знаю, каково это потерять самых близких людей. Из всех родных у меня сестра только-то и осталась. Проклятая дифтерия!

Подобное совпадение сразило Александра - он забыл куда и зачем шёл. Единственное, что он мог - это слушать незнакомца. Вначале тот говорил о его родителях, что-то доброе и светлое, а затем перешёл на несовершенство мира, которое доказывал смертями таких прекрасных людей. По его мнению, подобное можно исправить при помощи колдовства: объединить магию и науку. Но для этого требовалось провести титаническую и самоотверженную работу по переводе и написанию пособий, обмене опытом, а позже и основанием школ. "И тогда ни одна болезнь, ни одна случайность больше не заберёт таких прекрасных людей, как Ваши родители" - говорил незнакомец. Каждое его слово звучало как чистейшая истина, и Александр Николаевич со всем соглашался.

Встреча

 Вечером затяжной дождь прекратился, и на замену ему от земли поднялся густой туман. Дома, деревья, вокзал - всё потонуло в нём, как в вышедшем из берегов море. Стоя на улице, прохожий ещё мог увидеть её противоположную сторону, уходящую словно в никуда брусчатую дорогу и пару газовых фонарей, выглядевших крупными и тусклыми звездами, которые кто-то привязал чёрной ниткой к земле. Но крыша ближайшего дома уже расплывалась тёмным силуэтом, а других построек больше не было видно. Сделаешь шаг - туман неохотно отступит, но тут же скроет место, где ты до этого стоял. Редкий человек, редкий зверь решился бы выйти в подобную погоду. Неприветливой была в тот день природа.

  Дверь трёхэтажного дома на Малой улице тихо открылась. Александр, одетый в старое пальто, внимательно всмотрелся в белые клубы тумана и слабо улыбнулся: такая непогода была ему необходима. Воронов направился вверх по дороге. Однако на площадь он не вышел, назад не повернул и ни в какой дом не вошёл - просто исчез. Вскоре над улицей взмыл в серое небо ворон. Сделав круг, он наконец-то смог поймать нужный поток воздуха и полетел прочь от Города. Крыши зданий и макушки деревьев выглядывали из тумана, словно рифы из морских волн во время прилива. Маяком виднелись трубы завода. Чёрная птица облетела их и повернула направо. Там уже ничего не было видно: серое небо сливалось с серым туманом. Казалось, не существует больше ни верха, ни низа, ни других направлений. Только эта бесконечная недвижимая серость. Но вот в ней показалась деревянная крыша, ещё одна. Завиднелись верхушки клёнов и плодовых деревьев. Самоделово - небольшое село, попавшее в окружение летних дач. Ворон мягко нырнул в белые волны. 

"Всё-таки заблудился..." - устало подумал Игорь Саврасов, оглянувшись: вокруг утопали в тумане зелёные клёны. "И зачем я пошёл? - поёжился он, - С моим пальто в такую погоду лучше на улицу не выходить, а в комнатке трястись. Ещё подхвачу инфлюэнцу, не дай Боже, - юноша перекрестился.  - Впрочем, дома не лучше. Так же сыро и темно... И есть нечего... Поищу-ка ещё этот чёртов дом. Дурманов-то, наверняка, гостей не на пустой стол принимает. Хотя бы чай с вареньем дарового пусть подаст, гад." Из-за мыслей о еде проснулся голод, чтобы заглушить его Игорь Саврасов решил закурить. Достал самокрутку, воровато огляделся и разжёг её щелчком пальцев. Довольно затянулся, прислонившись к отсыревшему клёну. Махорочный дым мешался с туманом, завивался в кольца, взлетал к серому небу. Игорь Саврасов смотрел на него и вспоминал свою незадавшуюся жизнь. Из училища за конфликт с директором его выгнали с волчьим билетом - поступить никуда больше не смог. Учителем музыки устроиться не удалось: большинство возможных учеников были девочками, и их родителям не нравилось, что "учитель слишком молод". В их устах это звучало приговором: ветрен, развратен, опасен и тому подобное. Можно подумать: молодость - это обязательно порок. "Себя что ли вспоминали в двадцать лет, гады?" В какой-нибудь хор устроиться не удалось. Остались лишь кабаки. Но и там худо: этим упившимся, нажравшимся рылам нравятся прекрасные на личико певички, исполняющие все эти цыганские романсы. Хотя здесь он не совсем прав: им ещё хуже, чем ему. Зарвавшихся слушателей послать нельзя, состоятельного уваж, хозяину подчиняйся. И деться некуда: без паспорта-то далеко не уедешь. А у него, к счастью, свобода пока есть, и ничего, что полуголодная.

