Воспиталка для Авторитета

Глава 1

Зимний ветер пробирает до костей, задувает под мое старенькое, давно вышедшее из моды пальто.

— Ну чего ты застыла, как суслик? — Подруга энергично поправляет на мне шарф. — Варь, ну хватит дрожать.

— Мне страшно, Свет, — оглядываюсь по сторонам, словно ожидая подвоха прямо на городской остановке. — Это же тюрьма.

— И что? — Света фыркает, выпуская облачко пара. — Подумаешь, на зону едешь. Ты же не сидеть туда едешь, а работать.

Легко ей говорить.

— Я же не умею с такими людьми... Я с детьми привыкла, Свет. А там убийцы, воры.

— А у тебя есть выбор? Родители твои, прости господи, опять денег просили на «нужды» Амалии?

При упоминании родителей сердце болезненно сжимается.

Им всегда плевать, что я ем и на что живу, главное, чтобы у младшенькой все было хорошо.

— Просили...

— Вот именно. А тебя из сада сократили. Жить на что будешь? Да, работенка не сахар, атмосфера специфическая, но ты подумай о зарплате! Варька, это же шанс из нищеты выбраться! Пальто себе купишь нормальное, а не этот мешок. Платят много — я узнавала.

— Много...

Деньги мне действительно нужны. Очень.

— Вот! А делать-то всего ничего. Подумаешь, лекции мужикам почитаешь. Им там скучно, хоть какое-то развлечение.

— Зэкам... Читать лекции зэкам...

— Людям, Варя. Оступившимся, но людям, — философски замечает Света. — Всё, автобус едет. Выше нос!

К остановке подползает старый пазик.

— Позвони, как выйдешь! — кричит Света, подталкивая меня к дверям.

С трудом втискиваюсь в переполненный салон.

— Конечная, — хрипит динамик.

Двери открываются с протяжным стоном.

Я выхожу на улицу и сразу же хочу запрыгнуть обратно.

Здесь нет ярких красок. Все серое, черное, ржавое.

Иду к проходной — железной двери с маленьким окошком, врезанной прямо в стену.

Дрожащей рукой достаю паспорт и пропуск, который мне оформили вчера в управлении.

— Проходите, — командует безликий голос из-за бронированного стекла.

Втягиваю голову в плечи, стараясь стать невидимой, превратиться в маленькую серую точку, лишь бы никто меня не заметил.

Вхожу в кабинет начальника колонии, спотыкаясь о порог.

— Лисина? — Его голос гремит, как камнепад. — Чего застыла у двери? Проходи садись. У меня нет времени на твои обмороки.

На ватных ногах подхожу к столу и опускаюсь на краешек жесткого стула.

Боюсь даже дышать громко.

— Значит так, Лисина, — начальник откидывается в кресле. — Мне сказали, ты у нас воспитатель.

— Д-да... была...

— Была, — передразнивает грубо. — Теперь слушай свою задачу. Мне не нужны тут розовые сопли. У нас исправительное учреждение, а не пансионат благородных девиц. Твоя задача — читать лекции. Два раза в неделю.Темы утвержденные. Нравственность. Честь. Важность соблюдения законов. Поняла?

— Ясно...

— Голоса не слышу!

— Да! Ясно! — выпаливаю испуганно.

— Вот так-то лучше. Документы. — Он швыряет мне через стол стопку бумаг. — Подписывай. Трудовой договор, инструкции по технике безопасности, расписка о неразглашении. Читай быстрее, я не нанимался тут с тобой сидеть до вечера.

Буквы прыгают перед глазами.

Я ничего не вижу, кроме черных строчек, сливающихся в сплошную кашу.

Руки дрожат так сильно, что ручка ходит ходуном.

Я просто ставлю подписи там, где начальник тычет своим толстым пальцем.

«Лисина...», «Лисина...», «Лисина...».

— Все, — он сгребает бумаги. — Теперь пошли. Покажу тебе кабинет воспитательной работы. Заодно познакомлю кое с кем.

— С к-кем? — заикаюсь я.

Начальник не отвечает.

Он тяжело встает, надевает фуражку и идет к выходу.

Как на веревочке, плетусь следом по коридорам. Спускаюсь в полуподвальное крыло.

— Пришли, — бурчит начальник и отпирает ключом тяжелую дверь без номера.

Глава 2

В центре комнаты стоит единственный массивный стол, привинченный к полу.

А за столом мужчина.

Огромный, широкоплечий — он кажется скалой, втиснутой в тесную серую робу.

Его руки лежат на столешнице. Тяжелые большие кулаки сплошь покрыты татуировками — сложная паутина узоров, готические буквы, змеи и черепа, ползущие по запястьям под рукава.

Массивные стальные наручники пристегивают его правую руку к металлической скобе, вмонтированной прямо в стол.

Мужчина поворачивает голову.

Ему около сорока.

Лицо жесткое.

От него исходит такая всепоглощающая энергетика опасности.

Я физически ощущаю его мощь. Это не человек. Это хищник, которого посадили на цепь, но который от этого стал только опаснее.

Прижимаюсь спиной в косяк двери, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Ноги подкашиваются.

Робко поворачиваю лицо к начальнику колонии и не верю своим глазам.

Только что в кабинете он был царем и богом, орал и стучал кулаком по столу. А здесь, рядом с закованным в наручники мужчиной, он вдруг сдувается.

Его плечи опускаются, красное лицо бледнеет.

Он суетится, переступает с ноги на ногу и старательно отводит взгляд от сидящего за столом заключенного.

От этого меня накрывает такой ужас, что темнеет в глазах.

Если даже начальство трепещет перед ним, то что этот человек сделает со мной?

— Познакомьтесь, Варвара... эмм... — начальник запинается, его голос теряет командные нотки, становится сиплым и каким-то заискивающим.

— Алексеевна, — пищу я.

— Варвара Алексеевна, — торопливо вторит, нервно теребя пуговицу на кителе. — Это Север. Ему, кхм, именно ему вы будете читать лекции.

В этот момент мир вокруг перестает существовать.

Нет ни обшарпанных стен, ни начальника, ни решеток.

Есть только эти ледяные серые глаза, смотрящие на меня из-под нахмуренных бровей.

Меня словно пронзает током.

Это не просто взгляд — это физическое прикосновение, тяжелое и грубое.

Взгляд прямо в душу.

Этот Север выворачивает им наизнанку, видит весь мой страх, беспомощность и нищету.

В его глазах бездна холода и умная жестокость.

Мне хочется закричать и убежать.

Но я не могу пошевелиться.

Его энергетика давит на меня бетонной плитой, расплющивает, лишает воли.

Север молчит. Он просто разглядывает меня изучающе.

И от этого молчания кровь стынет в жилах.

— Ну все, все! — вдруг суетливо вскрикивает начальник, хватая меня за локоть. — Идемте, Варвара Алексеевна, идемте! Познакомились, и хватит.

Он буквально выталкивает меня из кабинета. Сам выскакивает следом так быстро, словно за ним гонятся демоны.

Только оказавшись в коридоре, начальник выдыхает.

Достает из кармана несвежий носовой платок и трясущейся рукой вытирает обильный пот со лба.

Его лицо снова наливается краской.

— Признаться... я думала, будет группа, — робко замечаю я.

— Да лучше бы группа! Лучше бы я тебе роту отморозков дал, чем его одного. — Он нервно оглядывается на запертую дверь и понижает голос, переходя почти на шепот: — Ты хоть понимаешь, кто это? Это Север. Он здесь не просто сидит. Он криминальный авторитет высшей масти. Жестокий, властный, беспринципный. Всю зону держит в кулаке. Сидит уже десять лет, а его не то что не сломали — он только крепче стал. Зверь.

— Зачем же тогда... лекции?

— Затем! — Начальник зло сплевывает на пол. — Ему выходить скоро. Срок заканчивается. А он не исправился ни на грамм. Он все тот же бандит, только еще злее стал. У нас сотрудники боятся его выпускать, понимаешь? Поэтому пришло распоряжение сверху приставить к Северу куратора. Гражданского, безобидного. Чтобы попытаться вдолбить в его башку хоть какие-то понятия о нормальной жизни. Так что это не просто лекции, Лисина. Это попытка надеть намордник на бешеного пса перед тем, как спустить его с цепи.

Дорогие друзья, добро пожаловать в новинку! Поддержите, пожалуйста, лайком. Добавляйте книгу в библиотеку! История будет остросюжетная и очень горячая.

Глава 3

Вываливаюсь из проходной, ноги едва держат, в голове гудит.

Хочется бежать отсюда без оглядки, пока легкие не разорвутся. Но сил хватает только на то, чтобы плестись к остановке.

Ветер швыряет в лицо горсти колючего снега.

Достаю телефон, пальцы не слушаются, тыкают мимо кнопок.

— Алло! Ну что, героиня, вышла? — бодро щебечет Света.

— Это ужас. Я не буду там работать.

— Эй, подруга, тормози! Чего стряслось-то? Тебя обидели?

— Я не могу по телефону. Света, мне очень плохо.

— Так, не финти. Прорвемся, слышишь? Никаких «не буду». Давай ко мне пулей. Сейчас чаю попьем, расскажешь все по порядку, мозги на место вставим. Жду!

Она отключается.

Света живет на окраине в старой панельной пятиэтажке.

Дрожащей от холода рукой нажимаю на дверной звонок.

Света, в домашнем халате и с полотенцем на голове открывает почти сразу.

— Заходи, горе луковое. Вид у тебя, конечно... Краше в гроб кладут.

В ее крошечной однокомнатной квартирке тепло и пахнет жареной картошкой.

Снимая ботинки, замечаю, что подошва начинает отклеиваться.

Шевелю задубевшими пальцами на ногах и прохожу в кухню.

Света щелкает кнопкой старого электрического чайника, и он начинает недовольно шуметь.

Потом подруга открывает форточку, впуская струю холодного уличного воздуха. Достает пачку тонких сигарет и щелкает зажигалкой.

— Ну? — выпускает струйку дыма в окно, глядя на меня прищуренным глазом. — Выкладывай. Что там у тебя случилось?

Сажусь на табуретку, обхватываю себя руками.

— Там не группа, Свет, а один человек.

— Один? Индивидуальные занятия? Так это же круто! Меньше народу — больше кислороду.

— Нет, не круто! Это Север. Криминальный авторитет. Бандит, Света! Начальник колонии сам его до смерти боится, аж трясется весь! Север огромный, страшный, весь в наколках!..

Света перестает курить и внимательно смотрит на меня.

— Север? Серьезно? Слышала про такого... Говорят, лютый мужик.

— Вот! А мне с ним в одной комнате сидеть. Наедине! Читать ему лекции про честь и совесть. Ты представляешь? Он же меня сожрет! Я боюсь его, Света. До дрожи боюсь. Завтра же пойду и скажу, что отказываюсь. Пусть ищут другую дуру.

Света тушит сигарету в переполненной пепельнице, садится напротив меня и берет за руку.

— Слушай, Варь... Если там все так серьезно, то... может, ты и права. Ну его к лешему. Одно дело — обычным зэкам вещать, а другое... Мало ли что у него в голове переклинит. Жизнь дороже.

Облегченно выдыхаю.

Наконец-то она поняла.

— Да, я тоже так думаю. Я не смогу.

— Ну и правильно! Найдем тебе что-нибудь другое. Проживем. А что там в договоре написано? Ты экземпляр забрала?

— Да, вот он, — достаю из сумки сложенные листы, которые мне всучил начальник.

Света разворачивает их, бегает глазами по строчкам. Чайник закипает и щелкает, но никто не обращает на него внимания.

— Так, обязанности... зарплата... график... А, вот. Пункт 7.4: «Расторжение договора».

Света замолкает, вчитываясь. Ее брови ползут вверх.

— Что? — спрашиваю, чувствуя неладное.

— Варя, — Света поднимает на меня растерянный взгляд. — Ты это читала?

— Нет, я... Я просто подписала. Я так боялась...

— «В случае досрочного расторжения договора по инициативе Исполнителя... Исполнитель обязуется выплатить Заказчику неустойку в размере трехкратной суммы оклада, а также возместить все расходы, связанные с оформлением допуска и организацией учебного процесса». — Света смотрит на меня с ужасом. — Трехкратный оклад, Варя. Плюс расходы.

В кухне повисает звенящая тишина.

— С-сколько это? — шепчу пересохшими губами.

— Много, Варь. Очень много. У тебя таких денег нет. И у меня нет.

Смотрю на проклятые листы бумаги.

Буквы плывут перед глазами.

Я в ловушке. Я сама, своими руками подписала себе приговор.

— И что мне делать?

Света молчит, нервно крутя в руках зажигалку.

— Придется работать. У тебя нет выбора. Либо ты идешь к этому Северу, либо... тебя посадят в долговую яму, из которой ты уж точно не выберешься.

***

Я снимаю комнату в квартире у одной бабушки.

Зинаида Петровна — женщина вредная, вечно всем недовольная. Характер у нее тяжелый, но денег за жилье она берет совсем немного.

Взамен я помогаю ей по хозяйству: мою полы, таскаю тяжелые сумки из магазина, драю сантехнику до блеска.

Сегодня вторник, и с самого утра у меня внутри все сжимается в тугой узел.

Открываю шкаф и долго смотрю на вешалки.

Выбираю черные строгие брюки и белую рубашку. Она у меня еще с одиннадцатого класса.

Сейчас мне двадцать пять, но моя фигура за эти годы почти не изменилась — я осталась такой же худой и угловатой.

Рубашка приходится впору. Застегиваю пуговицы до самого горла, словно пытаюсь спрятаться за этот воротничок.

Смотрю в зеркало: на меня глядит бледная тень с испуганными глазами.

Дорога до колонии кажется мне дорогой на эшафот.

Проходная, лязг турникетов, тяжелый запах хлорки и сырости в коридорах.

Конвоир молча ведет меня в подвальное помещение.

Чем ближе подходим, тем труднее мне дышать. Ноги становятся ватными, сердце колотится где-то в горле, мешая глотать.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и переступаю порог учебной комнаты.

Север уже здесь.

Он сидит за тем же привинченным к полу столом.

Массивная фигура в серой робе занимает, кажется, половину пространства этой тесной каморки. Могучие плечи напряжены, голова чуть опущена.

Правая рука привычно пристегнута наручником к металлической скобе.

Услышав, как я вхожу, он медленно поднимает взгляд.

Прохожу к своему маленькому столу на негнущихся ногах.

Внутри все дрожит, как натянутая струна, но я изо всех сил стараюсь держать лицо.

Глава 4

Голос у него низкий, грубый, но неожиданно... приятный.

В нем нет угрозы, только спокойная железобетонная уверенность в себе.

Суетливо раскрываю конспект.

— Сегодня мы поговорим о... о нравственности. О том, что такое хорошо и что такое плохо в современном обществе. О совести.

Читаю заученные книжные фразы про моральный долг и этику.

Север молчит, слушает.

А потом вдруг говорит:

— Красиво написано. Только в жизни все проще, Варвара. Совесть — это дорогое удовольствие, — заявляет, чуть откинувшись на спинку стула. — Ее могут себе позволить те, кто сыт и в тепле. А когда тебя загоняют в угол, становится не до этики. Там либо ты, либо тебя. Вот и вся нравственность.

Он говорит спокойно, без злобы, но каждое его слово бьет точно в цель.

Он разбивает мои книжные теории одним предложением, основанным на жестоком опыте.

Я понимаю, что он не просто бандит — он невероятно умен. Он видит жизнь без прикрас, до самого дна.

Но страшнее всего не его правота.

Пока мы говорим, он изучает меня.

Бесцеремонно, открыто, пристально.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, задерживается на губах, когда я пытаюсь возразить, потом опускается ниже.

Север рассматривает мою шею, ключицы, скрытые под воротничком, всю мою фигуру.

Мне становится жарко.

Я чувствую его взгляд физически, как прикосновение.

А Север будто замечает все: как дрожат мои пальцы, когда я переворачиваю страницу, как вспыхивают мои щеки, как я нервно поправляю волосы.

Кажется, он видит даже, как вздрагивают мои ресницы.

Я вдруг чувствую себя абсолютно прозрачной перед ним. Словно он читает меня, как открытую книгу, и знает обо мне то, чего я сама еще не знаю.

— Человек, следующий нормам морали, всегда находит опору внутри себя. Духовные ценности — это фундамент...

— Скучно, Варвара.

Замолкаю на полуслове.

— Что?

Он чуть подается вперед, звякнув цепью.

— Скучно, говорю. И фальшиво. Я вот смотрю на тебя и думаю: странный выбор у начальства. Не ожидал, честно. Прислали ко мне девочку. Красивую, молодую... И такую отчаянно одинокую. А еще, судя по всему, очень нуждающуюся в деньгах, раз согласилась войти в клетку к зверю.

Обмираю.

— Вы ошибаетесь! Я вовсе не одинока. У меня есть парень! И мы очень любим друг друга. У нас скоро свадьба!

Внимательно смотрю на Севера, ожидая реакции.

На его лице почти ничего не меняется. Каменная маска.

Лишь глаза чуть прищуриваются, словно он прицеливается.

А потом улыбается одним уголком рта. Это короткая кривая ухмылка, и она смотрится на жестком лице совершенно чужеродно. Как цветок на асфальте.

— А он тебя любит?

— Очень любит! — отвечаю слишком быстро, едва не срывая голос на визг.

Север хмыкает, откидываясь назад.

— Не заметно, что любит.

Эти слова бьют меня, как пощечина.

— Что вы можете знать?

— Я знаю жизнь, Варя. Мужчина, который любит, шкуру с себя сдирает, жилы рвет, но его женщина ни в чем не нуждается. Она не ходит в обносках, не едет в тюрьму к уголовнику, чтобы заработать на хлеб, пока он сидит на жопе ровно. Настоящий мужчина прячет свою женщину за свою спину, оберегает, греет. А твой... Он просто позволяет тебе быть рядом.

Мне становится больно и до слёз обидно.

Что этот зэк понимает в наших отношениях?

Ярик любит меня! Ведь любит же?

— Вы неправы.

Север смотрит на меня в упор. Прямо, уверенно, конкретно.

— Ты красивая девка, Варвара. Лицо у тебя... светлое, располагающее. Глаза честные. Но глупая ты еще. Неопытная совсем. Зеленая. Жизни не нюхала, вот и держишься за пустоту.

Его слова звучат, как приговор. Но почему-то от этого грубого «красивая» у меня внутри все переворачивается, и щеки вспыхивают пожаром.

Вдруг Север делает резкое движение, пытаясь подняться во весь свой огромный рост.

Стул со скрежетом отъезжает назад по бетонному полу.

Испуганно отшатываюсь и вжимаюсь лопатками в стену.

Но тут раздается резкий короткий лязг.

Металлическая цепь натягивается струной, грубо дергая его руку вниз и не давая выпрямиться полностью.

— Не нужно... — шепчу я, глядя на натянутые звенья.

Внутри меня все дрожит, но где-то на задворках сознания пульсирует облегчение: он прикован.

Этот зверь на цепи. Он не достанет меня, не дотянется.

Эта холодная сталь — моя единственная гарантия безопасности.

Север опускается обратно на стул, морщась и потирая запястье, стертое наручником.

Потом поднимает на меня тяжелый потемневший взгляд.

— Сложно нам с тобой будет, Варвара Алексеевна.

И я полностью с ним согласна. Нервно комкаю край рубашки.

— Да. Нам будет сложно. Очень.Но нам придется как-то уживаться. Я подписала договор. Там неустойка. Я не могу отказаться от этой работы — у меня нет выбора.

Север усмехается, но в этой усмешке нет веселья.

