Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 1: Призрак в Усадьбе

Не ждали?!

А я вернулся! И ведь не сотрешь теперь!

Хотя… это утверждение спорное. Ведь ты можешь раствориться просто в повседневном быту и забыться. А покой — штука обманчивая. Он стелется по лугам, как утренний туман, сладкий и густой…

Так и у меня получилось, что этот самый покой чуть ли не поглотил меня. Я нежился в прохладе бревенчатой усадьбы, пахнущей смолой и свежеиспеченным хлебом. Он поет в тихом жужжании пчел и в мерном постукивании топора — это мой Андрюша чинит забор. Я, как заправский наркоман, позволил себе подсесть на этот наркотик, растянувшись в стареньком кресле на крыльце.

Позади остался ад Кремля, вонь страха, звон стали и сладковатый душок крови Лжедмитрия Первого. Впереди же ждала пока что только эта тишина (я очень хотел в это верить). И пока что мне этого хватало.

Где-то за спиной, из раскрытого окна, доносилось ровное посапывание — это Грай, мой личный пернатый демон, устроился на дневной сон. Черный, как грех, с клювом, способным перешибить хребет зайцу. Спас его когда-то птенцом, а теперь он мой талисман и самый преданный, помимо Андрюши, голос из этой эпохи.

Андрюха, моя правая рука и главный по хозяйству, ворочал бревна. Из заморенного отрока он превратился в коренастого детину с руками, как ломы, и взглядом, в котором читалась бездна преданности. И тревоги. Он-то видел мои ночные кошмары.

Но я не дурак. Светиться сейчас — верный способ отправиться на плаху. Пока я — мелкий дворянин Воронов, зализывающий раны в своем имении. Мы с Андрюшей налаживали быт, играя в уставшего от двора барина. А я выжидал, прикидывая, когда же из-за угла выглянет следующий претендент на мое… на его имя. Лжедмитрий Второй.

Я знал, что он уже должен объявиться. И знал, что Грозный не уймется, пока я не сдерну с себя эту маску покоя и не начну новую партию. С таким «руководителем» спорить было себе дороже, я уже почти поплатился за свое упрямство.

Ладно, пока живем, и то радует. А пока солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Грай, проснувшись, вскоре тяжело взгромоздился мне на плечо, беззвучно, как привидение. Его клюв был в паре дюймов от моего уха, и я чувствовал его ровное, спокойное дыхание.

— Ну что, собрат, — тихо прошептал я, гладя его глянцевитые перья. — Наслаждайся тишиной. Скоро она закончится.

Ворон в свою очередь пока сонно вжал голову в тело и вяло закрывал и открывал веки. Раз не нужно было напрягаться, он и не собирался быстро просыпаться.

Андрюха же, закончив с забором, подошел, вытирая пот со лба старой тряпицей. Его простое и честное лицо было умиротворенным от такой работы.

— Завтра, Димка, сруб для новой бани подвезут. Прикажешь на том же месте ставить?

Я посмотрел на него, на его уставшие, но спокойные глаза. На этого парня, который прошел со мной через огонь и воду, ни разу не усомнившись. Он заслужил этот покой. И я сделаю все, чтобы продлить его хотя бы на чуть-чуть.

— На том же, — кивнул я, поднимаясь с кресла. Спина заныла от долгой неподвижности. В воздухе уже витал вечерний холодок, и от леса тянуло сырой свежестью. Пора было заканчивать этот день.

— Андрюш, — сказал я, уже заходя в сени. — Бросай забор. Иди спать. Завтра рано вставать.

Он лишь молча кивнул и побрел в свою каморку, послушный и надежный, как скала. А я остался стоять на пороге, глядя, как последние лучи солнца догорают в крыльях моего ворона. Покой был обманчив. Но пока что он был мой. И я цеплялся за него всеми когтями.

Спать, да?

Ха… Смешная шутка.

Для меня «пойти спать» означало добровольно спуститься в адский тир, где вместо мишеней — мои измотанные нервы, а в роли стрелка — призрак самого свирепого царя в истории Руси. Иван Грозный. Не дряхлый старец, а грозный царь в расцвете сил, чей голос раскатывался в моем сознании, словно гром:

«Дитя мое, кровь моя! Прячешься, аки щенок в сорной траве! Престол отцовский поруган, а ты умываешь руки!».

Я отмахивался до этого, зарывался лицом в подушку, пил травяные отвары. Бесполезно. Дух царя-отца впивался в мое сознание когтями, требуя действия, крови, трона.