Впереди стремительно мелькнула крупная тень. Игорь Саврасов от неожиданности вздрогнул и едва не выронил наполовину сгоревшую самокрутку. Где-то рядом раздалось карканье. "Разлетались," - проворчал юноша, обозлённый на птицу за испуг. Через пару мгновений он снова вздрогнул: из тумана вдруг появился человек.

-Добрый вечер - сказал незнакомец. Был он долговяз и худоват, из-за чего немного походил на птицу.

-Добрый вечер - настороженно ответил Игорь Саврасов: встречав в глухом месте с возникшим из ниоткуда человеком обычно не предвещала ничего хорошего. Недоучившийся музыкант знал это на собственном опыте. Однако не испугался спросить:

-Вы, случаем, не знаете, где дача Дурмановых?

-Вы к ней спиной стоите, но её из-за тумана не видно, - незнакомец помолчал, пока Игорь Саврасов с недоверием рассматривал белую пелену за спиной и затем поинтересовался: - Вас тоже пригласили?

-Ага, - успокоился певец и радостно зашагал в указанном направлении. Незнакомец последовал за ним. Вскоре туман расступился, обнажив деревянную стену с небольшим окошком и растущие под ней мальвы, мокрые, как тряпки. Обойдя дом, приглашённые нашли крыльцо, на котором уже виднелись грязные следы, добавили новые, постучали. Дверь открылась.

- Рад Вас видеть! - обрадовался хозяин своим гостям, - Я боялся, что с Вами что-то случилось, и собрался уже пойти поискать Вас. В таком тумане легко заблудиться.

Казалось, что Дурманов не врал: в руках он всё ещё держал пальто.

-А, дырявая моя голова, - он бросил пальто  и показал на вешалку, на которой уже висела чья-то одежда, - Раздевайтесь, раздевайтесь, дорогой. Вот тут ещё повесить можно.

Увидев, что гостей у Дурманова собралось много, Воронов нахмурился и решил пробыть здесь только из вежливости несколько минут, а затем уйти. Он пришёл ради важного разговора, а не веселья. Заметив раздражённость на лице гостя, хозяин, провожавший их в гостиную, мигом осторожно взял его за руку и виновато прошептал:

-Александр Николаевич, прошу меня простить. Когда я писал Вам письмо, я не расчитывал, что соберётся так много людей. Это всё Анна Сергеевна, моя сестра. Почему-то она решила принять гостей именно в этот день. Поверьте, Александр Николаевич, я пытался её отговорить, но она была непреклонна! Вся в покойную матушку: никогда не уступит... Да и мог ли я отнять у младшей сестры, родной кровинушки, едва ли не единственную радость? Но будьте покойны, здесь у меня есть, так сказать, кабинетик. Никто там нас не побеспокоит. Только никуда не уходите, как представлю Вас сестре, сразу уединимся. Хорошо, Александр Николаевич?