— Опрометчиво было посылать ко мне... девку. Я ведь здесь давно, Варвара. Истосковался по женскому теплу, ласке, по запаху женскому. А тут ты... стоишь передо мной, дышишь.

Это не просто сальность или грубый подкат — это звучит как голая болезненная правда, от которой мурашки по коже.

Я не знаю, куда деть глаза, что ответить. Краска заливает лицо до самых корней волос.

И Север, кажется, видит мою панику. Он вдруг меняется в лице. Наваждение спадает, взгляд снова становится холодным и отстраненным.

— Всё, — резко бросает он, отворачиваясь. — На сегодня занятия окончены. Иди.

Он говорит это тоном, не терпящим возражений.

Глава 5

Север

Дверь закрывается с тяжелым стуком.

В комнате сразу становится пусто.

Поворачиваю голову к конвоиру и делаю короткий жест рукой.

Он понимает сразу, подходит ближе, но держит дистанцию.

Боится. И правильно делает.

— Фамилия ее как? — спрашиваю, глядя в стену.

— Лисина. Варвара Лисина. А зачем тебе эта информация, Север? — спрашивает он вкрадчиво, почти шепотом. Вижу, любопытство его распирает, и оно сильнее страха. — Задумал чего?

— Не твоего ума дело. Меньше знаешь — крепче спишь. Не выясняй. Отстегивай.

Конвоир суетливо гремит ключами.

Холодная сталь разжимается на запястье. Встаю, разминая руку.

Конвоир делает шаг назад, освобождая проход.

Иду по длинным гулким коридорам. Стены давят, но я их давно не замечаю.

Я думаю о Варваре Алексеевне.

Нас разделял этот чертов стол, метра два пустоты, но я все равно чувствовал ее запах. От нее пахло чистотой. Свежестью. И сладостью.

Сжимаю и разжимаю кулаки.

Желание было почти нестерпимым — дернуть цепь, наплевать на последствия, сгрести девчонку в охапку, прижать к себе крепко, уткнуться носом в ее волосы и вдохнуть ее запах всей грудью.

Почувствовать ладонями, какая она хрупкая, мягкая, теплая.

Ощутить в руках живое женское тело.

Я отвык от этого. Зверски отвык.

Охранник открывает дверь моей камеры. Я захожу внутрь.

Это не тесная клетка для мелких воришек. Это место для элиты, для тех, кто и за решеткой имеет вес.

Просторная комната, насколько это возможно.

На полу ковер, заглушающий шаги. В углу стоит хороший телевизор, гудит большой холодильник, забитый нормальной едой, а не баландой. Стены чистые, воздух не спертый.

Мои соседи — люди серьезные.

Здесь нет лишней суеты, криков или бессмысленных разговоров.

Прохожу к своей кровати. Сажусь и опираюсь спиной на холодную стену.

— Марсель, — зову.

Парень тут же отрывается от своих дел и поворачивается.

Он здесь самый молодой, пожалуй, ровесник этой Варвары Алексеевны. Башковитый малый, талант. Сел совсем недавно за киберпреступления — взломал какие-то счета.

Я таких грамотных людей ценю, поэтому и подтянул его к себе в камеру, под мое крыло. Здесь мозги нужны не меньше кулаков.

— Нужно пробить одну девчонку, — говорю ему.

— Какую? — деловито спрашивает Марсель.

— Лисина Варвара Алексеевна.

— Понял, — кивает.

Ловко достает из тайника под матрасом тонкий ноутбук. Здесь это запрещено, но у нас свои правила. Открывает крышку.

— Включаю режим QWERTY, — говорит он с легкой усмешкой, и его пальцы так и летают по клавиатуре. Пару минут в камере слышен только тихий стук клавиш. — Она? — спрашивает Марсель, поворачивая ко мне экран и подходя ближе.

Всматриваюсь в фотографию.

— Она, — забираю ноутбук.

Устраиваюсь поудобнее и начинаю листать ее профиль.

С экрана на меня смотрит совсем другая Варя.

Не перепуганная воспиталка в тюремном подвале, а живая, настоящая.

Она красивая.

Невероятно красивая какой-то естественной, не испорченной красотой.

Светлые волосы рассыпаны по плечам, кожа белая, почти прозрачная, нежная.

В ней столько мягкости, что у меня во рту скапливается слюна, как у голодного до женщин маньяка. И вспыхивает темный интерес.

Желание поднимается горячей волной, но это не то грязное чувство, которое вызывают доступные женщины.

Листаю дальше.

По фотографиям сразу видно — живет бедно.

На ней одна и та же куртка уже третий год, судя по датам снимков. Никаких курортов, дорогих ресторанов или машин. Фон везде простой: парк, старая квартира, университет. Дешевая бижутерия, стоптанные сапожки.

И тут я натыкаюсь на новое фото.

— А вот и женишок, — цежу сквозь зубы.

Подписан как Ярик.

Какой-то молокосос, настоящий щегол.

Смотрю на его лицо и чувствую, как закипает бешенство. Морда у него хитрая, глазки бегающие, даже по фото видно — самовлюбленный нарцисс. Худой, в каких-то нелепых модных штанишках, прическа уложенная.

Стоит рядом с ней, руку на плечо положил по-хозяйски, а сам красуется, в камеру лыбится. Варя на него смотрит с обожанием, а он — как будто позволение ей дает.

Меня накрывает ярость. Злая, черная ревность сжимает горло.

С резким хлопком закрываю крышку ноутбука, отрезая от себя эту картинку их счастья.

Лицо этого Ярика все еще стоит перед глазами, вызывая нестерпимый зуд в кулаках. Слишком довольный.

Протягиваю компьютер обратно Марселю.

Тот перехватывает его вопросительно и настороженно глядя на меня. Марсель видит, что я на взводе, что внутри меня сейчас бушует шторм.

— Адрес ее пробей. Точный. Улица, дом, квартира. Где живет, с кем прописана. Мне нужно знать, где она спит.

Марсель кивает, пальцы уже снова ложатся на клавиатуру.

— И по этому пассажиру... — киваю на экран, кривясь, будто проглотил лимон. — Узнай про него всё. Абсолютно всё. Чем дышит, на что живет, кому должен. Грешки его, связи, проблемы. Выверни его жизнь наизнанку, Марсель. Есть у меня чуйка, что гнилой он. Найди мне, за что его можно прихватить.

Откидываюсь назад, скрещивая руки на груди.

Я должен знать каждый шаг воспиталки.

Глава 6

С появлением Варвары Алексеевны расклад изменился.

До этого время тянулось — серое, одинаковое, пустое. День прошел, и ладно.

А теперь появился вектор.

Пусть искусственный, я прекрасно отдаю себе в этом отчет, но какой-никакой смысл.

Вернулся интерес, как в прежние времена.

Женщина в поле зрения.

Лежу, руки за голову, разбираю ситуацию.

Зачем она мне сдалась? Скука заела? Или просто мужское требует своего?

Глупо отрицать, тело помнит, чего ему не хватает.

Но дело не только в физиологии.

Это задача. Головоломка, которую нужно решить, просто чтобы держать мозг в тонусе и не деградировать в этих стенах.

Поправляю подушку.

Ночь глухая, тишина давит, сна ни в одном глазу.

Поворачиваю голову и смотрю на сокамерника Барса. Гора мышц и сдерживаемой ярости.

Когда-то он был легендой в определенных кругах. «Ночной дьявол» — так его называли. Лучший киллер, бесшумный и безжалостный.

Сейчас он стоит у окна, вжавшись лицом в бинокль, как приклеенный.

Он склонен к зависимостям, я это давно понял.

Только тут не банальная запрещенка или спиртное — это для слабых духом.

Барс зависим от другого.

Напротив тюрьмы стоит старая жилая высотка.

Окна светятся тусклым желтым светом.

Там живут обычные люди, покупают дешевую еду, ругаются, мирятся.

И Барс коротает свои долгие ночи, подглядывая за ними.

— Барс, заберут у тебя бинокль. Доиграешься.

Усмехаюсь, глядя на его напряженную спину.

— Да пусть попробуют, — рычит он низким вибрирующим басом, даже не поворачивая головы. — Глотку перегрызу любому, кто подойдет.

— Все ее выглядываешь? Надеешься, шторы откроет?

Барс молчит.

Он меня уже не слышит. «Ночной дьявол» полностью там, в том чужом окне, в той чужой жизни.

Помешанный.

А я закрываю глаза и снова возвращаюсь мыслями к Варваре Алексеевне.

У каждого здесь свое безумие.

Мое, по крайней мере, имеет имя и отчество.

***

Проходит несколько дней, и снова подходит время идти на эти чертовы лекции к Варваре Алексеевне.

Ловлю себя на том, что жду этой встречи.

И это меня напрягает.

Я себя знаю. Знаю, во что превращаюсь, если увлекаюсь кем-то всерьез. Тормоза отказывают.

Я уже выяснил всю подноготную этой воспитательницы. И про ее пацана в подстреленных штанишках.

Ему хочется просто оторвать голову. Без причин и объяснений.

Единственное, что радует: этот сопляк с Варей не живет. В свои двадцать шесть лет он все еще сидит у родителей.

Смешно.

В его возрасте я уже ворочал деньгами, имел статус решалы, за мной шли люди. Я собирал свою структуру.

А это недоразумение посасывает фруктовый пар из трубки и каждое утро покупает себе лавандовый раф на овсяном молоке.

Когда Марсель рассказывал мне эти детали, хотелось блевануть. Тошнотворная информация.

Захожу в кабинет, тяжело опускаюсь на стул.

Конвоир привычным движением тянется, чтобы пристегнуть меня наручниками к вмонтированной скобе, но я убираю руку под крышку стола.

— Нет.

Конвоир меняется в лице. Весь его служебный лоск слетает моментально.

— Не положено ведь... по технике безопасности...

— Я сказал: нет.

В голосе металл. Я не намерен сидеть перед воспиталкой на цепи, как зверь.

Они хотят моего исправления? Хотят вдолбить мне в башку свою херову мораль?

Что ж, пусть пробуют. Клерки хуевы.

Конвоир мнется.

Он, как и все остальные здесь, боится меня. Ему положено следовать инструкции, но животный страх берет свое.

Весь этот строгий режим, порядок — всё декорации.

Они поддерживают видимость дисциплины только для отчетов или когда нагрянет серьезная проверка сверху.

В таких случаях я сам подыгрываю, не создаю лишних проблем.

Так что у нас отличный симбиоз: я даю им спокойствие, они мне уступки.

— Вы только особо не лютуйте... — просит, отступая к выходу.

Я отвечаю коротким тяжелым кивком. Разговор окончен.

Конвоир выскальзывает в коридор, дверь закрывается.

Тут же кладу руку под стол на колено — все должно выглядеть так, будто я зафиксирован.

В кабинете повисает тишина, но я весь там — снаружи.

Напряженно вслушиваюсь в то, что происходит за дверью.

Слух у меня обострен до предела.

Я уже давно выучил походку каждого в этом блоке: шарканье, тяжелую поступь охраны, звон ключей.

Но сейчас звуковая картина меняется.

Раздаются новые шаги. Легкие, робкие, какие-то суетливые. Совсем не тюремные.

Варя подходит к двери.

Глава 7

Варя

Сегодня я дала себе слово: никакой дрожи в коленях.

Я воспитатель, он заключенный, пусть и на особом положении.

Я обещала себе быть строже и перестать вздрагивать от каждого его вдоха или резкого поворота головы.

Толкаю дверь и вхожу в учебную комнату.

— Здравствуйте, — стараюсь говорить твердо, даже суховато, чтобы сразу обозначить дистанцию.

Он медленно кивает, не сводя с меня взгляда.

— Здравствуй, Варвара Алексеевна.

Прохожу к столу, выкладываю книги, стараясь не смотреть лишний раз в сторону заключенного.

— Вы сегодня в платье, — замечает Север.

Чувствую себя так, словно меня поймали на чем-то постыдном.

Вспоминаю, как с утра впопыхах натянула брюки, а когда нагнулась, чтобы обуться, шов предательски треснул и разошелся. Брюки уже не новые, но добротные.

А у меня не так много одежды, чтобы выбирать.

Спортивный костюм надеть не могла, поэтому выбрала коричневое теплое платье и хлопковые колготки, которые не спасли от мороза, и бедра теперь пощипывает.

— Вы очень внимательны. Но я предлагаю не обращать внимания на мой внешний вид, а полностью погрузиться в лекцию. У нас сегодня сложная тема.

Начальник колонии ясно дал понять: мне нужно «очеловечить» этого зверя, привить ему социальные нормы.

Север чуть прищуривается, уголок его губ едва заметно дергается, но лицо остается серьезным:

— Конечно.

Но в этом его «конечно» мне слышится не заинтересованность, а лишь снисхождение.

— Тема нашей сегодняшней лекции — альтруизм. Мы должны понимать, что помощь ближнему, даже незнакомому человеку, делает нас людьми. Жертвовать своими интересами ради общего блага — это высшая степень морали.

Север хмыкает.

Звук тихий, но в тишине комнаты он режет слух.

— Красивые слова, Варвара Алексеевна. Книжные.

— Это не просто слова, Север, а принцип выживания цивилизации.

— Выживания? — переспрашивает он, чуть подаваясь вперед. — Выживание — это когда ты защищаешь своих. А разбазаривать ресурсы на всех подряд — это глупость.

— Это не глупость, а милосердие! Нельзя делить мир только на «своих» и «чужих». Каждый человек достоин помощи.

— Не каждый, — отрезает он жестко. — Человек не обязан любить всех. Любви на всех не хватит. Она как вода во фляге посреди пустыни. Если ты будешь поить каждого встречного, твои родные умрут от жажды.

Встаю и делаю шаг к нему, забыв об осторожности.

— Вы утрируете! Речь не о крайностях. Речь о том, чтобы не пройти мимо чужой беды. Если вы видите, что человеку плохо, вы должны помочь.

— Я никому ничего не должен, кроме тех, кого назвал своими. Если моему близкому нужна помощь, то я землю переверну. Горло перегрызу любому, кто встанет у меня на пути. Но спасать весь мир? Нет. Заботиться нужно о своем круге. Пусть это будет даже один человек. Но ради него ты делаешь все. А остальные пусть сами за себя отвечают.

— Но это звериная логика, Север! Мы же люди, а не волки. Общество держится на эмпатии! Если все будут думать только о себе и своих, то начнется хаос.

— Хаос начинается тогда, когда слабые пытаются диктовать правила сильным, прикрываясь моралью.Вы говорите об альтруизме, Варвара Алексеевна. А готовы вы отдать последнее пальто первому встречному бродяге, когда сами мерзнете?

— Готова, если это спасет ему жизнь! — вру я, или, может быть, искренне верю в это в данный момент. — Потому что так поступают люди.

— Так поступают жертвы. Мужчина должен быть крепостью для своей семьи. А не проходным двором для всех страждущих.

Наш спор накаляется.

Воздух в комнате становится плотным, кажется, даже искрит.

Вижу, как напрягаются желваки на лице Севера.

Но мне нужно достучаться до него.

— Вы не понимаете, — начинаю я, задыхаясь от возмущения. — Жестокость…

Внезапно Север резко встает.

Стул с грохотом отъезжает назад по бетонному полу.

Север выпрямляется во весь свой огромный рост, нависая над столом, и комната сразу кажется крошечной.

— Жестокость — это часть порядка.

Инстинктивно делаю шаг назад.

Смотрю на татуированные кулаки, упирающиеся в столешницу.

И тут меня обдает холодом куда более сильным, чем уличный мороз.

Его запястья свободны.

Обычно его правая рука пристегнута наручником к металлической петле на столе. Но сегодня петля пуста.

Север стоит передо мной абсолютно свободный, ничем не скованный, и между нами нет никакой преграды. Ни охраны, ни решеток — только полтора метра пустоты.

Я замираю, боясь сделать вдох.

Все аргументы об альтруизме мгновенно вылетают из головы, оставляя только страх и острое осознание его подавляющей силы.

Север делает шаг ко мне.

Медленный, уверенный, тяжелый шаг хищника, который точно знает, что жертве некуда деться.

Скрип его подошвы о бетон, наконец, срывает во мне предохранитель. Разворачиваюсь и бросаюсь к двери.

Врезаюсь в нее всем телом, хватаюсь за ручку, дергаю вниз.

Заперта.

Господи, она заперта снаружи!

— Охрана!

Я успеваю один раз ударить кулаком по металлу, надеясь, что конвоиры услышат.

Север одним властным рывком оттаскивает меня от двери и притягивает к себе вплотную. Смыкает вокруг меня руки, как стальной капкан. Проводит широкой ладонью по моей спине от лопаток до поясницы.

Боже, он гладит меня.

Гладит так, словно я что-то нереальное, хрупкое и неземное, что вдруг материализовалось в его мире, ограниченном клеткой.

Словно он не верит своим пальцам.

В этой хватке столько грубой первобытной силы и одновременно пугающей жадности, что у меня перехватывает дыхание.

Север такой высокий, что я лицом утыкаюсь ему в грудь. Чувствую сквозь тюремную робу жар его тела и слышу стук сердца. Оно бьется ритмично, совсем как и мое, готовое выпрыгнуть из груди.

Север стискивает объятия крепче, буквально вжимает меня в себя, отрывая от пола, и я чувствую каждую мышцу каменного торса.

Глава 8

Север не просто держит меня — он изучает, словно слепой, которому внезапно вернули зрение.

Скользит рукой выше, по моей шее, заставляя кожу гореть, прикасается к моей щеке.

Его ладонь огромная, шершавая, мозолистая, но он касается моего лица так бережно, что это пугает.

Север поднимает мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Большим пальцем медленно, почти гипнотически, проводит по моей скуле, очерчивает линию губ, скользит по щеке.

В голове у меня полнейший хаос.

Я должна умирать от ужаса, паниковать, но вместо этого замираю от странного парализующего спокойствия. В этой его грубой силе и неотвратимости я вдруг нахожу пугающую нежность.

Это абсурд, безумие, но в его стальных руках я чувствую себя... защищенной. Словно он — та самая стена, о которой он говорил.

Я никогда и ни с кем не ощущала себя такой маленькой и одновременно значимой.

Этот контраст между его опасной звериной натурой и тем, как он касается моей кожи, взрывает сознание.

Север продолжает исследовать мое тело.

Второй рукой тяжело скользит вниз по спине, очерчивает прогиб поясницы, спускается на бедро, сминает пальцами платье.

Прижимает меня к себе так плотно, что между нами не остается даже воздуха. Становится невыносимо жарко.

Дыхание Севера сбивается, становится тяжелым, рваным.

Глядя в его потемневшие расширенные зрачки, я вижу не просто интерес — голод. Чувствую, как член, упирается мне в живот. Север возбужден, сильно и откровенно, и даже не пытается это скрыть.

Это ощущение его желания — животного, мощного — действует, как ледяной душ.

Пелена спадает с глаз. Я вдруг осознаю, где я и кто он.

Острый страх возвращается.

Я выбиваюсь из рук Севера, упираюсь ладонями в его каменную грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Нет! Отпустите! Охрана! Помогите!

Молочу кулаками по его плечам, извиваюсь, пытаясь вырваться из этого капкана, но Север стоит незыблемо, как скала.

В замке скрежещет ключ.

Дверь резко распахивается, и на пороге появляется конвоир.

Судорожно вздыхаю, готовая увидеть спецназ, дубинки, услышать крики «Лицом в пол!». Я жду спасения, жду, что Севера скрутят.

Но вместо этого конвоир просто замирает в дверях.

И он не хватается за дубинку, а бледнеет и смотрит на заключенного снизу вверх — с опаской и каким-то жалким, унизительным заискиванием.

— Север... ну Север, — бормочет, словно уговаривает начальника, а не преступника. — Ну хорош. Отпусти Варвару Алексеевну. Ну пожалуйста. Договаривались же без эксцессов... Не надо проблем, отпусти.

У меня подкашиваются ноги. Охрана просит его. Боится его.

Север даже не смотрит на вошедшего.

Его взгляд все еще прикован ко мне, тяжелый, мутный от желания.

Он медлит.

Чувствую, как его грудь поднимается в глубоком вздохе досады. Он не хочет меня отпускать, злится, что нас прервали.

Наконец крайне нехотя, но его стальная хватка разжимается.

Север делает это демонстративно медленно, ладонями последний раз скользит по моим рукам вниз, с нажимом, оставляя на коже фантомный ожог.

Как только его руки опускаются, я перестаю соображать.

Меня словно катапультой выбрасывает из оцепенения.

Не помню себя от ужаса и стыда. Пулей вылетаю из комнаты, едва не сбив с ног растерянного охранника.

— Варвара Алексеевна! — его крик настигает меня уже на первом этаже.

Конвоир догоняет меня, протягиваяет сумку и папку с конспектами, которые я в панике забыла кабинете.

Хватаю свои вещи, прижимаю их к груди как щит, и чувствую, как нервы окончательно сдают. Слезы брызжут из глаз.

— Почему он не был пристегнут?! Мы так не договаривались! Вы же обещали безопасность! Почему он ходил свободно?!

Конвоир лишь спокойно, даже равнодушно, разводит руками, словно ничего страшного не произошло.

— Варвара Алексеевна, тише… Пункт о неразглашении помните? Вы подписали бумаги, так что давайте без истерик. Ничего не было, никто ничего не видел. Работаем дальше.

Мне обидно, но я понимаю, что абсолютно бессильна.

Я ничего не могу сделать с этой системой.

Отворачиваюсь и иду прочь, чувствуя себя раздавленной.

Но самое ужасное не это.

Самое ужасное, что я все еще физически ощущаю руки Севера на своем теле.

Его жесткие ладони на талии, его большой палец на щеке, его дыхание на коже.

И эти фантомные ощущения совершенно не вызывают отвращения.

Это открытие пугает меня до дрожи.

Я не должна это чувствовать, но тело помнит тот странный парализующий жар и чувство защищенности в стальных объятиях бандита.

Захожу в туалет для сотрудников и дрожащими руками запираю дверь на шпингалет.

Включаю кран и умываюсь ледяной водой. Пытаюсь смыть с себя этот морок, остудить горящие щеки, прийти в себя.

Вода стекает по подбородку, капает на ворот платья.

Лезу в сумку и достаю телефон. Экран кое-где покрыт трещинками — все никак не накоплю на замену стекла.

Нахожу номер Ярика.

В этот момент я чувствую себя одинокой и уязвимой, как никогда в жизни. Мне жизненно необходимо услышать родной голос, почувствовать защиту.

Но рассказать ему ничего я не могу — проклятый договор о неразглашении связывает мне руки, да и стыдно. Как я признаюсь парню в том, что происходило в камере?

— Да, кис? — лениво отвечает Яр.

Слышу, как он зевает и, кажется, сладко потягивается.

— Привет, Ярик… Сможешь забрать меня сегодня с работы? Я подожду сколько нужно, правда. Просто забери меня.

В трубке повисает пауза, а потом слышится недовольное кряхтение.

— У-у-у, — тянет Ярик капризно. — Ты погоду видела? Там минус двадцать, наверное. Такой мороз. Не хочу машину убивать.

У меня внутри все обрывается.

— Яр, пожалуйста. Мне очень нужно. Пожалуйста.

— Кис, ну ты чё, немощная, что ли? Сама доехать не можешь? Маршрутки ходят. Давай не выдумывай.

Глава 9

Автобуса долго нет.

Успеваю продрогнуть.

Лишь спустя минут тридцать он приезжает.

Вхожу в салон и сразу дышу на заледеневшие пальцы.

В кармане звонит телефон.

— Да, Ярик?

— Кис, ты уже едешь? — спрашивает он бодро, как ни в чем не бывало.

— Да… А ты все-таки решил меня забрать?

— Не-е, Кис, у меня шикарные новости! Родаки уехали к тетке гостить, до понедельника их не будет. Квартира в нашем распоряжении, Кис, так что приезжай!

Я лишь тяжело вздыхаю, глядя на мелькающие за грязным стеклом дома.

— Хорошо, Яр.

Несмотря ни на что, я все еще нуждаюсь в его поддержке, крепком мужском плече, пусть иногда и таком бестолковом.

Мы вместе уже шесть лет.

Невольно вспоминаю, когда Ярик привел меня знакомиться с родителями.

Мне было девятнадцать, ему двадцать.

Помню, как открылась дверь их четырехкомнатной «сталинки» в центре и как мать Ярика посмотрела на меня. Даже без слов в ее глазах читался вопрос: «Ты кого сюда привел?»

У Ярика есть старший брат.

Он женился на какой-то богатой женщине, начальнице крупной фирмы, и теперь они живут в столице. Мать Ярика не нарадуется на старшего сынульку, который так удачно пристроился.

Тогда, во время знакомства, мы прошли в гостиную. Ядвига Арнольдовна только чай разлила по чашкам, и больше на столе ничего не было.

Ярик, чувствуя неловкость, вскочил:

— Я сейчас что-нибудь принесу!

Он ушел в кухню, а мать побежала за ним следом.

Сначала я слышала только их шепот, но потом голос матери стал громче, выразительнее, явно рассчитанный на то, чтобы я услышала каждое слово:

— Вы что, собираетесь здесь жить?! Ты с ума сошел, сынок?

Эти слова тогда хлестнули меня сильнее пощечины.

У них огромная квартира, места — хоть балет танцуй, и первое время пожить у них было бы не проблемой.

Но для нее это было принципиально. Я — девочка без приданого — пришлась родственникам Ярика не ко двору.

Телефон снова звонит.

— Ну что еще, Яр?

— Кис, ты едешь?

— Да, еду.

— Заскочи, плиз, в магаз, купи пива и чипсы мои любимые — со сметаной и зеленью. Деньги ща скину!

— Ладно, Яр.

Почти сразу телефон пиликает оповещением из мобильного банка.

Спустя час тряски я выхожу на нужной остановке и бреду в супермаркет. В нем душно, ярко и многолюдно. Долго стою в очереди, тупо разглядывая спину впереди стоящего мужчины, пока кассирша монотонно пробивает товары. Пакет получается увесистым, ручки сразу начинают резать ладонь.

Когда выхожу на улицу, пальцами правой ноги чувствую противный холодок.

Кажется, дырка в подошве ботинок стала еще больше, и теперь ледяная жижа пропитывает носок.

У подъезда перехватываю тяжелый пакет другой рукой и звоню в домофон.

Ярик не спешит.

Наконец, раздается писк, и дверь открывается.

Лифта в сталинке нет. Поднимаюсь пешком на пятый этаж, считая пролеты.

На пороге квартиры меня встречает Ярик.

— Кис, я так соскучился! — радостно выдает он, распахивая дверь пошире. Сияет улыбкой, весь такой домашний, теплый и довольный жизнью.

— Привет, — устало говорю, проходя в коридор и сразу передавая ему звякнувший пакет.

— А что с лицом, Варь? Чё опять недовольная?

— Я хотела, чтобы ты за мной приехал.

Ярик закатывает глаза:

— Я же тебе нормально объяснил ситуацию. Или тебе снова захотелось поебать мне мозги? Кис, ну не порть настроение, а? Романтический вечер, кинчик, все дела... Пока обстоятельства складываются в нашу пользу.

Смотрю на свои ботинки.

— Есть секундный клей?

— Рот себе заклеить решила? — хмыкает Ярик, думая, что остроумно шутит, и сам же усмехается своей шутке.

— Нет, ботинки. Протекают.

— Ну, потом гляну, — отмахивается он и уходит в кухню разбирать пакет.

Я раздеваюсь и иду в ванную мыть руки.

На большой зеркальной полке стоят баночки с кремами, флаконы духов, различные лосьоны и бальзамы Ядвиги Арнольдовны.

Они как сокровища в витрине: золоченые крышечки, тяжелое стекло, непонятные названия на французском. Такие красивые и ароматные, что я не выдерживаю и торопливо выдавливаю капельку крема для рук на ладонь.

Мне бы тоже очень хотелось такой крем, хоть одну баночку...

Выхожу.

Ярик уже удобно развалился на диване в гостиной, щелкая пультом по телевизионным каналам.

— В холодосе мать суп сварила и утку потушила, — заявляет он, не сводя взгляда с экрана и лениво потягивая пивко. — Разогрей поешь.

Приваливаюсь плечом к высокой арке, разделяющей гостиную и коридор. Смотрю на своего парня и чувствую какую-то тоскливую тяжесть в груди.

— Я тоже вкусно готовлю, Яр. И я хотела бы готовить для тебя. Сама. Когда мы уже будем жить вместе?

На лице Ярика мгновенно появляется выражение вселенской скорби пополам с раздражением.

— Кис, ты же знаешь, что пока нет возможности. Ты цены на аренду нормальной квартиры видела? Мне что, работать только на аренду и коммуналку, по-твоему?

— Но, может, тебе найти другую работу? Тестировщик компьютерных игр — интересная работа, но заработать на ней, как видишь, уже столько лет не получается. На заводе работать придется руками, и там тяжелее — да. Но там и платят в три раза больше.

Ярик резко выпрямляется. Его лицо краснеет, глаза сужаются от злости:

— А может, тебе работу поменять, а, Варька? Вахтой на север рыбу чистить? Там тоже платят дохера! А я тебя здесь подожду, когда с деньгами приедешь. Тогда и квартирку снимем, а? Что молчишь? Не хочется? Ручки пачкать не охота? Вот и я не собираюсь убиваться ради съема!

С одной стороны, я всё понимаю.

Ему удобно. Он живет с родителями, ни за что не платит, продукты в холодильнике появляются сами собой, мама готовит первое, второе и компот. Зачем ему напрягаться?

Но ведь помимо этого комфорта у Ярика есть я.

И прошло достаточно времени — целых шесть лет! — чтобы определиться.

Глава 10

Несколько дней спустя..

Север сидит за столом в расслабленной позе.

Смотрит на меня в упор и даже не пытается скрыть, что не прикован.

Наоборот — медленно сжимает и разжимает пальцы свободной руки.

— Если вы еще раз посмеете ко мне подойти и прикоснуться — я буду вынуждена защищаться!

Я понимаю, как жалко это звучит.

Чем я буду защищаться? Ручкой? Конспектом?

Север лишь слегка приподнимает бровь.

Конечно, он не воспринимает мои слова всерьез.

Я для него — забавная зверушка, которая пытается шипеть.

— Думала обо мне, Варвара Алексеевна?

Не нахожусь с ответом.

Пять секунд. Десять.

Просто смотрю на Севера, и краска заливает щеки.

Молчание затягивается.

Думала…

Но не могу ответить «нет», потому что это прозвучит как оправдание. И не могу ответить «да», потому что это безумие.

Прохожу к своему стулу и сажусь, стараясь держать спину прямо.

Открываю папку дрожащими пальцами.

В плане лекция о социализации, но к черту план.

— Сегодня мы поговорим о харассменте. О недопустимости нарушения личных границ.

Север откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди.

— Харассмент?

— Поведение, нарушающее неприкосновенность частной жизни. Это когда один человек, пользуясь силой или положением, навязывает свое внимание другому. То, что вы позволили себе в прошлый раз, это и есть харассмент. Это насилие над личностью.

Север усмехается.

Не зло, а скорее снисходительно, как взрослый, слушающий лепет наивного ребенка.

— Насилие, Варвара, это когда ломают кости или волю. А то, что было... Ты называешь это харассментом, потому что так написано в твоих книжках. А я называю это химией. Природой.

— Это не природа! Это отсутствие контроля и уважения! Когда женщина говорит «нет» или когда она напугана, любые действия мужчины — это агрессия. Это унижает человеческое достоинство и травмирует психику.

— Вы, ученые, любите все усложнять. Придумали тысячи слов, чтобы оправдать свой страх перед жизнью. «Границы», «травмы», «харассмент». А на деле все проще. Есть мужчина и есть женщина. Есть искра.

— Нет никакой искры! Есть ваш произвол. Цивилизованные люди умеют сдерживать свои инстинкты.

— Цивилизованные люди — мертвые люди. — Север подается вперед и опирается локтями на стол. — Они живут в клетках из правил. Нельзя смотреть, нельзя трогать, нельзя хотеть. А я вижу другое, Варвара Алексеевна. Я вижу, как у тебя расширяются зрачки, когда я подхожу. Слышу, как у тебя сбивается дыхание. Это не страх. Точнее, не только страх.

— Это именно страх! Вы пугаете меня. И это недопустимо.

— Страх и желание ходят рядом. Адреналин разгоняет кровь. Ты чувствовала это в прошлый раз. Твое тело отвечало мне, даже если в голове ты кричала про свои границы.

— Вы подменяете понятия! Физиологическая реакция на стресс — это не согласие! Харассмент вреден тем, что он лишает человека чувства безопасности. Вы превращаете общение в охоту.

— А разве жизнь — не охота? — Север смотрит так пронзительно, что хочется спрятаться. — Мужчина — охотник, женщина — добыча. Так было тысячи лет. Ты можешь обложиться своими законами, но инстинкт никуда не денется. Когда мужчина хочет женщину, он ее берет. А женщина хочет, чтобы ее взяли. Чтобы нашелся тот, кто сильнее ее страхов. Кто не будет спрашивать разрешения на каждый вздох.

— Но это пещерная логика! Мы не животные. Обоюдное удовольствие возможно только при взаимном уважении и согласии. Без давления.

Север задумчиво проводит большим пальцем по губам.

— О каком удовольствии ты говоришь? О том блеклом по расписанию, в темноте под одеялом? Без страсти, огня? Скучно, Варвара. Настоящая страсть всегда на грани. Она пугает, сжигает. Ты убегаешь — я догоняю. Ты строишь стены — я их ломаю.

— Такое поведение разрушает доверие. Вы заставляете меня чувствовать себя вещью.

— Нет. Вещью пользуются и выбрасывают. А драгоценностью любуются. Ее хотят присвоить. Ее охраняют. Ты для меня не вещь. Ты — вызов. Сидишь тут вся такая правильная, застегнутая на все пуговицы, говоришь заученными фразами. А я вижу, что внутри у тебя буря. И я хочу эту бурю выпустить.

— Вы не имеете права ничего выпускать! Мое тело и мои чувства принадлежат мне.

— Ты даже не знаешь своих чувств, воспиталка. Ты их боишься. Ты называешь мою страсть агрессией, чтобы спрятаться. Но скажи мне честно, глядя в глаза... Разве тебе не льстит, что мужчина теряет голову от одного твоего запаха? Разве твое женское нутро не ликует от того, что ты имеешь надо мной такую власть, даже не осознавая этого?

Я молчу.

Его слова — яд, который проникает в сознание.

— Это не власть, а опасность.

— Опасность возбуждает. Признай это. Признай, что тебе скучно с твоими правильными кастрированными законами мальчиками. Тебе нужен огонь. И ты пришла сюда, в клетку к осужденному, не просто читать лекции. Ты пришла, потому что тебя тянет к этому огню. Это не харассмент, Варвара Алексеевна. Это притяжение. И ты можешь сколько угодно прятаться за умными словами, но мы оба знаем правду.

Смотрю в его ледяные бездонные глаза и понимаю, что проигрываю этот спор.

Не потому что он прав, а потому что его уверенность — это скала, о которую разбиваются мои доводы.

Он живет в другом мире, где сила — единственный закон, а желание — единственное оправдание.

И самое страшное, что какая-то крошечная предательская часть меня... слушает его.

— Мы... мы закончили на сегодня. — Захлопываю папку, чувствуя, что еще минута, и я просто упаду в обморок от напряжения.

Вскакиваю и стучу в дверь, мечтая лишь об одном — о глотке свежего воздуха.

Но мне не открывают.

Стучу еще раз.

Боковым зрением замечаю, как Север встает.

Тут же разворачиваюсь к нему лицом, а дверь по-прежнему не открывают. Холод от металла просачивается сквозь ткань кофты, но меня бросает в жар.

Глава 11

Его взгляд опускается ниже, останавливаясь на моих губах.

— Я хочу поцеловать тебя, Варвара Алексеевна.

Судорожно мотаю головой, до боли вжимаясь затылком в жесткую поверхность двери.

— Нет...

— Я жажду вспомнить вкус женских губ. Слишком долго я этого лишен.

Внутри все обрывается. Его слова — приговор, который уже подписан.

Спасения ждать неоткуда.

В этой комнате есть только он, я и запертая дверь.

Север склоняется ко мне.

Его горячее тяжелое дыхание опаляет мою щеку, скользит по подбородку.

Ноги перестают меня держать. Колени подгибаются, и я оседаю, теряя опору от бессилия и страха.

Резким движением Север перехватывает меня за талию, рывком возвращая в вертикальное положение, и прижимает к себе, держит крепко.

Его лицо теперь напротив моего. Губы почти касаются моих.

— Не бойся неизбежности, Варвара Алексеевна, — шепчет Север мне прямо в рот. — А прими ее.

Зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают круги.

Сердце будто останавливается.

Чувствую едва уловимое касание к своим губам — сухое и твердое. В голове вспыхивает паническая мысль: «Он меня целует».

Замираю, оцепенев, ожидая напора, грубости, вторжения.

Секунды тянутся мучительно долго. Ничего не происходит.

Трусливо приоткрываю один глаз, боясь увидеть торжествующий взгляд.

Север не целует меня.

Он внимательно, с пугающей сосредоточенностью смотрит на мой рот. То, что я приняла за поцелуй, оказывается его пальцем. Медленно, с нажимом проводит подушечкой большого пальца по нижней губе, очерчивает ее контур, изучая форму, проверяя мягкость.

И это прикосновение интимнее поцелуя.

Север пробует меня на ощупь.

Его палец замирает на середине губы и слегка оттягивает ее вниз.

— Открой второй глаз, — приказывает он тихо, но так, что ослушаться невозможно.

Открываю второй глаз.

Лицо Севера серьезно, сосредоточенно, как у мастера, оценивающего материал. Он смотрит, как его палец сминает мои губы.

— Мягкие.

Снова наклоняется, и я дергаюсь, ожидая поцелуя, но Север лишь вдыхает воздух у моей шеи, проводит носом от скулы к виску. Щетина царапает кожу, оставляя горящий след.

— Я умею ждать, Варя, — говорит прямо в ухо низким голосом, проникающим под кожу. — Здесь время течет иначе, учит терпению. Я не буду брать свое наспех, как вор в подворотне.

Сжимает руку на моей талии чуть сильнее, напоминая, что держит меня не из вежливости.

— Ты никуда не денешься, — продолжает, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова заглянуть мне в глаза. В его зрачках — темная тяжелая бездна. — Ты за этой дверью. Со мной. У меня теперь много времени, чтобы вспомнить все. И вкус, и запах, и тепло. — Он убирает руку с моей щеки. Мы стоим так близко, я дышу тем же воздухом, что и он. — Привыкай ко мне. Перестань трястись. Я пока только смотрю.

Разжимает пальцы на моей талии, но я все равно не могу пошевелиться, словно Север пригвоздил меня к себе взглядом.

Он отступает всего на шаг, давая мне пространство, но не свободу.

Его массивное тело все равно перекрывает мне дорогу.

— Садись, — коротко бросает Север, кивком указывая на мой стул.

С трудом отлепляюсь от двери. Ноги деревянные, непослушные, каждый шаг дается с усилием.

Делаю неуверенное движение в сторону стола, стараясь обойти Севера по широкой дуге, не задеть его даже краем одежды.

Но он не позволяет мне пройти мимо просто так.

Как только я оказываюсь рядом с ним, он кладет ладонь мне на спину, между лопаток. Меня словно прошибает током.

Сквозь ткань кофты я чувствую жар его руки.

Он не толкает, нет.

Он направляет.

Так хозяин направляет свою марионетку.

Под весом его руки я невольно выпрямляюсь.

Опускаюсь на жесткое сиденье и тут же прячу дрожащие руки под стол, сжимая колени вместе.

Север остается стоять позади меня.

Я не вижу его, но чувствую каждым нервом. Слышу шорох его одежды, размеренное дыхание. Затылок начинает покалывать, словно он сверлит меня взглядом.

Север обходит стол и встает напротив.

На столе стоит графин.

Север берет стакан, наливает воду и двигает стакан ко мне по столешнице.

— Пей.

Пальцы не слушаются, вода расплескивается, попадая мне на запястье. Я подношу стекло к губам, стучу зубами о край, но делаю маленький глоток.

Север не сводит с меня взгляда.

Наблюдает, как я глотаю, как двигается мое горло. Его взгляд скользит по моей шее, губам, влажным от воды, и в этом взгляде снова появляется то самое собственническое выражение.

— Послушная. Это хорошо.

«Послушная».

Одно слово обжигает сильнее, чем его прикосновения. Оно клеймом ложится на меня.

Под толстой коркой ледяного страха вдруг вспыхивает горячая злая искра.

Не надейся, Север. Не льсти себе.

Я сжимаю стакан и опускаю взгляд в воду, чтобы он не увидел того, что сейчас плещется в моих глазах.

Он путает покорность с инстинктом самосохранения. Принимает мое бессилие за согласие. Это разные вещи. Послушание — это выбор. А у меня выбора нет.

Я пью воду не потому, что хочу ему угодить, а потому, что он перекрыл все выходы. Потому что дверь заперта на два тяжелых оборота, а Север — огромный, сильный и непредсказуемый.

Я делаю то, что он говорит, только чтобы выжить.

Глава 12

Этим же вечером

— Явилась не запылилась, — недовольно шипит мать, едва я переступаю порог родительской квартиры.

— Привет.

Снимаю пальто, и кажется, что вместе с ним я должна бы снять с себя тот свинцовый груз, который таскаю на плечах последние дни.

Но он не снимается.

Он въелся под кожу, просочился в кровоток.

Внутри у меня — выжженная земля.

Из-за тюрьмы. Из-за Севера. Из-за всего того, что между нами происходит.

В душе раздрай.

Мне нужна помощь.

Хочется, чтобы кто-то просто обнял меня и сказал, что этот морок рассеется.

Ярика нет. Он играет в гордость, наказывает меня молчанием за то, что я ушла.

Света гостит в деревне у родителей, и я не имею права портить ей отдых.

Поэтому пришла к родителям.

Как побитая собака, которая инстинктивно ползет в конуру, в которой родилась.

Я так отчаянно нуждаюсь в их защите, в мамином борще, в иллюзии того, что я всё ещё маленькая девочка, которую можно спрятать от страшного мира под подолом юбки.

Я хочу упасть на диван и зарыдать, чтобы меня просто гладили по голове.

— Ишь, деловая какая! — Мать упирает руки в бока, сканирует меня взглядом с ледяным осуждением. — Вспомнила о родителях! Две недели не объявлялась. Цаца.

— Было много работы.

— Ма-а-а! — разносится требовательный вопль из комнаты. — Через секунду в коридор выплывает Амалия с крупными бигуди на голове. — Тряпье! Обноски! — визжит она, размахивая какой-то кофточкой. — Мне стыдно идти в этой ветоши на свидание с Федором! Ты понимаешь?!

— Дочечка, ну хорошая кофточка, ты чего?

Мать махом меняет голос на ласковый и теплый, когда разговаривает с моей младшей сестрой. Настолько елейный, что как будто играет. И переигрывает.

И так всегда.

Она будто наказывает меня таким разным отношением к своим детям.

Только в чем я провинилась?

— Это говно не модное! Федор из приличной семьи! — продолжает верещать Амалия, тряся тряпкой перед носом у матери.

— Дочечка, ну у меня денег нет... Ну давай попросим у отца, пусть даст тебе на обновки, — воркует мать и тянет Амалию в зал.

Отец на своем привычном месте — лежит на диване.

Это человек-функция, жадный до каждой копейки и абсолютно глухой к жизни семьи.

Его мир ограничен экраном телевизора и тарелкой ужина.

Мать начинает что-то лепетать про свидание и важность момента, но отец даже не поворачивает головы от экрана.

— Отвалите! Сказал же, денег до получки не дам. Нечего баловать, жрать есть — и хватит.

И демонстративно прибавляет громкость телевизора.

Прохожу в кухню и включаю чайник. Нужно согреться после мороза.

Насыпаю кофе в чашку, а из коридора продолжает доноситься визг, от которого звенит в ушах.

— Федор меня точно кинет, как только узнает, кто моя родня и что у вас нет ни шиша! Вы ничего не можете мне дать! А у его матери вообще-то три салона красоты!

— Как это ничего? У нас однушка на Звенягина. Забыла? Пожалуйста, живи!

— Там наш дед живет! Мне что, жить с ним? Нюхать корвалол?

— Ну если надо будет, то мы деда к себе заберем. А ты в ту квартирку перебирайся!

— Значит, выселяйте деда!

Застываю с ложкой в руке.

Мне хочется смеяться, но это будет злой и истеричный смех, и он застревает в горле.

Мне родители никогда не предлагали такого.

А для Амалии мать готова вышвырнуть деда из его же квартиры.

— Только, дочечка, как ты будешь там одна жить? Ты ведь еще такая маленькая...

Чашка звякает о блюдце.

Мне двадцать пять. Амалии — девятнадцать. Но в этом доме время сломалось. Сколько себя помню, я всегда была «взрослой», а она — вечной «маленькой», которой все позволено.

Мое детство закончилось ровно в восемь лет.

Пока мои подружки бегали во дворе, секретничали и жили свою беззаботную жизнь, я была привязана к коляске, а потом к манежу.

Я не играла в дочки-матери — я в них жила. По-настоящему. Кормила, водила на горшок, развлекала, когда Амалия капризничала.

Помню, как она ломала мои игрушки, вырывала страницы из книг.

Я плакала от обиды, бежала к маме за справедливостью, но натыкалась на глухую стену: «Варя, она же младше. Уступи. Дай ей. Ты уже большая. Будь умнее».

И я отдавала…

Своих кукол, свое время, свое право быть ребенком. У меня не было выхода. Конечно, я понимаю: родителям тяжело, они пахали, надо помогать.

Но кто вернет мне мое детство?

Мать влетает в кухню.

— Варька, ты ж у нас вся такая в работе! Раз работаешь, значит, зарплату получаешь. Денег дай Амалии. Вы же родные сестры! Ей надо выглядеть достойно.

Горькая усмешка сама ползет на мои губы.

— А что ж Амалия сама не работает? Ей девятнадцать, не ребенок.

— Она УЧИТСЯ! — мать выделяет это слово так, будто Амалия защищает докторскую диссертацию по ядерной физике. — Ей некогда!

Делаю глоток кофе, чтобы не ляпнуть лишнего.

Родители запихнули ее в училище на парикмахера после девятого класса не от большой любви к искусству стрижки.

Они просто знали: ЕГЭ Амалия в жизни не сдаст. Ее потолок — выйти из школы со справкой.

— У меня денег нет, — отвечаю просто, пожимая плечами.

В ту же секунду лицо матери меняется. Лживо-ласковая маска сползает, обнажая что-то хищное и злое. Рот кривится, глаза сужаются в щелки.

— Как это нет? Ты работаешь, одна живешь! Куда ты их деваешь? В кубышку складываешь? Эгоистка! Какая же ты бессовестная, Варя! Сестре копейку пожалела! Мы тебя растили, ночей не спали, а ты...

В кухню вихрем влетает Амалия, почуяв, что намечается битва за ресурсы.

— Жадина! — визжит она, брызгая слюной. — Тебе просто жалко! Ты хочешь, чтобы я выглядела чучелом перед Федором! Ты завидуешь!

Они орут в две глотки.

Их голоса сливаются в один невыносимый гул, бьющий по перепонкам.

— Ты только о себе думаешь! — кричит мать.

Глава 13

Север

В камере царит привычная тяжелая атмосфера, все вязнет в тишине.

Она, как пыль, забивает уши, оседает на стенах.

Дни слились в сплошной серый поток.

Но в этой серости появилось навязчивое пятно.

Варвара Алексеевна.

Ловлю себя на том, что становлюсь одержимым этой девчонкой.

Она засела в голове, как заноза, которую не вытащить.

Мой мозг, одуревший в четырех стенах, уцепился за нее. Она для меня сейчас — единственная сладкая пилюля в этом дерьме. Как поощрение, как кусок сахара для зверя в клетке.

Это жажда обладания, голод.

Марсель, сидящий на соседней кровати, отрывается от кроссворда.

— Слушай, Север, а неплохо бы послать Варваре весточку на волю. Так, чисто обозначиться.

Поворачиваю к нему голову:

— Обозначиться?

— Ну да. Напомнить о себе. Чтобы не расслаблялась там без присмотра. Дать понять, что ты о ней помнишь.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю без особого интереса, хотя сама мысль мне нравится.

— Девушки любят цветы. Отправь ей букет. Большой такой, чтобы дух захватило.

Усмехаюсь. Сухо и коротко.

Цветы.

— Я бабам веники никогда не дарил. Деньги давал, золото дарил, проблемы решал. А цветы — это для романтиков.

— Ну так и она не обычная баба, а с тонкой душевной организацией. Ей внимание нужно. Красивый жест. Это как метка, Север. Будет она смотреть на букет и о тебе думать. Бояться или ждать — неважно. Главное — думать.

Ничего не отвечаю.

Откидываюсь на жесткую подушку и прикрываю глаза.

В темноте под веками тут же всплывает образ Вари.

Я представляю ее.

Без всего. Обнаженную.

Мое воображение рисует ее белую нежную кожу. На фоне меня, пропитанного грязью и кровью, Варя кажется хрустальной.

Я так и вижу, как она стоит передо мной, испуганная и покорная. Представляю, как мои грубые пальцы касаются ее бархатного плеча, шеи, спускаются ниже.

Я хочу смять её, как чертов цветок, присвоить, выпить до дна. Она — мой приз.

И я его заберу, как только выйду отсюда. А может, и раньше.

Воланд, еще один мой сокамерник, тушит сигарету и одобрительно кивает. Вижу по его кривой ухмылке — идея с цветами зашла даже ему.

Здесь любой красивый жест ценится, разбавляет серую тюремную муть.

Воланд подается вперед, опираясь локтями на колени, и смотрит на меня тяжелым немигающим взглядом.

— За такой девчонкой, Север, следить надо хорошенько. Глаз да глаз. Она у тебя видная, сладкая. Таких нельзя без присмотра оставлять. Держи поводок короче, иначе уведут. Или сама сбежит.

В его словах нет заботы о моих отношениях, там сквозит его собственная болезнь.

Гляжу на Воланда и думаю: вот оно — мое возможное будущее.

Если я сейчас утрачу контроль над собственными мыслями, перестану бороться и подчинюсь этой темной одержимости, то стану таким же. Помешанным. Зацикленным.

Маньяком.

Воланд ведь по-настоящему одержим.

Все в камере знают: на воле у него осталась женщина, которая боится его до смерти. Он повернут на ней, и это не любовь, а капкан.

Воланд отправил на тот свет нескольких кандидатов в ее женихи. Просто вырезал конкурентов.

Собственно, поэтому и сидит.

Но он ни о чем не жалеет.

Я не вижу в его глазах ни капли раскаяния, только жуткое фанатичное ожидание. Он считает дни до освобождения, чтобы вернуться к ней.

Впрочем, здесь каждый их считает.

Вопрос только в том, кем мы выйдем за ворота.

— Есть у меня один знакомый, может подсуетиться, — лениво роняю я, нарушая повисшую тишину.

Барс на шконке второго яруса отрывается от своего смартфона.

Из нас четверых он всегда самый безучастный, погруженный в свои мысли.

Но сейчас даже он проявляет интерес.

Свешивает голову, смотрит на меня из-под темных бровей:

— А мне подсобить может? Надо квартирку одну пробить.

— В доме напротив тюрьмы?

— Разумеется.

Разваливаюсь поудобнее, закидываю руки за голову:

— А почему бы не подсобить? Сделаем.

Разговор затихает, и мысли снова, будто примагниченные, возвращаются к воспиталке.

Интересно, насколько хватит моего терпения?

Я ведь хожу по краю.

Я уже отдал приказ тюремной охране: никаких наручников во время её лекций. И чтобы никто не смел входить в комнату для занятий, пока я сам не позову.

Мы будем там одни. Без конвоя и лязга железа.

Только я и она.

Глава 14

Варя

Сегодня сборы в колонию меня особенно напрягают.

Я просто не представляю, чего ожидать от Севера.

Но у меня нет выбора. И заступиться за меня некому.

Внезапно дверь распахивается без стука.

Вздрагиваю и роняю расческу.

В мою комнату недовольно вламывается Зинаида Петровна. Демонстративно протягивает руку, брезгливо оттопырив мизинец. Показывает сплющенный грязный окурок.

— Варвара! Это что такое, я тебя спрашиваю?

— Окурок, Зинаида Петровна... А в чем дело?

— Окурок! Она еще и подтверждает! Я тебе комнату сдала, чтобы ты жила, а не чтобы ты мне тут курилку устраивала! Ты что, думаешь, я не чувствую? Пока меня дома нет, ты тут дымишь!

— Зинаида Петровна, вы о чем? Я не курю. Не переношу дым.

— Рассказывай мне сказки! — бабка злорадно щурится. — Все вы сначала «не переносите», а как хозяйка за порог, так сразу за сигарету. Я этот бычок нашла в прихожей! На моем ковре! Ты хочешь мне квартиру спалить?

— Да не курила я! Понятия не имею, откуда он взялся!

— Значит, так, милочка. Раз ты у нас такая «некурящая», а окурки по квартире валяются, то разговор будет коротким. Со следующего месяца платишь мне на три тысячи больше. За риск пожара и за порчу воздуха.

— За что?! — задыхаюсь от возмущения. — Зинаида Петровна, это грабеж! У нас договор, и вы не имеете права поднимать цену просто так, из-за вашей фантазии!

— А если не ты куришь, Варя... Значит, мужиков тайком водишь! Бордель устроила в приличной квартире!

— Зинаида Петровна, вы в своем уме?! Какие мужики?!

— Не ври! У меня репутация, у меня соседи — уважаемые люди! А ты тут разврат разводишь!

— Да нет у меня никого! И никто ко мне не приходит! Прекратите меня оскорблять!

— А окурок откуда?! С неба упал?! — визжит она в ответ.

Судорожно пытаюсь сообразить, откуда мог взяться этот чертов бычок.

— Подождите... — меня осеняет. — Вы сказали, он валялся в прихожей? Прямо на коврике у двери?

— Ну, у двери, где же еще! — огрызается бабка.

— Так он просто к подошве прилип! — выдыхаю, чувствуя облегчение пополам с раздражением. — На улице грязь, слякоть. Окурок приклеился к подошве. Посмотрите сами, он же сплющенный, грязный.

Зинаида Петровна подносит окурок к глазам, крутит его, рассматривая так, будто это редкий алмаз.

Опускает руку, но выражение лица остается таким же кислым и недовольным.

— К подошве, говоришь... Ну, допустим. А ты что, разуваться не умеешь аккуратно? Грязь мне в дом тащишь?

— Я вымою пол. Прямо сейчас бы вымыла, но мне бежать надо — я на работу опаздываю.

— Смотри мне, Варвара. Я за тобой слежу. Если увижу хоть одного хахаля или учую дым — вылетишь отсюда впереди собственного визга.

Она разворачивается и шаркает к выходу, но в дверях останавливается и еще раз окидывает меня тяжелым сканирующим взглядом, будто ищет спрятанного любовника под кроватью или пачку сигарет в декольте.

И так настроение было плохое, а тут еще она с утра пораньше…

Автобус трясется на ухабах, и каждый толчок отдается у меня внутри, словно мое тело — натянутая до предела струна.

Прижимаю лоб к холодному стеклу.

«Разве тебе не льстит, что мужчина теряет голову от одного твоего запаха? Разве твое женское нутро не ликует от того, что ты имеешь надо мной такую власть?»

Зажмуриваюсь.

Эти слова не просто воспоминание — они как клеймо.

Они вызывают во мне дикую смесь леденящего душу страха и всплеск горячего адреналина.

Не могу поверить, что это происходит со мной.

Это какая-то ошибка, сбой в матрице.

Кто я?

Обычная, ничем не примечательная Варя.

У меня в жизни не было толпы поклонников. Лишь Ярик.

А Север... Север — это стихия. Он криминальный авторитет, положенец, мужчина высшей масти, перед которым трепещут закоренелые уголовники. Он властный, сильный и очень-очень опасный.

Почему я?

Разве может такой мужчина, видевший жизнь с самой ее темной и жестокой изнанки, обратить внимание на меня?

Я ведь не роковая красавица, не дерзкая интриганка.

Я просто воспитательница, случайно оказавшаяся на его пути.

Но он смотрит на меня так, будто я — единственная женщина в мире.

С каждой нашей встречей он становится все напористее. Сужает круги. Его намеки становятся откровеннее, взгляды ощутимее.

Как давать ему отпор?

Я понятия не имею.

Самое страшное — это осознание того, куда я еду.

В тюрьме все подчинено Северу. Там, за колючей проволокой, его законы.

Когда иду по территории колонии, встречаю начальника.

Замедляю шаг, выпрямляю спину и поднимаю подбородок.

Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и увидел в них все мое осуждение, страх и немой вопрос: «Как вы могли?»

Я хочу прожечь его совесть насквозь.

— Добрый день, — обращаюсь к нему.

Но, заметив меня, начальник вдруг резко меняет траекторию движения, ускоряет шаг, хмурится и демонстративно отворачивает голову в сторону, делая вид, что с увлечением изучает облупившуюся краску на стене.

Глава 15

Север

Стою под душем, упершись ладонями в кафельную стену.

Ледяная вода бьет в спину, стекает по позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться.

Вода здесь всегда такая — либо кипяток, сдирающий кожу, либо лед, от которого сводит зубы.

Сегодня я выбираю лед.

Мне нужно остыть. Привести мысли в порядок, заморозить того зверя, что ворочается в грудной клетке и требует своего.

Тру лицо руками, смывая с себя запах тюрьмы.

Растираю тело, словно пытаюсь содрать верхний слой дермы, а вместе с ней шрамы и отметины — память о прошлом и о тех, кто пытался встать у меня на пути. Они все остались там, сломанные и забытые.

А я здесь. И я жду.

Закрываю воду. Беру полотенце. Вытираюсь насухо резкими, грубыми движениями.

Никогда раньше я не придавал значения таким мелочам.

Мне было плевать, как я выгляжу перед прокурором, следователем или перед братвой. Мой авторитет — в моем взгляде, словах, в делах, о которых здесь шепчутся по углам.

Но сейчас все изменилось. Появилась она.

Варвара Алексеевна.

Это имя снова крутится на языке, как сладкая конфета.

Моя маленькая напуганная воспиталка. Моя навязчивая идея.