Только у меня силы не вечны. Надо было уже ставить точку в этих ночных причитаниях.

И все же, да, перед смертью не надышишься - спать все равно нужно идти.

Глубоко вздохнув, я погасил свечу. Потом уже через некоторое время я добрался до комнаты, где ночевал и устроился на жесткой кровати, слушая, как поскрипывают половицы под тяжелой поступью Андрюши, уже улегшегося у себя. Грай устроился на балке над моей головой, свернувшись в черный, беззвучный комок. Тишина в усадьбе стала абсолютной, густой и тягучей, как мед. И такой же обманчивой.

Я закрыл глаза, и… мгновенно мир рухнул.

Больше не было уютной комнаты с запахом сосны. Был бесконечный тронный зал из черного базальта и подсвеченный багровым заревом, будто где-то за спиной пылала вся Москва. И он сидел на троне. Не призрак, не видение — плотское, дышащее свирепой энергией, воплощение.

Иван Грозный. Отец…

Снова в расцвете сил. Глаза — две щели, из которых лился расплавленный свинец гнева. Его пальцы, сжимавшие звериные головы на подлокотниках, казалось, впивались в камень.

«Довольно прятаться, дитя мое!» — его голос обрушился на меня не звуком, а давлением, вышибающим дух. – «Ты — семя рюриково! Плоть и кровь моя! А не перепуганный щенок, забившийся в конуру!».

Я попытался отгородиться стеной цинизма, как делал всегда:

«Царь-батюшка, на свету я — мишень. Меня прирежут быстрее, чем я слово скажу».

Но на этот раз он был иным. Не просто гневным. Решительным. Он поднялся с трона, и его тень накрыла меня с головой, холодная, как смерть.

«Слушай, отрок, и внемли. Это не просьба. Не совет. Сие слово — последний мой призыв. Новый вор уже крадется к моему трону, к ТВОЕМУ трону! И если ты не поднимешься…».

Он не договорил. Вместо слов в моем сознании вспыхнули образы. Не расплывчатые кошмары, а кристально ясные, как будто я видел их наяву. Толпа, рвущая на части другого юношу с моим лицом. Поляки, водружающие на Соборную площадь католический крест. Русь, тонущая в огне и крови, растасканная на куски, пока я, Дмитрий, прячусь в сене, как последний холоп.

Глава 2: Шепот из Тени Кабака

Собираться в дорогу — это не только запасаться вьючными мешками и припасами. Главная поклажа находится в голове. И вот ее-то я и укладывал, стоя у окна и наблюдая, как Грай с наслаждением терзает когтями облезлую кору старой березы. Мне даже показалось, что это намек. Да, пора было менять кожу. Сбрасывать с себя затхлую шкуру поместного дворянина Воронова и снова напяливать стальное колючее оперение Ворона.

Но перед тем, как взлететь, нужно было сориентироваться в какой стороне ветер и где добыча. Мои знания из будущего были картой, но картой явно устаревшей. Мне нужны свежие слухи. Живой, пахнущий перегаром и страхом гул толпы.

— Андрюш, — сказал я, не оборачиваясь. — Я проедусь до «Веселого гусака».

За моей спиной воцарилась тишина, густая и красноречивая. Я мысленно видел, как застывает его лицо, как сжимаются его кулаки.

— Димка, — его голос прозвучал приглушенно, будто он боялся спугнуть хрупкое равновесие. — Это лишнее. Люди там… как стервятники. Чужая беда — их пир. Лучше я сам съезжу, разузнаю.

Я, наконец, повернулся к нему. Он стоял посреди горницы, могучий и неуклюжий, как медведь в псарне. В его глазах читалась не просто осторожность, а настоящая тревога. Он боялся не за себя. Он боялся, что эта вылазка в мир, в грязь и в криводушие, снова запустит маховик, остановить который будет невозможно.

— Ты разузнаешь, сколько стоит овес, и кто с кем спит в соседней деревне, — парировал я, и в голосе моем зазвенели знакомые ему стальные нотки. — Мне нужно другое. Нужно услышать, как трещит по швам ткань этой власти. Уловить запах страха в голосе коробейника. Увидеть походку наемника, который уже ищет, к кому бы примкнуть. Этому не научишься по рассказам. Это надо вдохнуть, как чуму.

— Но тебя узнают! — вырвалось у него. — Твой взгляд… твоя стать… Ты не похож на здешних!