Возвращение к жизни

 Большая стрелка вокзальных часов только подходила к цифре четыре, когда на небе началось движение. Поднявшийся ветер толкал тучи, заставлял серое стадо плыть на север, поторапливая медлительные грозовые облака, ещё не низвергнувшие на землю молнии и воду, и разрывая в клочья туман. Природа замерла в ожидании чуда: птицы выжидающе выглядывали из гнёзд, цветы настороженно приподняли головы, даже акация на Малой улице перестала дрожать. Вскоре в сером потоке появился первый просвет, в котором виднелось голубеющее небо, за ним ещё один, и ещё. А тучи становились меньше, тоньше и реже, пока совершенно не исчезли за горизонтом. Растения выпрямились, торжественно подставляя листья грядущему солнцу, оголодало впитывая его свет. Зажжужали пчёлы и шмели окружая подсыхающие цветы; муравьи выползли из щелей в дорогах и стенах, из земли клумб и садов и принялись за привычную работу. Городские галки торопливо хватали ползущих между луж червей, боясь, что те скоро будут недосягаемы. А воробьи бесстрашно прыгали возле лошадинных ног, хватая просыпавшийся из её торбы овёс. Они громко переругивались, не разлетались даже тогда, когда рядом проходил бородатый кучер, дымящий махоркой. Довольно щурясь на солнышко, он иногда ласково похлопывал лошадь по гнедом лоснящемуся боку. Та лишь поддёргивала в ответ ушами. Когда кучер убрал торбу и начал поправлять сбрую, из дома напротив вышел Антон Осипович. Уидев старого знакомого, он тут же приподнял в приветствии фуражку и поспешил вверх по улице к зданию почты. Несмотря на ранний час, многие жители Города уже выходили из домов, отправляясь о своим делам. Встречая любого из них, Антон Осипович неизменно приподнимал фуражку и улыбался: он знал всех, так как уже более десяти лет работал почтальоном. Знакомые отвечали ему такими же вежливыми приветствиями, тем более, что его розовое, как у херувима, лицо всегда светилось необычайно сильной, практически детской любовью к жизни. И эту любовь он умел передавать каждому, даже ворчливый Мусий Карпович, непосредственный начальник Антона Осиповича, в его присутствии становился добрее и лишь удивлялся, видя, как тот с одинаково радостной улыбкой взваливает на плечи пудовую корреспонденцию или убирает в карман честно заработанные копейки. "Чудак, ей богу. Только чудак будет рад такому жалованию, когда у него трое детей дома, " - думал он, когда оставался один в конторе, и сожалел, что пятый год ничем не помог почтовой службе.

 А Антон Осипович, выйдя на улицу, весело сощурился солнцу и начал свой путь. За последние десять лет работы он достиг такого мастерства, что знал где можно найти того или иного адрессата в определённое время, например: по субботам можно было не идти на окраину Города, на Маркову улицу, так как все её жители ходили в этот день по рынку; письма на имя Марты Юрьевны Шмидт следовало относить не к ней на квартиру, а в расположенную ближе к центру швейную мастерскую, где эта женщина работала с раннего утра; литературные журналы, выписываемые уважаемым Николаем Николаевичем, всегда предназначались в дар библиотеке, поэтому нести их через полгорода, чтобы они потом проделали обратный путь, не было смысла.

 Антон Осипович пересмотрел содержимое сумки и решил начать путь с Самойловской улицы, обойти площадь, по Кривой добраться до окраины, а оттуда пройтись по всем оставшимся улицам и вернуться в родную почтовую контору. Поправив фуражку он быстро зашагал по брусчатой дороге, улыбаясь ранним прохожим, хорошей погоде, домам и собственным мыслям.

 Самойловская являлась одной из старейших улиц Города, но из-за частых пожаров от древних построек ничего не осталось, зато появилось место для новых, преимущественно рабочих зданий. Эта улица просыпалась одной из первых: с раннего утра из пекарни уже пахло выпечкой, в колесной рабочии лениво переругивались с хозяином поломанной телеги, не соглашавшимся с ценой за замену двух колёс, к швейной мастерской спешили работницы, не желавшие получить суровый штраф за опоздание, у стены небольшого неприметного домика выставлялись на просушку и общее обозрение гробы. Здесь Антон Осипович всегда находил не больше двух-трёх адресатов: большинство трудящихся не умело ни читать ни писать, а тем, кто умел, обычно было не от кого получать письма. Разве раз в месяц, кто-то что-нибудь выпишет из московских газет или отправит жалобу в чиновничьий кабинет, где она и затеряется среди других бумаг.

 На узком крыльце швейной мастерской стояла её хозяка - Марта Юрьевна Шмидт. Она была уже не молода, но и не стара, хотя в волосах, убранных в пучок, давно поблёскивала седина. В чертах лица читались далёкие прусские корни. Кто-то говорил, будто её предки одними из первых поселились в Немецкой слободе. Сама Марта Юрьевна не относилась к тем, кто с большой охотой рассказывает о себе и своих родственниках-прародителях вплоть до первого колена. Не относилась она и к любителям бахвалиться дворянским происхождением, но манеры никогда не забывала и была вежлива со всеми.

 Антон Осипович снял фуражку и поклонился так низко, насколько это позволял его живот, с которым не мог справиться даже скромный стол:

- Доброе утро, Марта Юрьевна.

- С добрым утром, Антон Осипович. Как поживает Арина Карповна? Ей помогла мазь? - на время разговора вдова, предварительно заложив начатую страницу химическим карандашом, закрыла тетрадку, в которую записывала явившихся и неявившихся или опоздавших швей.

- Слава Господу, поправилась. Боль как рукой сняло. Снова ходит, хлопочет по дому, - с радостью поведал почтальон, почти светясь от счастья: - Вам тут, кстати, вновь письмецо прислали.

 Он достал из сумки голубоватый конверт с французским адресом. "Благодарю Вас" - вежливо ответила Марта Юрьевна, ни выражая ни радости, но огорчения - ничего. Словно и не было письма. Антон Осипович привык, что письма всегда вызывают хотя бы слабую, но эмоцию. Однако вдова испытывала полнейшее безразличие к приходившим из Италии, Фанции, Германии - из разных европейских стран, подписанные одной и той же отправительницей ( за почтальоном водилась слабость в рассматривании адресов и имён отправителей, а в случаях, когда разносились почтовые открытки, читался даже текст письма. Правда, к чести Антона Осиповича, он никогда и ни с кем не делился узнанным и не использовал его в собственных целях). "Впрочем, - объяснял такую странность себе, - она всегда скупа на чувства, словно строгая классная дама".

Первый урок

Как и было условлено, в этот день Александр снова посетил дачу Дурмановых. Присутствовали всё те же лица: отставной солдат-инвалид, выживший в недавней войне с японцами, его племянница, преподающая в приходской школе, Игорь Саврасов, явно постаравшийся произвести на хозяйку дома благоприятное впечатление, несмотря на бедное платье, и ещё несколько людей, имён которых Воронов не запомнил. Все разместились в гостиной, где полукругом стояли стулья. Перед ними стоял небольшой столик, пока пустой. Дурманов прошёл между стульями, пожимая пришедшим руки и высказывая свою радость по поводу их прихода. Учительнице он аккуратно поцеловал руку: "Несказанно рад, что Вы всё же решились скрасить наше общество". Девушка лишь робко улыбнулась на такой комплимент. Затем Роман Сергеевич встал возле столика. Лицо его сразу утратило беззаботно радостное выражение, а взгляд потяжелел. Дурманов медленно обвёл взором присутствующих, задерживаясь на глазах каждого. Воронов замер, затаив дыхание. Воцарила тишина, нарушаемая лишь медленным тиканьем часов.

- Ведовство, колдовство, чудотворство, чародейство, - Роман Сергеевич вытянул руку, - все эти слова называют одно и то же. Наш дар, - на раскрытой ладони вспыхнул огонь, жёлтый и тёплый.

- Многие учёные умы ныне твердят, что ведунов и их чудес никогда и не было, что это выдумки, - Дурманов сжал ладонь. - Они просто не желают видеть очевидное. Укажешь им на описание ведунов в Библии, они назовут это сказками и выдумкой. Покажешь чудо - скажут, что это фокус. Даже если приведёшь им самого Господа, они не поверят! Но чудотворство существует, - Дурманов раскрыл ладонь, на которой продолжал гореть огонь.

- Столько упоминаний о чудесах и людях, их творивших, можно найти, стоит лишь захотеть узнать правду. Сколько ведунов указано в самой Библии! Сколько бед они смогли отвратить от людей, сколько спасли жизней! А сейчас они ни во что не верят. Прославляют одну лишь науку. Нет, сами знания хороши. Но, клянусь, эти знания принесли бы больше пользы вместе с чудесами... Жаль, что сейчас это невозможно.

 Огонь потух.

- Кто может сказать, почему?

 Ответ был. Но он ускользал, не желая облекаться в слова. Все молчали, с надеждой глядя на Дурманова. Тот ответил ласковым, но грустным взглядом:

- Вы знаете ответ. Он прост. Нам не у кого учится. Мы можем прожить всю жизнь, не зная о других чудотворцах, не пытаясь развить свой дар. Мы, словно нерадивый раб, закапываем свой талант в землю тогда, как он мог бы сослужить людям добрую службу... Но мы можем это исправить, мои друзья. Каждый из нас знает то, что не знает другой. Мы начнём учится и учить друг друга. Мы будем собираться здесь каждую неделю, в этот же день, - Дурманов вновь обвёл взглядом собравшихся. - Мои друзья, вы согласны?

 Воронов молча кивнул, не отводя взгляда от говорившего. Игорь Саврасов горячо и громко дакнул, не отрывая глаз от Анны Сергеевны. Остальные тихо, но жарко высказали согласие.

- Прекрасно, - Роман Сергеевич достал из кармана платочек и аккуратно вытер проступивший на лбу пот, - теперь начнём.

***

- Весь мир наполнен чудотворным эфиром. Он невидим для глаза и неосязаем. Люди ежедневно ходят в нём, вдыхают его в свои лёгкие и выдыхают обратно. Он никак не влияет на них, а они на него. Большинство даже не подозревает о его существовании, - Роман Сергеевич оглядел присутствующих, посмотрел каждому в глаза, - но такие, как мы, способны чувствовать этот эфир и, более того, способны влиять на него. Для чудодейства каждый из нас нашёл свой способ: особую молитву, мысль, взгляд, прикосновение или заклинание. Всё из перечисленного помогает нам настроиться на действие... Смотрите.

 С элегантностью знаменитого факира Роман Сергеевич вытянул вперёд руки. Между ладонями, смотрящими друг на друга, возникла бледно-голубая дымка. Губы зашептали непонятные слова, всё быстрее и быстрее. Дымка начала вращаться и становилась плотнее и ярче. Вот она уже напоминает туман, глубокого небесного цвета. В следующий миг эфир уже сгустился, сжался в шар, обхватом не более карманных часов. Свет потух. Но сияния, исходящего от магического камня, хватало, чтобы осветить всю гостиную. Лица присутствующих превратились в голубые маски со сверкающими, как у детей в цирке глазами. Они безотрывно глядели на шар. Фиолетовые тени падали на пол и стены, касались макушками потолка, углубляли складки одежды и резко очерчивали носы, губы, подбородки.

 Роман Сергеевич подошёл ближе, держа магический камень в вытянутой руке:

- Только посмотрите на него, мои милые друзья. Разве он не прекрасен? Всмотритесь в него, увидьте, как под его оболочкой переливается и искриться эфир. Мы можем управлять им, придавать ему любую форму, какую только захотим. Но для этого мы будем учиться вместе по книгам и друг у друга. Мы всегда будем держаться вместе. Это поможет нам и всему миру.

 Снова неизвестные слова. Шар потерял форму, снова стал дымкой. Та закружилась, превратилась в невероятной красоты призрачную бабочку и улетела сквозь закрытое окно.

 Александр проводил взглядом чудотворное создание. Он не заметил, когда снова появился привычный свет газовых рожков, и плохо понимал, что говорилось в остальную часть вечера. Но Воронов чувствовал себя невероятно счастливым. Тоска и грусть прошли, оставив после себя непривычное умиротворение. Словно всё встало на свои места, стало понятным и простым. Как в детстве.

 Александр мягко улыбнулся и посмотрел на своих новых друзей. Их лица тоже озарялось улыбками.

 Теперь они не одиноки. Теперь они знаю, что делать.

 Они будут приходить сюда снова и снова, будут учиться у книг и друг у друга. Они будут вместе.