Надеваю чистое белье. Потом робу. Роба, конечно, тюремная, но она выстирана и идеально отглажена. Шныри постарались. Они знают: если Север будет недоволен — плохо будет всем.

Смотрю на свое отражение в маленьком куске зеркала над раковиной.

Взгляд потемневший, тяжелый. В нем голод.

Я усмехаюсь.

Раньше жил от дела к делу, от одной разборки к другой.

Теперь моя жизнь сжалась до двух дней в неделю. Вторник и четверг — дни, когда Варвара Алексеевна приезжает читать свои никому не нужные лекции.

Возвращаюсь в камеру. Воланд ухмыляется, глядя в стену, но молчит. Он понимает. У него свои демоны, у меня свои.

Стук в дверь..

— Север, на выход, — уважительно зовет надзиратель.

Киваю сокамерникам и выхожу в коридор.

Двое конвойных. Молодые парни, глаза бегают. Один держит руку на дубинке, но это так, для проформы. Он никогда ее не применит.

Иду в кабинет. Сажусь за чертов стол. Закрываю глаза и превращаюсь в слух.

Тюрьма никогда не молчит.

Это живой организм, который постоянно стонет, ворчит и скрежещет. Где-то далеко хлопают железные двери. Слышны грубые окрики надзирателей. Лай собак на периметре. Шум воды в трубах.

Я отсеиваю эти звуки. Они мне не интересны. Это мусор. Я настраиваю свой слух на одну-единственную частоту.

Время здесь течет иначе. Когда воспиталки нет, оно застывает вязким болотом. Когда она здесь, оно пролетает мгновенно, оставляя после себя чувство неутоленного голода.

Среди гула тюрьмы пробивается новый звук. Легкий. Звонкий.

Тук-тук-тук.

Ботиночки тридцать седьмого размера, кажется.

Варвара Алексеевна идет. Эти шаги я узнаю из тысячи. Они суетливые, немного нервные. Пауза. Наверное, поправляет сумку или волосы. Тук-тук-тук. Ближе.

Ну же, воспиталка. Заходи. Я заждался.

Ручка медленно начинает поворачиваться вниз.

Кровь бурлит, и я чувствую себя живее, чем когда-либо. Сейчас Варвара Алексеевна войдет, и этот серый мир снова обретет краски.

Дверь открывается.

Сижу, развалившись на стуле, но внутри меня всё натянуто, как стальной трос, готовый лопнуть. Впиваюсь в воспиталку взглядом, сканируя каждый сантиметр ее образа.

Сегодня она превзошла саму себя.

Длинная юбка мышиного цвета, бесформенная, скрывающая ноги. Блузка застегнута так глухо, что не видно даже ключиц. Волосы стянуты в тугой узел, ни одной лишней пряди.

Мое воображение уже рисует, как я медленно, пуговица за пуговицей, освобождаю её из этой скорлупы. Как рассыпаются эти волосы, как сбивается это ровное дыхание.

Воспиталка проходит к своему столу.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Варвара Алексеевна.

— Тема сегодняшнего занятия: «Важность общественного порядка и соблюдение социальных норм».

— Порядок, значит? — чуть подаюсь вперед. — Интересный выбор темы для такого места, не находишь?

— Это программа. Мы должны обсудить.

— Ну, давай обсудим, — киваю, не сводя с неё глаз. — Расскажи про правила. Я люблю сказки.

Она выпрямляется, опираясь руками на стол, словно ищет поддержку.

— Общественный порядок — это не сказки. Это основа безопасности. Порядок создает предсказуемость.

— Предсказуемость... Скучное слово. Ты живешь предсказуемо, Варвара Алексеевна? Утром работа, вечером мусор в интернете, ночью пустая кровать? Это твой порядок?

— Это нормальная жизнь. И она меня устраивает.

— Не ври мне. Я же вижу. Тебе тесно. Тебе душно в этом твоем «порядке». Ты застегнулась на все пуговицы, но глаза не спрячешь.

— При чем тут мои глаза? — нервно поправляет стопку бумаг. — Мы говорим о социологии. Север, давайте вернемся к теме. Нарушение порядка ведет к наказанию. Это неизбежно. Вы — живой пример того, что бывает, когда идешь против правил.

— Я пример того, что бывает, когда ты сильнее правил, — жестко парирую. — Я здесь, но я все равно решаю больше, чем те, кто ходит на воле. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я не боюсь своих желаний. А твой «общественный порядок» построен на страхе. Люди боятся осуждения, полиции, боятся быть собой. Вот ты. Ты боишься меня?

Она молчит секунду, кусая губу.

— Я... я опасаюсь вашей непредсказуемости. Вы преступник. Вы опасный человек. Это рациональный страх.

— А если я скажу, что ты боишься не того, что я тебе что-то сделаю? Ты боишься того, что тебе это может понравиться.

Глава 16

Воспиталка резко встает из-за стола.

— Что за бред?!

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу огонь подо льдом. Ты дрожишь, Варя. Посмотри на свои руки.

Прячет руки за спину.

— Здесь прохладно, — оправдывается.

— Здесь жарко. — Я тоже встаю. — Здесь чертовски жарко, Варвара Алексеевна. И с каждой минутой становится жарче.

Делаю шаг к ее столу. Воспиталка отступает назад.

— Сядьте на место! Вы нарушаете дистанцию!

— Дистанцию? — Делаю еще шаг. Теперь нас разделяет всего метр. — Кто установил эту дистанцию? Твой общественный порядок? А если я не хочу ее соблюдать?

— Вы обещали вести себя прилично. — Она дышит часто, грудь высоко вздымается.

— Я ничего не обещал. Я сказал: привыкай ко мне. Но я не обещал, что буду сидеть в углу.

— Я никогда не привыкну! Это невозможно! Мы из разных миров!

— Мир один, Варя. Просто ты смотришь на него через розовые очки, а я через прицел. Скажи, твой мальчик... он заставляет твое сердце биться так, как сейчас?

— Это не ваше дело! Моя личная жизнь вас не касается!

— Значит, нет. Я так и знал. Был бы у тебя настоящий мужик, ты бы не смотрела на меня с таким ужасом и любопытством. Ты бы не приходила сюда, зная, что охраны нет.

— Я прихожу, потому что это моя работа! Я не могу отказаться.

— Можешь.

— Вы слишком высокого мнения о себе. Вы просто уголовник.

— А ты просто женщина, которая пытается обмануть свою природу.

— Отойдите, пожалуйста.

— Варя, Варя…Ты красивая. Даже в этой нелепой одежде. Ты красивая, потому что настоящая. Я вижу, как в тебе бьется жизнь. И я хочу эту жизнь.

— Вы говорите, как маньяк.

— Я говорю, как мужчина, который нашел свое. Знаешь, о чем я думаю по ночам?

— Не хочу знать. — Она зажмуривается.

— А я расскажу. Я думаю о том, как распускаю твои волосы. О том, как ты будешь смотреть на меня не со страхом, а со страстью. Я думаю о том, что под этой блузкой у тебя бьется горячее сердце, которое требует любви, а не лекций о порядке.

— Прекратите... Зачем вы это делаете? Зачем мучаете меня?

— Я не мучаю. Я бужу тебя. Ты спишь, Варя. Спишь в своей серой жизни. Проснись. Посмотри на меня. Я реальный. Я здесь.

Она открывает глаза. В них бездна.

— Вы в тюрьме, Север. У нас нет будущего.

— Я выйду. Или ты думаешь, решетка меня задержит навечно? И когда я выйду, я приду к тебе.

— Не надо, — она качает головой. — Не приходите.

— Приду. И ты откроешь дверь. Потому что к тому времени ты поймешь, что никто в мире не будет любить тебя так безумно, как я. Никто не будет готов ради тебя сжечь мир.

— Это... это неправильно.

— Плевать на правила. — Я резко бью ладонью по столу, заставляя ее вздрогнуть. — Забудь про них. Есть только ты и я. Почувствуй это.

— Лекция... — вдруг говорит она слабым голосом. — Время лекции заканчивается.

— К черту лекцию.

Подхожу вплотную к воспиталке.

Скольжу руками по ее бедрам, грубо задираю юбку. Она собирается складками на талии, и я вижу ноги.

Варвара Алексеевна пытается отстраниться, но я уже подхватываю ее под коленки и поднимаю на руки.

Тело к телу.

Это ощущение разливается по мне жаром, будто я коснулся раскаленного металла.

Ее промежность прижимается к моему животу, и это лучшее ощущение за последние годы.

Я напрягаю мышцы, держа ее, и мне нравится эта тяжесть, эта беспомощность в моих руках.

Варвара Алексеевна вскрикивает — короткий испуганный звук, который эхом отдается в пустом кабинете. Инстинктивно хватается за мои плечи, ища опору.

Делаю несколько шагов к столу и сажаю ее на край столешницы. Встаю между ее ног, раздвигаю их шире одним движением колена.

Воспиталка пытается сжать бедра, но я не даю.

Вклиниваюсь между ними так, что она не может сдвинуться. Хватаю ее за затылок — жестко, властно. Зарываю пальцы в мягкие волосы. Склоняюсь к ее лицу так близко, что кожей чувствую ее прерывистое дыхание.

— Хватит врать, — говорю, глядя ей прямо в глаза.

— Отпустите меня немедленно, — шипит она. — Вы не имеете права… Вы просто больной человек, который...

— Который сводит тебя с ума, — перебиваю, притягивая ее еще ближе.

— Это неправда!

— Правда.

— Нет.

— Да, — отвечаю и целую ее.

Накрываю ее губы своими — жестко, властно, требовательно.

Не прошу разрешения, не жду ответа. Просто беру ее рот, как беру все остальное в своей жизни.

Целую ее так, будто это единственное, что имеет значение прямо сейчас.

Чувствую мягкость ее губ, прикусываю нижнюю, требую, чтобы она открылась мне.

Проникаю глубже, забираю ее дыхание, сопротивление — все.

Внутри меня разгорается пламя — жаркое, неудержимое. Оно начинается в животе, разливается по груди, стреляет в конечности.

Я горю. Сгораю дотла от вкуса ее губ, запаха.

Сжимаю руку на ее затылке сильнее, не даю отстраниться.

Скольжу другой рукой по ее бедру, забираюсь под задранную юбку.

Углубляю поцелуй.

Заставляю ее принять меня, почувствовать.

Кусаю, лижу, требую.

Наклоняю ее голову под другим углом и целую снова. На этот раз — медленнее, но не менее страстно. Исследую каждый миллиметр ее рта. Запоминаю вкус, текстуру, ощущение.

Отрываюсь от ее губ на секунду, чтобы вдохнуть. И взглянуть на воспиталку.

Ее губы опухли, покраснели от моих поцелуев. Глаза затуманены, полуприкрыты. Дыхание сбито.

— Вот так, — говорю я хрипло, держа ее все так же крепко. — Вот что ты чувствуешь на самом деле.

И снова целую, не давая ответить. Забираю слова прямо с ее губ.

Целую жестко, с жадностью человека, который слишком долго голодал.

И это правда — я голодал. Годы без настоящего тепла, близости. Только холод бетонных стен, жестокость и насилие.

А сейчас я держу в руках что-то настоящее. Что-то живое и теплое. Что-то, что снова заставляет меня чувствовать себя человеком.

Глава 17

Варя

Лежу в своей комнате, уставившись в потолок. Все мои мысли словно приклеились к Северу, приросли намертво. Я все еще не могу поверить в то, что случилось. Неужели он действительно меня поцеловал?

Отчаянно стараюсь убедить себя, что поцелуй с заключенным был ужасным. Пытаюсь вызвать в себе отвращение, помнить, кто Север такой, где находится.

Но ничего не выходит. Самообман рассыпается в прах, стоит только прикрыть глаза и воскресить это ощущение.

Север целуется... великолепно. До дрожи. Напористо, с жаром, по-настоящему, по-мужски. Вспоминаю, какие вещи он вытворял языком в моем рту — бесстыдные, властные, — и чувствую, как щеки снова заливает густой румянец.

Север на вкус как ледяной ветер, смешанный с горьким табаком и опасностью. Это вкус терпкой полыни и раскаленного железа. В нем нет приторной сладости — только дикая соль и первобытный адреналин. Он пьянит сильнее любого вина, обжигает, как глоток чистого спирта на морозе. Его вкус — это вкус запрета.

Внезапно за стеной слышится какая-то суета. Кажется, кто-то пришел, и Зинаида Петровна уже ведет оборону в прихожей.

— Я не покупаю! — надрывается бабка. — Что бы вы ни продавали — не покупаю! У меня и так всё есть! Постельное белье есть, набор ножей есть, гроб заказан!..

С тихим стоном откидываюсь обратно на подушку и закрываю лицо руками.

— …Варвара! К тебе тут пришли!

Напрягаюсь. Я никого не жду. Никого никогда не приглашаю. Из-за вредного характера хозяйки в квартиру даже Свете нельзя.

Настороженно встаю, одергиваю одежду и выхожу в коридор.

В распахнутом дверном проеме стоит высокий мужчина с огромной охапкой красных роз. Рядом с ним эффектная брюнетка с каре.

Этих людей я вижу впервые в жизни. Понятия не имею, кто они такие, откуда взялись и зачем пришли.

— Что это за гости к тебе с цветами?! — верещит бабка. — Ты что, актриса какая-то? Или, не дай бог, проститутка?! Кого я к себе жить пустила, я спрашиваю?!

— Зинаида Петровна, пожалуйста... — прошу я, чувствуя себя неловко перед незнакомцами. Они просто ошиблись дверью. — Простите, а мы знакомы? — спрашиваю их.

Брюнетка тут же протягивает мне бумажный пакет, но мужчина мягко останавливает ее жестом, выступая вперед.

— Варвара? — уточняет он деловым тоном.

— Да. А вы?..

— Мы от тайного поклонника, — говорит с легкой полуулыбкой и вручает мне эту невероятную охапку роз. — Вот, это вам от него.

Значит, не ошиблись. Моргаю, ничего не понимая, но руки сами тянутся и принимают цветы. Они тяжелые, роскошные, их аромат тут же заполняет тесный, пахнущий старостью коридор.

— От... кого?

— От тайного поклонника, — повторяет девушка, сияя, и снова настойчиво сует мне пакет. — И это тоже.

— Но я не... Кто...

— Вы должны знать, — веско произносит мужчина, глядя мне прямо в глаза.

Это невозможно. Это просто безумие. Но первая и единственная мысль, которая молнией пронзает мой мозг, — Север.

— О… — выдыхаю, и ноги подкашиваются от догадки. — О-о-о…

— Ага, — кивает мужчина, словно прочитав мои мысли. — Именно.

— Что за поклонник?! — тут же встревает бабка, тыкая скрюченным пальцем в нежные бутоны, будто они ядовитые. — Варя, ты что там натворила?! Я же говорила...

Пока Зинаида Петровна набирает воздух для новой тирады, незнакомцы, переглянувшись, разворачиваются и торопливо уходят вниз по лестнице.

Я же иду к себе в комнату, прижимая розы к груди и сжимая пакет.

За спиной хлопает входная дверь — Зинаида Петровна наспех её захлопывает и уже топает за мной, шлёпая домашними тапками по линолеуму.

Захожу в комнату и тянусь к двери, чтобы закрыть её, но бабка буквально вталкивает себя внутрь боком, не давая мне захлопнуть.

— Так! Объясни мне немедленно, что это было?!

— Выйдите, пожалуйста. Это моя комната.

— Какая ещё твоя комната?! Я спрашиваю, что это за мужики с цветами тут шляются? Ты кого себе завела? Клиентов, что ли?!

— Это не ваше дело. И ещё раз говорю: выйдите, пожалуйста.

— Как это не моё?! В МОЮ квартиру какие‑то хлыщи приходят с охапками цветов! Ты кто у меня тут, а? Содержанка? Или прямая проститутка?! — последнее слово она выстреливает особенно громко, будто наслаждается им.

— Хватит. Вы сейчас нарушаете мои границы.

— Какие ещё границы?! Пока ты живёшь у МЕНЯ, никаких границ у тебя нет! Я должна знать, кто к тебе ходит, чем ты тут занимаешься, сколько ты мужиков сюда водишь и за сколько!

— Я никого сюда не вожу, — отрезаю я. — И даже если бы водила — это моя личная жизнь. Я взрослый человек.

— Просто так никто ничего не дарит! За всё платить надо, девочка. Я вот только не собираюсь платить за твою проституцию своей квартирой и своим именем!

Она делает шаг ко мне, как будто собирается вырвать у меня розы.

— Всё, — говорю твердо. — Разговор закончен. Выйдите из моей комнаты.

— Не смей на меня голос повышать! — она чуть ли не визжит. — Это МОЯ квартира!

— Квартира — ваша. А комната — моя. Я за нее плачу. Каждый месяц. Это моя собственность на время аренды. Я имею полное право выгнать вас отсюда, если вы заходите без стука и хамите. Как сейчас.

Указываю рукой на дверь.

— Что?! — бабка отшатывается, будто я ее ударила. — Это ты меня выгоняешь из МОЕЙ квартиры?!

— Из моей КОМНАТЫ, — подчеркиваю я. — Либо вы сейчас выходите сами, либо я С буду вынуждена обратиться в полицию и объяснить, что вы нарушаете мои права. И за ваши слова «проститутка» тоже придется отвечать. Это клевета.

— Ой, какая умная нашлась!

Бабка недовольно выходит в коридор. Я тут же закрываю дверь и поворачиваю замок.

Дорогие друзья, с наступающим вас Новым годом! Пусть этот год станет для вас самым лучшим и счастливым! Желаю вам здоровья и исполнения всех самых заветных желаний!

Все новогодние праздники любимым действует большая скидка на мои бестселлееры! Заглядывайте на мою страницу! https://litnet.com/shrt/w-G5

Глава 18

Разворачиваюсь и смотрю на розы.

А вдруг это все-таки не Север?

Он же в тюрьме. Может, это от Ярика?

Эта мысль всплывает как что‑то более безопасное, привычное. Логичное. Возможно, он решил… ну, не знаю… помириться? Сделать жест.

За шесть лет — ни разу не было, чтобы мы не общались больше двух дней.

Ярик никогда не дарил мне таких цветов.

Максимум — три тюльпана на восьмое марта, но, может, именно сейчас он решил выложиться по полной, чтобы показать: «Я понял, я виноват, вернись»?

Я почти начинаю в это верить.

Стоит только подумать о нем, как телефон вдруг оживает, вибрирует рядом на тумбочке. Я вздрагиваю.

На экране высвечивается: Ярик.

И в ту же секунду во мне всплывают две эмоции, которые сталкиваются лбами.

Облегчение. Ну вот. Значит, всё нормально. Значит это, скорее всего, от него.

Мир снова становится понятным: парень, ссора, жест, звонок. Всё в рамках жанра.

И… разочарование. Тихое, липкое, как тень.

Почему? Откуда? Я же должна радоваться. Должна выдохнуть, сказать себе: «Вот видишь, не накручивай. Это точно не Север, все законно, все ясно».

Но где‑то глубоко под этим рациональным «должна» вдруг шевелится что‑то упрямое: а если бы это было от него? а если бы от Севера?

Я отталкиваю эту мысль, как что-то опасно горячее.

Тянусь к телефону, провожу пальцем по экрану, принимаю вызов и подношу к уху.

— Алло...

— Нормально вообще, да?! — сразу орет Ярик.

— Привет, — вздыхаю. — Что именно?

— То, что ты СВАЛИЛА, Варя! Я тебя пригласил, романти́к устроил, а ты свалила и молчишь уже неделю!

— Я ушла, потому что мы снова ругались. Мне было плохо.