В его словах была горькая правда. За месяцы относительного покоя я забыл, каково это постоянно носить маску. Расслабился. И теперь предстояло заново натянуть ее на лицо, почувствовать, как она прилипает к коже, становясь второй натурой.

— Меня и не должны узнать, — тихо сказал я, подходя к старому, затертому сундуку в углу. — Дмитрия Воронова, тихого помещика, в «Веселом гусаке» ведь и не запомнили. А вот кого они увидят сегодня… — Я откинул крышку и достал оттуда потертый, безликий кафтан из грубой темной ткани, с капюшоном, глубоко набрасывающимся на лицо. — Они увидят тень. Просто тень.

Я накинул его на плечи. Ткань пахла пылью и дымом давних дорог. Андрюша смотрел на меня, и в его взгляде была борьба. Он видел, как прямо на его глазах стирается лицо его друга, его Димы, и проступают холодные, безжалостные черты Ворона.

— Я пойду с тобой, — отрезал он, и в его тоне не было места возражениям.

— Нет, — мой ответ был резким, как удар хлыста. — Один человек, прикрывший лицо — это странно, но не страшно. Два — это уже угроза. Нас запомнят. Ты останешься здесь. Присмотришь за Граем, если он не улетит вслед за мной. И… будь начеку.

Я подошел к нему и положил руку на его плечо. Мускулы под курткой были напряжены, как струны.

— Это не прогулка, Андрюша. Это разведка. Первый шаг. И я должен сделать его один.

Он не стал больше спорить. Он лишь молча кивнул, опустив голову. Его молчание было тяжелее любых упреков.

Но мне нужно было это сделать…

Я вышел во двор, не оглядываясь. Солнце уже пекло, но под грубой тканью кафтана мне было прохладно. Холодно, как в гробу. Грай, почуяв неладное, слетел с дерева и устроился у меня на плече, спрятавшись в складках капюшона. И никакой Андрюша его бы не смог остановить. Его цепкие когти были единственным теплым пятном.

Дорога до кабака пролегала через поля и перелески. Я шел, вживаясь в роль, отрабатывая походку — неспешную, немного вразвалку, без тени дворцовой выправки. Я глубже натянул капюшон, скрывая взгляд.

«Веселый гусак» возник не скоро, но как язва на теле земли. Низкая, покосившаяся изба, слепые окна, утыканные тряпьем, и вечный, сладковато-прелый запах браги и человеческого пота. Отсюда, из таких вот вонючих нор, и начинались все великие смуты.

Я приостановился на краю дороги, сделав последний, глубокий вдох относительно чистого воздуха. Потом толкнул скрипучую дверь и шагнул внутрь. В гул, во тьму, в пасть к слухам. Моя игра начиналась. И первой фигурой на доске должен был стать я — безликая, серая, никому не интересная тень. Идеальная позиция, чтобы все услышать и остаться незамеченным.

Первый удар — это всегда не свет и не звук. Это запах. Тяжелый, многослойный, въедливый. Кислый дух перебродившего хлеба, прогорклого масла, немытых тел и древесного дыма, въевшегося в стены за десятилетия. Этот запах ударил в ноздри, как физическая пощечина, но я лишь мысленно усмехнулся. Добро пожаловать в реальность, Ворон! Не в опочивальни с ладаном, а в помойную яму, где и рождаются настоящие перевороты.

Я притворился дверью, позволив ей захлопнуться за мной с оглушительным стуком. Несколько пар глаз на мгновение скользнули по мне из полумрака. Я не стал их встречать взглядом, а просто отшагнул в сторону, к самой дальней, закопченной стене, сливаясь с тенями. Я был просто еще одним пятном в этой грязной картине.

Таверна гудела, как растревоженный улей. Воздух дрожал от хриплых голосов, звонких чарок и скрипа лавок. Я нашел свободный угол за столом, где уже сидели двое: дородный, краснорожий мужик в засаленном зипуне и тощий, с испитым лицом, тип, похожий на странствующего торговца-коробейника. Я молча кивнул, опустив голову, и сел, сделав вид, что устал с дороги. Мое появление не вызвало ни малейшего интереса.

Идеально.

Я заказал у сонной, испитой девки кружку самого дешевого кваса и уткнулся в нее, как в спасительный якорь. А сам растопырил все свои «антенны». Слушать надо не ушами, а кожей. Улавливать не слова, а интонации. Страх, злость, алчность.

Первыми до меня донеслись обрывки фразы от стойки, где трое в дорожных, запыленных кафтанах, явно гонцы или мелкие приказчики, оживленно спорили, понизив голос: