Ворон Лжедмитрия I

Глава 1. Пошлый финал

Какая же это ирония…

Дождь стихал, превращаясь из ливня в назойливую морось. Неон вывесок расплывался в лужах, словно масляная краска, превращая асфальт в пародию на звездное небо. Я стоял у окна на двадцать втором этаже, наблюдая, как далекие фары копошатся внизу, словно огненные муравьи. Этот вид всегда успокаивал. С высоты любая человеческая деятельность кажется нелепой и суетливой.

— Все… закончено? — Донесся из глубины кабинета хриплый шепот.

Я медленно, почти лениво развернулся. Он сидел в кожаном кресле, некогда дорогом и внушительном, а теперь казавшемся слишком большим для его ссутулившейся фигуры. Дорогой костюм, отутюженный до бритвенной остроты стрелок на брюках, часы, стоящие как хорошая иномарка, — весь этот антураж успеха теперь висел на нем, как на вешалке. Рука, сжимавшая хрустальный стакан, предательски мелко дрожала, угрожая пролить тридцатилетний виски на белый ковер.

Я не ответил. Вместо этого я медленно повернул к нему планшет. Экран светился холодным синим светом, освещая его побелевшее лицо. На нем была одна единственная цифра с шестью нулями. Долгий, красивый ряд чисел, который ставил жирную точку в нашем недолгом знакомстве.

— Закончено, — произнес я без всякой интонации. Мои слова были ровными и гладкими, как отполированный камень. — Ваша тайна в безопасности. А ваша бывшая возлюбленная и ваш общий внебрачный, но, судя по фотографиям, очень милый сын, теперь обеспечены лучше, чем вы сами. По-моему, справедливо. Даже трогательно.

В моем голосе не было ни злорадства, ни ненависти. Лишь легкая усталость, будто я только что решил сложное, но рутинное уравнение. Я смотрел на этого человека, на его дрожащие руки и взгляд полный животного страха, и чувствовал лишь циничное презрение. Весь их мир — мир сильных и власть имущих — был построен на таких же тонких махинациях, просто менее изящных. Они грабят казну, лгут с экранов, торгуют будущим страны, прячась за ширмой патриотизма и благочестия. Я не грабил систему. Я лишь брал свою комиссию за то, что видел ее изъяны.

Комиссию наличными.

— Вы… монстр, — выдохнул он, и в его глазах плескалась ненависть, смешанная с облегчением.

Уголок моих губ дрогнул в холодной, отстраненной усмешке. Она не дошла до глаз. Глаза оставались прежними — насмешливыми и пустыми.

— Нет, — поправил я мягко. — Я просто зеркало. И вам, судя по всему, категорически не понравилось ваше отражение. Не переживайте, оно скоро потускнеет. А сейчас уходите. Наслаждайтесь оставшейся карьерой. Пока она есть.

Я кивком указал на выход. Он поднялся с трудом, будто на него взвалили невидимый мешок с цементом, и, не глядя на меня, побрел к выходу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я снова повернулся к окну. Глупая пьеса закончилась. Антракт. Пора было готовиться к следующему акту. Я потянулся к своему стакану, где на дне золотился выдержанный скотч. Не его уровня, конечно. Мой вкус был проще, амбиций — меньше. Только деньги. Деньги и сладкое, соленое чувство власти над теми, кто считает себя непобедимым.

Сделка была безупречной. Чиновник, известный своими ультраконсервативными речами о семейных ценностях, много лет содержал молодую любовницу. А когда та родила ребенка, попытался от нее «избавиться» стандартными методами: давлением, угрозами, парой крепких ребят из охраны. Девушка оказалась не промах — успела собрать целое досье: переписки, аудиозаписи, фотографии. И в панике отдала все мне, зная мою репутацию «решателя проблем». Я лишь довел дело до логического, пусть и не самого законного, финала. Шантаж? Пусть. Я предпочитал термин «налог на лицемерие».

Я допил скотч, ощущая тепло, разливающееся по желудку. Пора было уходить. Ночной город манил своей фальшивой, но такой притягательной жизнью. Я накинул пальто, ощущая в кармане холодный брусок телефона и пачку денег — небольшой аванс на текущие расходы. Остальное уже уплыло в офшорные гавани, где цифры ведут тихую и спокойную жизнь.

Я закурил, вдохнув дым так, чтобы он выжег изнутри остатки кабинетной затхлости. Сигарета была крепкой, дешевой, не в стиле того скотча. Еще одно маленькое противоречие, которое я лелеял. Спуститься с двадцать второго этажа в лифте с зеркальными стенами — все равно что перейти в другое измерение. Из мира абстрактных цифр и тихой паники в мир бетона, гранита и равнодушного ночного города.

Выйдя на улицу, я вдохнул влажный, пропитанный бензином и надеждами воздух. Москва. Великий иллюзион. Я шел по мокрому тротуару, и моя тень, вытягиваясь и укорачиваясь под неоновыми всполохами, танцевала передо мной. Я чувствовал приятную пустоту после работы. Ни радости, ни сожаления. Просто пустота. Как после удачной шахматной партии.

Улица была темной, несмотря на неон. Фонари стояли далеко друг от друга, создавая островки света, между которыми растекались пугающие обывателей пятна мглы. Я шел именно по этим темным промежуткам, с удовольствием ощущая, как мокрый асфальт поглощает шаги. Иногда я намеренно замедлялся, чтобы позволить глазам привыкнуть к темноте, и только потом переходил в следующий ореол света, ядовитый и искусственный, от рекламы какой-то пиццерии или круглосуточного обменника.

И вот, в этих переходах из тьмы в свет и обратно, меня и настиг тот самый вопрос. Не как удар, а как холодная струйка воды, затекающая за воротник:

Как же я, собственно, докатился до жизни такой?

Я усмехнулся про себя, выпуская струйку дыма в сырой воздух. «Докатился» — прекрасное слово. Оно подразумевает падение, деградацию. А с какой высоты, интересно? С высоты студента-отличника филфака, цитирующего наизусть Бродского и спорящего о постмодернистской поэтике? Или с высоты младшего аналитика в солидной фирме, носившего дешевые костюмы и гревшегося у чужого огня?

Нет. Я не катился. Я шел. Целенаправленно и осознанно.

Просто путь мой пролегал не по солнечным проспектам, а по таким вот темным переулкам. Я не провалился сквозь социальное дно — я его аккуратно вскрыл, как хирург вскрывает гнойник, чтобы увидеть, как на самом деле устроен организм. И организм этот оказался больным, лицемерным и до смешного уязвимым.