— Конечно ругались, потому что ты меркантильная и эгоистичная. Тебе лишь бы я работал, а нормальные девчонки должны любить парней просто за то что они есть! Мало того что ты не предпринимаешь ничего в планировании нашего будущего, так еще и ставишь под сомнения наши отношения своим молчанием!

Ярик проезжается по мне как катком. Я не ожидала такого. Не нахожусь с ответом сразу. Зато Ярика, видимо, прорвало:

— Мне что, искать другую девушку?

— Ты сейчас серьезно, Яр?

— Абсолютно. Вариантов, между прочим, очень много. Не надо думать, что я потрачу все свои лучшие годы на девушку, которая не может финансово поддержать мужчину в трудные времена! Я, между прочим, сейчас в поисках себя. Вон, мой старший брат удачно женился, и его жена оплатила им поездку на море.

— То есть я плохая, потому что не оплатила тебе отдых на море?

— Я это к тому, что ты по сути ничего собой не представляешь. Так что задумайся, кого можешь потерять. У тебя ни хера нет, а мне мать купила кроссы за сто баксов!

— Задумаюсь. Спасибо, что всё это сказал.

— Ну, думай. Только не затягивай. Я правда без вариантов не останусь.

— Удачи тебе в поиске. Себя и… вариантов.

Ярик обиженно отключается, экран гаснет, и в комнате сразу становится слишком тихо. Машинально кладу телефон на кровать, хватаюсь обеими руками за голову и зажмуриваюсь.

Нет. Ну нет. После такого разговора — нет.

Мысль, что это он прислал цветы «помириться», выглядит как-то особенно жалко.

Опускаю руки, выпрямляюсь. Взгляд цепляется за бумажный пакет на столе.

Встаю и открываю пакет. Там бархатный футляр. Осторожно вынимаю его и кладу на стол. Распахиваю. Внутри лежит браслет.

Тонкое белое золото, гладкое, холодно‑сияющее, как лёд. По всей длине — россыпь камней, один к другому. Камни крупные. Чистые.

Подношу футляр ближе к глазам, разворачиваю под разными углами. Холодные огоньки вспыхивают и гаснут, бросая блики на стены.

Я яростно хочу поверить, что это фианиты. Хорошие, дорогие фианиты. Что это просто красивая имитация, и такой подарок можно как‑то… переварить.

Но нет. Я уже видела настоящие бриллианты — у одной мамочки в садике, когда та хвалилась мужниным подарком после нового года.

У тех камней был этот завораживающий огонь, когда свет не просто отражался, а как будто ломался внутри, разлетался искрами. Здесь — то же самое.

Это бриллианты.

Настоящие. Много. Цепочка вся ими усыпана.

Горло перехватывает.

Мне страшно.

По‑настоящему.

Я боюсь даже дотронуться до украшения. Ощущение, что если вытащу браслет из футляра и надену, то случится что‑то необратимое.

Как будто я подпишу какой‑то договор, мнение о котором меня не спросили.

— Господи…

Глава 19

Север

В камере привычная тишина, нарушаемая только стуком клавиш Марселя и скрежетом металла, вгрызающегося в штукатурку — напротив меня Воланд методично уродует стену. Выцарапывает имя. «Злата».

Он делает это не просто от скуки, а словно вкладывает в каждую букву часть себя.

Лезвие ножа в его пальцах хищно поблескивает в тусклом свете, высекая из серой поверхности белую крошку. Воланд полностью ушел в процесс, не видит и не слышит ничего вокруг.

— Думаешь, ждет тебя? — лениво, с легкой издевкой спрашивает Барс.

Скрежет мгновенно прекращается.

Тишина становится осязаемой, тяжелой.

Воланд медленно разворачивается.

Резкий замах — и рука Воланда превращается в размытое пятно.

Свист рассекаемого воздуха, глухой удар.

Нож пролетает через всю камеру и с чудовищной силой врезается в стену всего в паре сантиметров от Барса.

Удар был такой бешеный, что сталь пробила слой штукатурки и застряла в бетоне, мелко вибрируя.

Барс дергается. Издевательская ухмылка мгновенно пропадает с его лица.

— Ты охуел, что ли?! — закипает Барс, смотря на вибрирующую рукоять.

— Заткнись, — хрипит Воланд. — И никогда больше не смей говорить о ней.

Я продолжаю лежать неподвижно, лишь слегка прищурив глаза.

Вижу, как тяжело дышит Воланд, как дрожат его пальцы, разжавшиеся после броска.

Эта женщина для него — не просто память. Это открытая рана, оголенный нерв.

Стоит задеть его — и Воланд теряет рассудок, забывая про осторожность и тюремные законы.

— Как бы ты сам не оказался со свернутой шеей, — угрожающе заявляет Барс.

— Бойся закрыть этой ночью глаза, Барс, — отвечает сквозь зубы Воланд.

Марсель, сидящий на нижнем ярусе под Воландом, полностью поглощен ноутбуком.

Что-то быстро печатает, и кажется, он вообще не замечает, что в паре метров от него только что просвистел клинок, а двое сокамерников готовы перегрызть друг другу глотки.

Атмосфера накаляется до предела.

Сложно сохранять спокойствие двадцать четыре на семь, когда вы годами заперты в одной клетке.

— Хорош! — Я повышаю голос, резко садясь на кровати. — Не превращайтесь в зверье.

В этот момент скрежещет засов двери.

Звук действует мгновенно: Марсель, словно очнувшись от наваждения, молниеносным движением захлопывает ноутбук и прячет его под матрас. Ловкость рук, отточенная годами.

Дверь открывается, на пороге появляется конвоир.

— Север, на выход.

Зачем я понадобился, понятия не имею. Не по расписанию. Ни допросов, ни встреч не планировалось. А впрочем, какая разница?

Встаю и выхожу в коридор.

— Хряк, что ли, соскучился?

— Не знаю, Север, — искренне отвечает конвоир, глядя перед собой. — Если б знал — обязательно доложил бы.

Проходим коридоры, поднимаемся по лестнице.

Конвоир открывает передо мной массивную дверь кабинета с табличкой «С.Ю. Хряк».

Начальник сидит в своем кресле, что-то просматривая в бумагах. А рядом напряженно сидит… Варвара Алексеевна. Неожиданно.

— Север, проходи, проходи! — подскакивает Хряк, едва я переступаю порог.

Суетится, дергается и рефлекторно тянет мне руку для пожатия.

Видимо, хочет показать, какой он демократичный руководитель и что у него все под контролем. Смотрю на его потную ладонь, как на кусок тухлого мяса.

Он прекрасно знает: я скорее руку себе отгрызу, чем пожму ее менту.

Повисает тяжелая пауза.

Хряк, осознав свой промах и видя мой ледяной взгляд, резко одергивает руку. Делает вид, что просто поправлял манжет, кряхтит и пытается изобразить официальность.

— Заключенный Градов! — рявкает он, но голос дает осечку.

Я лишь ухмыляюсь, проходя вглубь кабинета и вальяжно падая на стул напротив него, не дожидаясь приглашения.

— Осади, Хряк. Здесь все свои, — спокойно говорю, прямо глядя в его бегающие глаза.

Начальник дергается, его щеки покрываются красными пятнами. Бросает испуганный взгляд на Варвару, потом на меня, снова на Варвару.

Его разрывает между желанием стукнуть кулаком по столу и страхом, что я прямо сейчас сломаю ему челюсть.

— Кхм... ну... — он нервно перебирает бумаги на столе. — Я позвал вас обоих, чтобы... чтобы подвести предварительные итоги. Варвара Алексеевна, — поворачивается к ней, пытаясь вернуть себе уверенный вид, но выходит жалко. — Как проходят... э-э-э... воспитательные беседы? Есть прогресс?

Глава 20

Варвара сидит, опустив глаза в стол. Она бледна, плечи напряжены.

Кажется, она вообще боится дышать в моем присутствии.

— Я... — она запинается, теребя край блузки. — Мы... мы обсуждали...

Видя, что воспиталка сейчас окончательно стушуется, решаю перехватить инициативу:

— Варвара Алексеевна, видимо, из скромности не хочет хвастаться своими педагогическими успехами.

Хряк таращит на меня глаза.

— Ну... говори, Север, — настороженно бурчит он, отодвигаясь вместе с креслом чуть дальше от стола. На всякий случай.

— Должен признать, — делаю паузу, глядя на Варвару, которая от удивления даже подняла голову, — эти лекции перевернули мой внутренний мир.

— Да что ты? — Хряк недоверчиво хмыкает.

— Я понял, что насилие — это путь в никуда. Истинная сила в милосердии, гуманизме и бескорыстной помощи ближнему. А… как его там, блядь? Альтруизм — теперь мое второе имя.

Варвара смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Она понимает, что я откровенно издеваюсь, но возразить не смеет.

Хряк же выглядит совершенно ошарашенным.

— Альтруизм, говоришь? — переспрашивает он, косясь на мое личное дело, где, наверное, клейма ставить негде.

— Я, можно сказать, планирую нести свет просвещения в массы. Воланд, Барс... они ведь тоже тянутся к прекрасному, просто не знают, как это выразить.

— Воланд тянется к прекрасному? — Хряк нервно хихикает, вспоминая, видимо, послужной список Воланда. — Ну-ну.

— Благодаря Варваре Алексеевне я чувствую себя... очищенным. Почти готовым вернуться в общество, как полезный винтик системы.

— Ну... если так... Это похвально, Север. Похвально. Варвара Алексеевна, вы, я вижу, творите чудеса. Если такой... кхм... сложный материал поддается обработке.

— Я стараюсь, — тихо выдавливает из себя Варя, бросая на меня быстрый испуганный взгляд.

Хряк расслабляется, откидывается в кресле, явно довольный тем, что разговор прошел без крови и угроз.

Он даже не замечает, как жалко выглядит в своей попытке поверить в эту сказку, пока я мысленно смеюсь над каждым произнесенным словом.

— Раз так, то Варвара Алексеевна свободна до вторника, — удовлетворенно говорит Хряк, махнув пухлой ладонью.

Он уже потерял к ней интерес, перебирая свои бумажки.

Варя реагирует мгновенно: подскакивает так, как будто стул под ней раскалился.

Хватает свою сумку и спешит к двери, стараясь не смотреть в мою сторону.

Обходит меня по широкой дуге, прижимаясь к стене, словно я прокаженный.

Провожаю ее взглядом, чувствуя, как внутри поднимается волна темного собственнического интереса.

— Мне тоже в твоем кабинете делать нечего, — бросаю я Хряку.

Встаю и выхожу следом за воспиталкой. В коридоре конвоир, увидев, что я вышел, дергается в мою сторону.

Даю ему резкую отмашку рукой.

Варя уже в конце коридора. Почти бежит.

Ускоряю шаг и нагоняю ее. Хватаю за локоть и разворачиваю к себе.

— Не беги от меня, Варвара Алексеевна.

— Пожалуйста... нет... — лихорадочно шепчет она. — Отпустите...

— Да что ж ты меня так боишься?

— Потому что боюсь!

— Дай я на тебя посмотрю, Варвара Алексеевна... — Я не отпускаю ее, наоборот, притягиваю чуть ближе. — Хоть что-то красивое увижу.

Жадно впиваюсь взглядом в ее лицо. Каждая черточка, каждый изгиб. Впитываю ее образ, запоминаю каждую деталь.

Чувствую тепло ее тела, биение ее пульса под моими пальцами.

Это прикосновение опьяняет.

В нем столько жизни, энергии, которой мне так не хватает здесь, в бетонном гробу.

Я хочу присвоить это тепло, забрать его себе.

— Я сделаю все, чтобы выйти отсюда как можно скорее, Варя. И тогда я приду за тобой.

Она смотрит на меня с ужасом, словно увидела самого дьявола.

— Нет...

Резко, отчаянно мотает головой, собирает все свои силы и выдергивает руку из моей хватки. Я позволяю ей это сделать.

Воспиталка разворачивается и убегает, уже не оглядываясь. На ладони все еще горит фантомное ощущение ее тепла.

Глава 21

Варя

Два дня спустя

Едва дождавшись возвращения Светы из деревни, я тут же напросилась к ней в гости.

Приехала с утра пораньше.

Мы сидим в комнате, служащей и гостиной, и спальней одновременно.

Протягиваю Свете телефон. На экране фотография того самого браслета.

Света приближает изображение и разевает от изумления рот.

— Варька... Ты не шутишь? Это что, настоящие?

— Настоящие. Бриллианты.

— Охренеть... Нет, ты мне скажи, это реально зэк подарил?

— Тот самый. Север.

Света снова утыкается в телефон, качая головой.

— Слушай, знала бы, что там такие подарки раздают, сама бы в эту колонию устроилась! Кем угодно, хоть полы мыть, хоть баланду разносить! А ты сидишь с таким лицом, будто он тебе дохлую крысу прислал.

— Я не хочу его, Свет. Я бы вернула. С радостью бы вернула! Но как?

— В смысле — как? Принесла и отдала, — пожимает плечами Света, все еще любуясь фото.

— Ты не понимаешь. Это тюрьма. Там досмотр на входе. Меня просвечивают, сумки проверяют. Если я потащу туда такую дорогую вещь... Охранники увидят. Либо отберут и скажут, что так и было, либо доложат начальству. А там вопросы начнутся.

— Ну да, логично... — тянет Света, возвращая мне телефон. — Рискованно.

— А вдруг Север потом назад эти камни потребует? Вдруг скажет: «Отдавай долг»? А как я отдам, если их на проходной конфискуют? Я же в вечной кабале у него окажусь.

— Ой, да брось ты, — отмахивается Света. — Мужики обычно подарки назад не просят. Тем более такие крутые. Подарил — значит все, это твое. Это же жест! Типа смотри, какой я могущественный.

Смотрю на погасший экран телефона.

Свете легко рассуждать.

Она не видела его глаз. Она не чувствовала его руки на своем теле.

— А чего ты его не надела-то? — вдруг спрашивает подруга, оглядывая мои пустые запястья. — Примерила бы хоть, похвасталась. Я бы вживую глянула, как они сверкают.

— Ты с ума сошла? — смотрю на нее, как на безумную. — Везти его через весь город? В маршрутке? Да меня по голове ударят в первом же переулке и руку отрубят ради такого браслета. Или просто потеряю, застежка вдруг расстегнется... Нет, Свет.

— И где он сейчас?

— Спрятала. Подальше от глаз. Это нехорошие камни. Злая роскошь. Я не просила этот браслет. Я вообще боюсь таких подарков. Это как метка. Будто Север ошейник на меня надел, только драгоценный. И снять его страшно, и носить невозможно. Я боюсь Севера. До дрожи боюсь.

Света прыскает смехом, закидывая ногу на ногу.

— Ой, да ладно тебе нагнетать! Боится она. Ну, раз так боишься — попроси Ярика за тебя заступиться. Пусть поговорит по-мужски!

Смотрю на нее устало.

— Мы расстались. Я же тебе рассказывала. Все, нет больше никакого Ярика.

— Ну а если бы помирились? — не унимается подруга, хитро улыбаясь. — Заступился бы? Представь: рыцарь спасает даму от дракона!

— Свет, ты вообще не понимаешь… Какой рыцарь? Какой разговор? Север бы Ярика просто уничтожил. Размазал бы по стенке, даже не заметив. Это разные весовые категории. Ярик — это домашний кот, а Север... машина для убийства.

— Да ладно? Прям машина? А как он выглядит вообще? Фотка есть?

— Нет у меня никаких фоток.

— Ну так давай в инете пробьем! — Она тут же хватает ноутбук, который стоит на столике среди кружек с чаем. — Фамилия как? Градов?

Начинаем искать.

Интернет неохотно выдает информацию.

Ссылки на старые уголовные дела, какие-то сухие сводки. Изображений почти нет.

Находим всего несколько: из зала суда или с задержаний, где Север либо на заднем плане, либо в окружении других таких же мрачных личностей.

Света приближает одну из фотографий, где Север стоит вполоборота в расстегнутой куртке.

— Ого... — тянет она, и в ее голосе звучит не страх, а восхищение. — Слушай, ну он прям мужик! Смотри, какой здоровый. Плечи — во! Брутальный такой, мощный. И взгляд... Ух, какой серьезный и опасный! Харизматичный дядька, ничего не скажешь. Я понимаю, почему ты вся на нервах. От такого энергетика, наверное, за километр фонит.

Я лишь качаю головой, глядя на экран.

Света видит картинку.

Она видит «плохого парня» из боевика, образ, который кажется ей притягательным.

Подруга не понимает всей той жопы, что происходит на самом деле.

Потому что эта жопа происходит не с ней.

Для нее это сплетня, щекочущая нервы история.

— Света, это не кино. Он монстр.

— Ну ладно-ладно. — Она закрывает вкладку, но глаза все еще блестят.

Собираюсь с духом, чтобы сказать главное.

— На самом деле все хуже, чем ты думаешь. Скоро комиссия по его делу.

— И что?

— Если он ее пройдет... а он, скорее всего, пройдет, потому что там все схвачено... то уже через месяц он выйдет на свободу.

— Серьезно? — Света перестает улыбаться.

— Начальник колонии специально нанял меня для этих воспитательных лекций, чтобы в личном деле была галочка о «социализации», — продолжаю я, нервно теребя край диванного покрывала. — Но они не помогли.

— Ты уверена?

— Уверена. Север сказал мне... прямо в лицо сказал, что сделает все, чтобы выйти. И что когда освободится, придет за мной.

Повисает тишина.

С улыбки Светы слетает последняя тень веселья.

До нее наконец доходит. Одно дело — страшный зэк, который шлет подарки, где-то там за забором.

И совсем другое — этот же «брутальный мужик» на свободе, одержимый твоей подругой.

Света напрягается, хмурит брови.

— Та-а-ак... — тянет она без всякого задора. — Это уже не смешно. Надо что-то делать, Варь. Вот твоя поехавшая бабка удивится, когда к ней в дверь постучится зэк. Представляю ее физиономию.

Меня передергивает от этой картины.

— Тогда точно попрощаюсь с комнатой. — Роняю лицо в ладони, чувствуя, как от безысходности начинает болеть голова. — Если она узнает, что за мной бегают уголовники, она меня просто проклянет и выгонит.

Глава 22

Чем ближе день комиссии и тот самый момент возможного освобождения, тем выразительнее горят глаза у Севера.

В них плещется какое-то дикое, хищное предвкушение.

А мне с каждым днем становится все волнительнее.

Но, признаться, слова Светы произвели на меня впечатление.

Я кручу их в голове снова и снова.

Может быть, действительно дело просто в его долгом заключении?

В тотальном отсутствии выбора?

В этих стенах годами не видят женщин, кроме редких сотрудниц.

Тогда картинка складывается, и мне становится чуть легче дышать.

На меня Север обратил внимание не потому, что я какая-то особенная, уникальная или роковая женщина, а просто потому, что больше особо-то не на кого.

Я — единственный доступный объект для фиксации внимания.

Эта мысль приободряет.

Наверное.

Но она точно сбивает ореол фатальности.

Ну правда, зачем мне мужчина, который так смотрит? Который пожирает взглядом, почти не моргая, и словно читает душу, вытаскивая наружу все мои страхи?

Это ненормально. Это патология.

Был бы Север юристом, врачом или, например, просто предпринимателем — это было бы одно дело.

Но он — зэк.

Да еще и статья...

Не за кражу или мелкий разбой. Север так долго сидит за организацию преступной группировки! Мало того, что сам бандит, так еще и себе подобными руководил.

— Варвара Алексеевна, ты зависла...

Голос Севера словно ошпаривает меня кипятком. Глубокий, с хрипотцой, он разрывает мои мысли, возвращая в реальность.

Вздрагиваю всем телом.

— Ничего я не зависла.

Суетливо хватаюсь за папку, открываю конспект на первой попавшейся странице.

— К черту лекции, — лениво тянет Север, откидываясь на спинку стула. — Я уже показал начальнику колонии невероятное преображение, которое ты со мной совершила, Варвара Алексеевна. Он впечатлен.

— Это было притворство.

— Но этого достаточно.

— Вам не поверят. Комиссия увидит вашу ложь, — пытаюсь воззвать к логике, хотя понимаю, что она здесь бессильна.

— Посмотрим.

Вдруг Север встает. И у меня паника ледяной волной поднимается от живота к горлу.

— Сядьте на место! Север, немедленно вернитесь на место!

Он не слушает. Идет к моему столу.

Испуганно подскакиваю, нечаянно переворачивая папку с бумагами.

Мне нужно бежать, но бежать некуда — дверь снова заперта снаружи. Охрана не выпустит меня из этой проклятой комнаты, пока Север не позволит.

Пячусь, но он настигает меня в одно мгновение.

— Тише, Варя, тише... — шепчет, нависая надо мной скалой.

Смыкает руки на моей талии, жестко притягивая к себе.

Пытаюсь оттолкнуть его, упираюсь ладонями в твердую грудь.

Север скользит ладонями по моей спине, спускается ниже, жадно мнет, щупает, присваивает. Утыкается носом в мою макушку, шумно втягивает воздух. Дышит мной, не может надышаться, и от этого звериного звука у меня подкашиваются ноги.

— Тебе понравился сюрприз? — Его голос вибрирует где-то у меня в волосах. — Цветы? А браслет? Ты рассмотрела плетение?

— Мне ничего от вас не нужно, — выдыхаю, глядя ему в ключицу, потому что поднять глаза страшно.

— Зря.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке и заставляет поднять голову.

— Я верну все. При первой же возможности.

В его глазах вспыхивает недобрый огонь.

— Даже не думай. Я не принимаю подарки назад. То, что я дал тебе — твое. Это метка, Варя. Камни на твоем запястье будут напоминать, кому ты принадлежишь.

— Я никому не принадлежу!

— Это пока. Ты просто еще не поняла масштаба, девочка. У меня на воле остался особняк в закрытом поселке, где сосны до неба и тишина, от которой звенит в ушах. Там три этажа, Варя. Огромные залы, камины, спальни, в которых можно потеряться... Он стоит пустой, ждет хозяина. И хозяйку.

Меня сковывает паралич. Север говорит об этом, как о решенном деле.

— Я не поеду ни в какой особняк. У меня есть своя жизнь...

— Твоя жизнь больше не принадлежит тебе с того момента, как я впервые тебя увидел.

— А если я не хочу?

Север вдруг становится серьезным.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку.

Он наклоняется к самому моему уху, обжигает дыханием:

— А мы не обсуждаем твои «хочу», Варвара Алексеевна. Мы обсуждаем наше будущее. Я строил тот дом для родных. Но их всех убили. Теперь там будешь ты. Ходить по моему паркету, спать на моих простынях, ждать меня по вечерам. Ты создана для этого дома. И для меня.

— Это безумие...

— Это судьба, — жестко поправляет он и снова прижимает меня к себе так сильно, что перехватывает дыхание. — И как только ворота откроются, я увезу тебя. И никто, слышишь, никто не посмеет встать у меня на пути.

— Это плохо кончится, Север. Вы не понимаете, что делаете. Это не любовь, а наваждение. Вас снова посадят. Оставьте меня.

— Для меня все закончится только тогда, когда я сам решу.

Север ухмыляется, а у меня в груди нарастает отчаянная злость. Почему он не слышит? Почему он решил все за меня?

— Я не люблю вас! — выкрикиваю ему в лицо, надеясь, что хоть это его отрезвит. — Слышите? Не люблю!

Дорогие друзья, сегодня максимальные скидки на все мои книги! Заглядывайте в мой профиль и выбирайте истории по выгодной цене: https://litnet.com/shrt/ooDp

https://litnet.com/shrt/ooDp

Глава 23

Север замирает.

Ухмылка медленно сползает с его лица, сменяясь маской жесткости и холода.

Черты лица заостряются, а в глазах появляется тот самый блеск, которого боятся даже матерые рецидивисты.

Сжимает мои плечи так, что я вскрикиваю от боли.

— Не любишь? — переспрашивает тихо, но мне от этого шепота становится страшнее, чем от крика. — Да что ты знаешь о любви, глупая девчонка? Книжек начиталась? — Встряхивает меня, как куклу. — Ты понятия не имеешь, что такое настоящая любовь. Это когда дышать без человека не можешь, когда глотку готов перегрызть любому, кто на него посмотрит. Это кровь, пот и боль, а не твои розовые сопли! Ты сама никого никогда не любила!

— Я люблю своего парня! — выпаливаю, не подумав.

Слова вылетают быстрее, чем срабатывает инстинкт самосохранения.

Воздух в комнате сгущается и электризуется.

— Парня? Какого еще парня? Того щенка?

Я холодею.

Господи, зачем я это сказала?

Я только что подписала приговор.

— Он... он хороший человек, — враньем оправдываю Ярика, пытаясь отстраниться, но Север держит меня мертвой хваткой.

— Я убью его, — чеканит каждое слово. В его глазах нет сомнений, только ледяная решимость. — Никакой «парень» не будет касаться того, что принадлежит мне.

— Нет! — кричу я, хватая его за ворот тюремной робы. — Не смейте! Не смейте его трогать! Он ни в чем не виноват! Север, пожалуйста!

Он наклоняется ко мне, его лицо в сантиметре от моего.

— Тогда забудь о нем. Вычеркни из памяти. Считай, что он уже мертв для тебя. Потому что если я узнаю, что ты хоть раз с ним увиделась... я за себя не ручаюсь. Ты моя, Варя. Только моя. А я не делюсь своим.

Его ярость вдруг меняет вектор, трансформируясь во что-то еще более пугающее — в пылающую одержимость.

Хватка на воротнике ослабевает, но он не отстраняется.

Стою ни жива ни мертва, боясь сделать вдох, словно любое движение спровоцирует его. Север накрывает ладонью мою грудь.

Это не ласка, а акт владения. Север сжимает пальцы властно, грубовато. Он мнет меня, взвешивает, ощупывает с хозяйской бесцеремонностью. Голова кружится от этого чужеродного, наглого касания.

Север прикрывает глаза, и жесткие складки у его рта разглаживаются. На лице появляется пугающе-блаженное выражение.

Он наслаждается этим моментом. Упивается физическим контактом. Его дыхание становится тяжелым, прерывистым, он снова шумно втягивает воздух, словно пытаясь впитать меня через пальцы.

Для него это не просто касание — это физическое подтверждение того, что его слова — не пустой звук. Что я уже принадлежу ему.

Начинает расстегивать пуговицы. Я хочу перехватить его руку, ударить, оттолкнуть, но собственное тело меня не слушается.

Я словно под гипнозом, парализованная страхом и подавляющей аурой Севера, пока он одну за другой освобождает пуговицы из петель.

Блузка распахивается. Прохладный воздух кабинета касается кожи, заставляя ее покрыться мурашками. Север не торопится.

Он с каким-то исследовательским пугающим интересом рассматривает мое белье. Простой, без кружев и изысков, хлопковый бюстгальтер, который я купила на распродаже.

Медленно проводит кончиками пальцев по бретельке, затем спускается к чашке, очерчивая ее контур. Его касания легкие, почти невесомые, и от этого контраста с его звериной натурой мне становится жутко.

— Скромно... — шепчет он, не поднимая глаз.

Затем поддевает пальцем край чашечки, бесцеремонно оттягивая ткань. Заглядывает внутрь, туда, где прячется моя нагота. Я чувствую, как его палец проникает под белье. Он находит сосок, медленно перекатывает его между большим и указательным пальцем, заставляя его отвердеть.

Обхватывает обе груди через ткань, сдвигая их вместе, создавая ложбинку. Склоняет голову. А в следующую секунду прижимается губами к открытой плоти. Целует жадно, мокро, порочно, словно ставит клеймо прямо на мое сердце, которое колотится где-то под его губами.

Глава 24

Перемещаю дрожащие ладони на плечи Севера и толкаю его изо всех сил, которые только могу в себе найти. Но он не поддается, а лишь стискивает меня еще крепче.

«Наиграется, насытится и отпустит», — крутится в голове мысль, пугающе похожая на правду, но я не хочу с этим мириться.

У меня короткие ногти, но я яростно вонзаю их в плечи Севера, пытаясь хоть как-то привести его в чувства.

Бесполезно.

Такое ощущение, что я царапаю не человеческую плоть, а сталь. Тогда я резко перемещаю руку и со всей дури полосую по щеке.

Север замирает — не ожидал такого.

Его хватка ослабевает, и я, почувствовав этот момент, тут же испуганно вырываюсь и убегаю в дальний угол кабинета.

— Животное! — выкрикиваю, инстинктивно прикрываясь руками.

Взгляд мутится, но я вижу на щеке три алые борозды. Север медленно прикасается к своему лицу, будто проверяя, правда ли это.

Я теперь жду от него чего угодно. Да, я сама на это пошла, но он просто не оставил мне выбора!

— Наконец-то ты показала характер, Варвара Алексеевна.

Его взгляд пылает новой мощью.

— Я не хотела причинять вам боль, вы сами вынудили!

— Ты ничего не знаешь о боли, — отвечает Север и делает тяжелый шаг ко мне.

— Хватит... Пожалуйста, хватит! — взмолившись, вжимаюсь в угол.

— Больше так не делай.

Неожиданно замок скрежещет, дверь кабинета приоткрывается, и к нам заглядывает конвоир.

— Все нормально? — озадаченно спрашивает он, бегло осматривая обстановку.

Север резко оборачивается к нему.

— Я же сказал не соваться сюда, пока не позволю! — В голосе звучит раздражение и открытая угроза.

Конвоир замирает, шокированно смотрит на мою расстегнутую блузку.

В этот момент у меня срабатывают инстинкты, но только потому, что этот сценарий я прокручивала и репетировала в голове тысячу раз после последней нашей лекции.

Я мгновенно отточенными движениями обегаю Севера, на ходу хватаю со стола сумку (специально поставила ее на угол, а не повешала на спинку стула, чтобы взять одним рывком) и со всех ног бросаюсь к выходу.

Конвоир дергается, хочет запереть дверь, но не успевает — я протискиваюсь и вылетаю в коридор.

Он растерянно смотрит на меня.

— Назад затолкнешь, да? — шиплю ему в лицо. — Потому что вышла без дозволения хозяина?

— Э-э-э... — протягивает он, окончательно растерявшись.

Резко разворачиваюсь и быстро иду по коридору прочь.

— Башку оторву, если об этом пойдут слухи! — слышу за спиной рык Севера, адресованный конвоиру.

На ходу застегиваю блузку.

Пальцы дрожат, путаются в петлях.

Страх постепенно отступает, и на смену ему тяжелой волной накатывает злость.

Я злюсь на себя — за слабость, на Севера — за его наглость, и на всю эту проклятую ситуацию!

Поднявшись с цоколя на первый этаж, останавливаюсь и перевожу дух у кабинета начальника колонии.

Резко встряхиваю головой, пытаясь хоть как-то поправить растрепавшиеся волосы и привести в порядок мысли.

— Соберись, тряпка, — приказываю себе шепотом.

Стискиваю зубы так, что сводит челюсть, пару раз коротко стучу по двери и, не дожидаясь ответа, толкаю ее.

Начальник сидит за своим столом и при моем появлении отрывает взгляд от бумаг.

— Варвара Алексеевна? — хмурится, осматривая меня. — Все в порядке?

Видимо, мой вид далек от нормы, что совсем не удивительно. Но я усилием воли натягиваю на лицо вымученную полуулыбку:

— А разве должно быть иначе?

Прохожу в кабинет.

— Выглядите… взволнованной, — замечает начальник, все еще подозрительно щурясь.

— Это от интенсивности работы. Собственно, по этому поводу я и пришла. Хочу сообщить, что сегодня мы с заключенным Градовым закончили изучение последней темы лекций. Программа завершена.

Хряк удивленно вскидывает брови, откидываясь на спинку кресла.

— Как завершена? По плану у вас еще минимум две недели занятий. Вы что-то путаете.

— Никакой путаницы. Дело в том, что Север проявил неожиданный и глубокий интерес к материалу. Информация усваивалась им гораздо быстрее, чем предусмотрено методичкой, поэтому программа и закончилась так быстро. Порой мы изучали сразу две темы. Просто шли с опережением графика.

Ложь дается на удивление легко — видимо, инстинкт самосохранения работает на полную катушку.

Начальник недоверчиво хмыкает, постукивая толстыми пальцами по столешнице.

— Север? Проявил интерес к социальной адаптации? Варвара Алексеевна, вы меня не разыгрываете? Этот человек — зверь. Я с трудом верю, что он сидел и послушно конспектировал лекции о морали.

— И тем не менее это так. Вспомните, как он вел себя здесь, в вашем кабинете.

— Ну, допустим… — неохотно протягивает Хряк. — Тогда он действительно держал себя в руках.

— Вот именно! Прогресс есть, и он неопровержимый. То, что вы видели тогда — это результат нашей работы. Он умеет контролировать агрессию, когда это необходимо. Он знает правила социума.

Хряк задумчиво трет подбородок, все еще сомневаясь.

— Вы уверены, что он готов к комиссии?

— Я уверена в том, что выполнила свою работу. Все материалы, предоставленные колонией и утвержденные вашей администрацией, были с Севером разобраны. От себя я сделала все, что могла. А дальше только время покажет. Мы не можем залезть к нему в голову, но формально — курс пройден.

Начальник молчит, взвешивая мои слова.

Ему, конечно, выгодно отчитаться о том, что «сложный элемент» прошел перевоспитание, но страх перед Севером никуда не делся.

— Две темы за раз, говорите… Ну что ж. Если вы, как специалист, утверждаете, что программа усвоена… я не буду препятствовать.

— Утверждаю.

— Хорошо.

Выдыхаю, но облегчения это не приносит.

Север не изменился.

Я просто не в силах повлиять на такого бандита, как он.

Эта идея с самого начала была обречена на провал.

Глава 25

Сижу на табуретке в кухне Светы и наблюдаю бытовую катастрофу.

Подруга в растянутой футболке с надписью «Drama Queen» извлекает из недр холодильника пакет с чем-то буро-зеленым и склизким.

— Фу, какая гадость, — комментирует она, держа пакет на вытянутой руке. — Варь, как думаешь, что это было в прошлой жизни?

— Судя по цвету, шпинат. Тот самый, ради которого ты клялась начать новую жизнь с понедельника.

— Точно! — Света с ужасом кидает пакет в мусорное ведро. — Это был «понедельник здорового человека».

Достает из холодильника контейнер с творогом.

— Обезжиренный, — читает этикетку с грустью. — Ноль процентов жирности, сто процентов плесени. Смотри, он свою цивилизацию там развил. Наверное, в ней уже и колесо изобрели.

— Не открывай, а то еще на нас нападут и поработят. Выкидывай целиком.

— Я ведь за него двести рублей отдала. Думала, буду фитоняшкой. Пресс накачаю, попу как орех... А в итоге у меня только орехи в шоколаде и остались. Кстати, где они?

Она гремит банками, отодвигая кастрюлю с чем-то подозрительным.

— Свет, у тебя там огурец превратился в жидкость.

— Это не жидкость, а огуречный смузи, просто естественного брожения. Боже, какая вонь. Почему ЗОЖ так быстро портится? Вот колбаса бы лежала месяц, подсыхала благородно и только вкуснее от этого становилась бы. А этот сельдерей... Смотри на него! Он вялый, как... как...

— Не продолжай.

— …как моя вера в человечество! Все, хватит с меня экспериментов. Организму нужен консервант. — Света триумфально берет с дверцы початую бутылку белого вина. — Вот кто меня никогда не подводит! Срок годности — вечность. Настроение — игристое. Варька, мы спасены! Вино не испортилось, в отличие от моих планов на жизнь. — Ставит бутылку на стол, достает два бокала. — Знаешь, я тут поняла одну вещь: продукты — они как мужики.

— В смысле?

— Ну вот смотри. Пока они свежие, красивые, лежат на витрине — глаз не оторвать. Обещают тебе здоровье, счастье, витамины. Ты тащишь их домой, тратишь на них лучшие годы, — Света наливает вино, — а они гниют изнутри! Чуть-чуть недоглядела, тепла им не дала или, наоборот, перегрела — всё! Сразу киснут, воняют и портят атмосферу в доме.

— Глубоко, — киваю я, принимая бокал.

— А то! — Света делает глоток и морщится от удовольствия. — Козлы они все, Варечка. Просто козлы. Вот этот сельдерей — вылитый мой бывший. Такой же длинный, зеленый и абсолютно бесполезный в хозяйстве. Только место занимал. — Она ставит бокал, решительно хватает со стола пачку сигарет и направляется к окну. — Покурю. Надо выветрить этот тухлый запах здорового питания.

Света ловко забирается на подоконник, открывает форточку, впуская в кухню морозный воздух, смешанный с запахом соседских котлет, чиркает зажигалкой, выпускает струйку дыма в зимнюю темноту и снова поворачивается ко мне, свешиваясь с подоконника.

— Серьезно, Варь, зачем нам эти мужики? От вина голова болит только утром, а от них круглосуточно. Вино тебя греет, а эти только нервы мотают. Козлы. Рогатые упертые парнокопытные.

— Свет, я дура, — выдыхаю, глядя в бокал. — Я ведь деньги у Хряка забыла.

Подруга замирает с сигаретой в зубах, потом медленно выдыхает дым в форточку и оборачивается.

— В смысле? Твой гонорар за лекции?

— Ага. Я так оттуда ломанулась, что даже не вспомнила. Мне нужно вернуться в тюрьму. Но мне страшно, Свет.

Света спрыгивает с подоконника, решительно тушит окурок и берет свой бокал.

— Ну, хочешь, с тобой поеду? Побуду твоим телохранителем. А заодно посмотрю на местных кандидатов. Вдруг там кто-то поприличнее найдется, кто бы мне тоже цацку с бриллиантами подогнал? А то мои уши уже забыли, как золото выглядит.

Невольно усмехаюсь.

— Ты ж минуту назад говорила, что нам не нужны мужики. Что все они — рогатый скот.

— Ой, Варя, не нуди, — отмахивается подруга, плюхаясь обратно на табурет. — Тут есть нюанс. Знаешь, если он хотя бы обеспечивает — это еще куда ни шло, можно потерпеть его загоны. Это хотя бы оплачивается! А ведь чаще всего как бывает? Лежит такое тело, пульт в руку врос, а корчит из себя не пойми кого. И ведь придирается, зараза! Ему надо, чтобы ты и за собой следила, и хозяйкой была отличной, и в постели шлюхой, и для его отпрысков примерной матерью, и собеседницей умной. И при этом, заметь(!), чтобы еще сама себя обеспечивала! А он... он просто... Стас!

Мне остается лишь вздохнуть.

— Свет, — говорю тихо, вертя ножку бокала, — я тут подумала... Может, мне вообще уехать?

— Куда?

— В другой город. Собрать вещи и рвануть. Спрятаться от Севера. Начать все с нуля.

Света смотрит на меня долгим трезвеющим взглядом. Вся ее шутливость моментально испаряется.

— Варь, ты сейчас серьезно, или вино в голову ударило?

— Серьезно. Мне страшно здесь оставаться.

— Так, давай я тебя с небес на землю спущу. — Света отодвигает бокал и упирается локтями в стол. — Ты вообще представляешь, что такое переезд в никуда?

— Ну, люди же переезжают...

— Люди переезжают, когда у них подушка безопасности есть или работа ждет. А у тебя что? Вот этот гонорар тюремный, который ты еще даже не забрала?

— Я найду работу...

— Какую? Смотри. Аренда квартиры в другом городе: сразу надо отдать за первый месяц, за последний и риелтору комиссию. Это уже три цены.

— Можно комнату снять…

— Можно. С такими же сумасшедшими бабками, как твоя Зинаида, или с алкашами за стенкой. Шило на мыло. Дальше: еда, проезд, бытовая химия. Пока ты будешь бегать по собеседованиям, деньги будут таять. А работу найти без прописки и связей — это не один день, Варя, и даже не одна неделя. А если что-то пойдет не так? Заболеешь? Зуб заболит? Всё, ты на дне. Ты так быстро разбазаришь эти деньги, что глазом моргнуть не успеешь. И тогда что?..

— Что?

— А тогда ты будешь вынуждена вернуться сюда с абсолютно пустыми карманами.

Глава 26

Север

— Марсель, не телись, — рычит Барс шепотом, не отрывая взгляда от трехлитровой банки. — Уйдет ведь, зараза. Животное голодает.

Марсель стоит у стены, застыв в позе богомола.

В руке зажат спичечный коробок — инструмент охоты. Он выслеживает жирную сонную муху, которая по неосторожности решила приземлиться на плакат с полуголой девицей.

— Спокойно, — цедит Марсель сквозь зубы. — Сейчас мы ее оформим. Без шума и пыли.

Резкое движение рукой — такое быстрое, что глаз едва успевает заметить, — хлопок, и Марсель аккуратно, двумя пальцами, приподнимает край коробка, проверяя добычу.

— Есть контакт, — самодовольно ухмыляется он и подходит к столу. — Принимай посылку, Барс. Свежак, еще жужжит.

— Давай сюда.

Барс осторожно приоткрывает пластиковую крышку банки, в которой раскаленным шилом проделаны дырки.

Внутри на ветке, выломанной из тюремного веника, сидит наш питомец — огромный мохнатый паук-крестовик, которого когда-то выловили в вентиляции. Мы назвали его Прокурор. Имя прижилось моментально.

Марсель виртуозно стряхивает оглушенную муху внутрь. Барс тут же захлопывает крышку и прижимается лицом к стеклу, расплющивая нос.

— Ну давай, Прокурор, смотри, какая лялечка к тебе прилетела.

Воланд, сидящий в углу с книгой, откладывает чтение и с кривой ухмылкой смотрит на нас.

— Символизм зашкаливает.

— Заткнись, философ, — отмахивается Барс, не оборачиваясь. — Ты ему аппетит портишь своей могильной аурой.

Приподнимаюсь на локте, чтобы видеть лучше. Муха, очухавшись, начинает панически биться о стекло.

Паук, до этого сидевший неподвижно, как комок пыли, оживает и будто течет по ветке, перебирая лапами плавно и жутко.

— Давай, бери ее! — азартно шепчет Марсель, уперевшись руками в колени.

Прокурор делает рывок. Секунда — и муха уже бьется в липкой паутине. Паук деловито подбирается к ней и начинает ее пеленать.

— Красавец, — выдыхает Барс. — Вы посмотрите, как работает! Чисто, профессионально. Никакой суеты. Раз — и в кокон. Учись, Марсель, как клиентов пеленать надо.

— Мне это ни к чему, — огрызается тот, но тоже не может оторвать взгляда от расправы.

В камере снова повисает тишина, разбавлена легким шорохом лапок о стекло и тихим, довольным сопением Барса, который постукивает пальцем по банке:

— Жри, Прокурор, жри. За наше здоровье.

Чувствую, как губы сами собой растягиваются в жесткую понимающую ухмылку. Мне не нужно прижиматься носом к стеклу, чтобы знать, что там происходит. Я это чувствую. Я это знаю изнутри.

Потому что я как этот паук.

Я лежу здесь, в углу своей каменной паутины, в центре этой бетонной коробки, и точно так же годами плету невидимые нити. Мои сети раскинуты далеко за пределы этой камеры — по всей зоне, по городу, по чужим судьбам. Я, как Прокурор, не суечусь. Не бегаю, не машу руками, не пытаюсь догнать добычу.

А Варя... Варя — та самая муха. Глупая, красивая, залетевшая не в ту форточку.

Я закрываю глаза и вижу ее.

Вспоминаю, как она бьется, трепещет, когда подхожу слишком близко. В ее глазах тот же панический ужас, что и у этой несчастной твари за стеклом.

Она жужжит, пытается вырваться, машет своими прозрачными крылышками — своей честностью, гордостью и наивными попытками быть сильной.

Но воспиталка уже влипла.

В банке затихает возня. Муха больше не жужжит. Она упакована в белый саван и висит, покорная судьбе. Прокурор замирает рядом, торжествуя.

— Все, спеклась, — резюмирует Барс.

Сегодня снова будет лекция, и я не просто хочу — вожделею встретиться с Варварой Алексеевной.

Но уже прошел час с того времени, когда меня должны были вывести.

Тишина давит на уши.

Терпение лопается с сухим треском где-то в груди.

Поднимаюсь с койки.

Подхожу к двери и со всей дури врезаю в нее кулак.

Грохот сотрясает стены. Кажется, штукатурка сыплется даже в соседнем корпусе.

— Открывай! — рычу я, и снова бью.

Начинаю методично уничтожать эту преграду. Плечом, ногой, кулаком. Хочу вынести эту дверь вместе с косяком, с куском стены.

Друзья, у меня горячая остросюжетная новинка! Сразу весь текст! Книга называется "Ветеринар для Чудовища" https://litnet.com/shrt/KFOg

— Кто такая? Кто прислал? Говори!

— Никто… я заблудилась.

— Не ври! — мужчина встряхивает меня так, что голова ударяется о кирпичную кладку. — Сюда нельзя забрести случайно. Это частная территория. Где остальные? Сколько вас?

— Я одна… мой жених… выкинул меня из машины… В лесу…

Мужчина щурится, окидывая меня быстрым цепким взглядом.

— Жених? Что за бред? Ты наводчица?

— Ветеринар… — выдыхаю я, теряя связь с реальностью от холода.

— Бросил в лесу, значит… — рычит мужчина, подхватывая меня на руки. — Ну посмотрим, что ты запоешь, когда отогреешься.

Заблудившись в метель посреди леса, я просто хотела выжить. Роскошный особняк в глуши казался спасением, но я представить не могла, кем окажется его владелец.

Однотомник. ХЭ.

Глава 27

По ту сторону слышится суетливая возня, топот.

Щелчок заслонки.

В прямоугольнике появляется испуганное лицо охранника. Глаза бегают, фуражка съехала.

— Север! Север, ты чего творишь?! — голос у него срывается на фальцет. — А ну прекрати! Карцер захотел?

— Слушай сюда, — говорю тихо, но так, что он сразу затыкается. — Почему меня не ведут? Время видел? Где конвой?

— Не положено... Нет наряда на твой вывод. Команды не было.

— Чьей команды? — В моих глазах, наверное, сейчас сама преисподняя, потому что охранник бледнеет. — Варвара Алексеевна была сегодня?

Охранник мнется. Я с силой ударяю ладонью по железу, заставляя его вздрогнуть.

— Отвечай, падла! Была?!

— Была! — выкрикивает он. — Была она! Приезжала!

— И?! — рычу я, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Какого хера я здесь, а не там? Она заболела? Лекцию отменили?

— Да не отменили ничего... — понижает он голос, оглядываясь. — Приезжала она. С девкой какой-то. Только не в учебный корпус они пошли.

Мир на секунду замирает.

— А куда?

— К Хряку в кабинет, — выпаливает охранник. — Зашли к нему, посидели минут сорок, потом вышли и покинули территорию. Всё.

Ярость накатывает такая, что темнеет в глазах. Варя проигнорировала меня. Вытерла ноги о мое ожидание.

— Ты уверен?

— Зуб даю. Сам видел, как они выходили от него.

Медленно отступаю от двери. В голове гудит, как в трансформаторе.

Поворачиваюсь к кормушке.

— Передай Хряку... пусть явится. Лично. Сейчас же. Или я подниму всю зону, и его погоны полетят к хуям собачьим. Он знает — я это сделаю. Бегом, сука!

Стою посреди камеры, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки.

— Север, остановись, — говорит Барс. — Забыл, что у тебя комиссия?

Он прав. Черт возьми, он абсолютно прав.

Эмоции — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я сейчас дам волю гневу из-за женщины, то встреча с ней на воле может надолго отложиться.

Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и медленно выдыхаю. Заставляю сердце биться ровнее. Гашу пожар внутри, загоняя его глубоко под лед внешнего спокойствия.

— Я тебя услышал.

Подхожу к умывальнику, споласкиваю лицо холодной водой. Вытираюсь полотенцем — и я уже снова тот Север, которого все знают: холодный, рассудительный, непробиваемый.

Минут через двадцать слышатся тяжелые шаги и лязг ключей.

Дверь открывается.

На пороге стоит Хряк.

Выглядит встревоженным, лоб блестит от пота.

За его спиной маячит усиленный наряд охраны.

Делает шаг в камеру, недоуменно оглядываясь.

— Ну? — спрашивает он, переводя взгляд на меня. — И что это за новости, Север? Охранник прибежал бледный, докладывает, что ты тут дверь выламываешь, бунт обещаешь, угрожаешь разнести корпус.

Встаю, закладываю руки за спину.

— О каком бунте речь? Я громче обычного постучал в дверь, хотел узнать, почему меня не ведут на занятия. Ранимых щеглов на работу принимаешь.

Хряк хмурится, но видно, как напряжение отпускает его. Ему выгодно верить мне, а не своему паникеру-сотруднику.

— Постучал он...

— Что с лекциями?

— Можешь расслабиться, Север. Лекций больше не будет.

Внутри меня все оборвалось, но на лице не дрогнул ни один мускул.

— Почему?

— Она была у меня сегодня. Написала официальный протокол, пояснила, что программа завершена досрочно. В заключении написала: «Осужденный полностью адаптирован к социальной жизни, цели курса достигнуты». Все как положено.

— Вот как...

Решила, что так просто сможет вычеркнуть меня из своей жизни.

— Ага, — кивает Хряков. — Забрала расчет в бухгалтерии, подписала документы и уехала. Так что всё, Север, отучился. Теперь сам развивайся.

Заставляю себя усмехнуться.

— Надо же, как время летит. Думал, еще пара встреч осталась. Ну, раз специалист считает, что я адаптирован… Ей виднее.

Хряков доволен. Проблема решилась сама собой, без его участия.

— Ну и отлично. — Он разворачивается к выходу.

Дверь за ним с грохотом захлопывается. Как только лязгает засов, маска сползает с моего лица. Я медленно иду к своей койке, ложусь и утыкаюсь взглядом в серый потолок. Внутри — пустота и холодная ярость.

Лежу неподвижно, закинув руки за голову.

Вокруг тишина, но в ушах у меня стоит совсем другой звук.

Звук праздничного салюта. Грохот петард, смех людей, звон бокалов.

Память — страшная вещь. Она не спрашивает разрешения, а просто бьет под дых, выбивая воздух.

Я закрываю глаза и снова вижу тот вечер.

Тридцать первое декабря.

Снег валит крупными хлопьями, засыпая лобовое стекло.

Я везу подарки.

На заднем сиденье — огромный плюшевый медведь, мешок конфет, коробка с драгоценностями и шуба норковая. В конверте две путевки на море для родителей.

Я спешу.

Чертовски спешу, нарушая все правила, подрезая машины, пролетая на красный.

Я опоздал всего на четверть часа...

Помню, как въехал во двор своего дома. Ворота были распахнуты. Странная звенящая тишина.

Снег у крыльца был не белым. Он был черным в свете фонарей.

Влетаю в дом, и меня встречает запах хвои, мандаринов и сладковато-металлический запах свежей крови.

Перешагиваю порог гостиной.

Елка мигает разноцветными огнями.

Гирлянда весело переливается, отражаясь в лужах крови на паркете.

А посреди этого праздника — тела самых родных мне людей.

Мрази, которые решили, что война группировок оправдывает все, никого не пощадили.

Даже пса. Они всадили в него целую обойму.

Если бы я ехал быстрее... Я бы успел.

Я бы лег рядом с ними или положил бы тех тварей.

Но я остался жить.

Один.

Тогда у меня отняли все. Вырвали сердце, оставив вместо него кусок льда.

Я годами жил, как механизм. Убивал, захватывал власть, мстил.

Я уничтожил всех, кто был причастен к той ночи. Стер их род до седьмого колена.

Глава 28

Спустя время

Стою у двери кабинета, за которой собрались «судьи».

Руки за спиной, но наручников нет.

Это знак.

Они уже боятся надевать на меня железо, словно признают: мою волю не сковать.

Ожидание меня не тяготит.

Я умею ждать.

Я ждал годы.

Но сейчас меня все же коротит.

Варвара Алексеевна. Она думает, что переиграла меня, исчезнув с радаров. Глупая девочка.

Она не понимает, что расстояние для меня не преграда, а лишь переменная в уравнении, которое я уже решил.

И воспиталка снова будет моя, но уже без тюремных ограничений.

Дверь открывается.

Молодой лейтенант, бледный и дерганый, кивает мне:

— Градов, заходите.

Переступаю порог.

Комната просторная, но воздуха в ней мало.

За длинным столом сидят пятеро.

Во главе — начальник колонии. Слева — прокурор с каминной миной, по которой хочется въебать с размаха. Принципиальный. С ним будет сложнее. Справа — психолог с бегающими глазками. И еще пара статистов из администрации.

Прохожу к стулу, привинченному к полу, сажусь.

Спина прямая, взгляд спокойный, тяжелый.

— Заключенный Градов, — начинает Хряк, перебирая бумаги, — срок подходит к концу. Характеристика от администрации… — делает паузу, прочищая горло, — положительная. Взысканий не имеет, режим не нарушает, к труду относится добросовестно.

Лжет и не краснеет.

Я не работаю на промзоне.

Моя работа — управлять людьми.

Но в бумагах все должно быть чисто.

— Итак, гражданин Градов, — вступает прокурор, — вы считаете, что вы исправились? Что вы больше не представляете опасности для общества?

Выдерживаю паузу.

Ровно столько, чтобы тишина стала весомой.

— Я пересмотрел свои приоритеты. Понял, что конфликт с законом контрпродуктивен. Он мешает созиданию.

— Созиданию? — переспрашивает прокурор с недоверием. — В вашем досье указано, что вы обладаете жестким характером, склонны к доминированию и подавлению воли окружающих. Вы — лидер криминальной среды. О каком созидании может идти речь?

— Мои организаторские способности, которые вы называете «склонностью к доминированию», востребованы и в легальном мире.

В разговор вступает психолог, нервно прокручивая ручку в пальцах:

— Но ваше личное дело пестрит эпизодами… скажем так, агрессивного решения вопросов в прошлом. Как вы гарантируете, что на свободе, столкнувшись с проблемой, вы не вернетесь к насилию?

Медленно поворачиваю голову к нему.

Он вздрагивает, но не отводит взгляд.

— Когда у человека не хватает аргументов, он пускает в ход кулаки. Я за эти годы накопил достаточно мудрости, чтобы решать вопросы словом.

— Что это значит? — настораживается прокурор.

— Это значит, что я буду жить по правилам. Я не ищу конфликтов.

Хряк кивает, подтверждая мои слова.

Ему выгодно представить меня в лучшем свете.

— Градов активно участвовал в жизни отряда, — вставляет он. — Помогал поддерживать дисциплину.

— Допустим, — прокурор все еще сомневается. Листает мое дело, ищет зацепку. — А как насчет личной жизни? Кто вас ждет?

— У меня есть женщина.

— Ладно. Но вы понимаете, Градов, что любой шаг в сторону — и вы вернетесь сюда?

— Я не совершаю ошибок дважды. У меня слишком большие планы на будущее.

Психолог что-то пишет в своем блокноте, а затем говорит:

— Ваш психологический профиль показывает высокий интеллект и способность к адаптации. Но меня беспокоит ваш уровень эмпатии. Вы понимаете чувства других людей? Вашей будущей жены, например?

— Понимаю. И я знаю, что нужно моей женщине, даже если она сама иногда сомневается. Я буду ее оберегать от всех невзгод, включая ее собственные страхи. Это высшая форма заботы, на мой взгляд. Быть гарантом безопасности.

Они все переглядываются.

Я чувствую, как чаша весов склоняется в мою пользу.

Хряк уже держит ручку над протоколом.

Он хочет закрыть этот вопрос.

Я — идеальный.

На бумаге.

— Есть еще вопросы к осужденному? — спрашивает Хряк, обводя взглядом коллег.

Тишина.

— Градов, — прокурор закрывает папку. — Вы сложный человек. Я не до конца верю в ваше чудесное преображение из криминального авторитета в добропорядочного семьянина, но закон дает вам шанс, и мы не можем его у вас отнять, пока вы соблюдаете правила.

— Благодарю за доверие, — ухмыляюсь.

Хряк быстро подписывает бумагу, ставит печать. Глухой стук штампа о стол звучит для меня как музыка.

Это звук открывающегося замка.

— Документы будут готовы в течение двадцати четырех часов. Свободны.

Я встаю.

Разворачиваюсь и иду к выходу.

Двигаюсь по коридору уверенным шагом хозяина.

Эти стены больше не удерживают меня.

Впереди — большой мир.

И в этом мире есть только одна точка, которая имеет значение.

Точка, где сейчас находится воспиталка.

Через двадцать четыре часа начнется новая жизнь.

Глава 29

Варя

— Да пошла в пизду эта бабка! Три тыщи ей еще сверху! — фыркает Света. — Если она хочет накинуть за аренду комнаты, то пускай и условия улучшает! По крайней мере, не стоит под дверью с секундомером, когда ты моешься!

— Зинаида Петровна на меня злобу затаила за то, что я с ней спорила. Свет, это уже невозможно терпеть! Она придирается по мелочам. Даже не знаю, кто такую энергетическую вампиршу вывезет.

— Вот и правильно, без нее справимся! Надо было раньше тебя к себе позвать.

— Раньше до работы в садик от тебя далеко добираться было, а сейчас уже неважно.

В Светиной квартире я чувствую себя спокойнее и свободнее.

Открываю сумку и начинаю доставать вещи.

Света освободила для меня часть полок в шкафу — убрала летнюю одежду в пакеты и сложила куда-то наверх. У подруги висят десятки платьев, блузок, джинсов — все яркое, с изюминкой, красивое.

Света подрабатывает в вещевом ларьке и покупает себе тряпки еще до наценки, за копейки. Она и мне постоянно предлагает, тащит обновки, уговаривает примерить.

Я, конечно, беру что-то через нее, но даже за копейки много не накупаю.

Зачем мне столько?

— Варь, ты чего такая грустная? — вдруг спрашивает Света. — Из-за Зинаиды переживаешь еще?

Качаю головой.

Если бы только из-за нее...

Внутри все сжимается в тугой комок.

Север.

Он выходит.

Может, уже вышел.

Эта мысль не дает мне покоя уже несколько дней.

Я просыпаюсь по ночам, вздрагиваю от каждого шороха, оглядываюсь на улице, когда кто-то идет следом.

Но я надеюсь, ему теперь не до меня. У него своя жизнь, дела.

Столько дней прошло... Он же забыл, правда?

Но страх все равно не отпускает.

Резкий телефонный звонок разрывает тишину.

— Кому еще что надо? — возмущается Света, доставая телефон из кармана.

Внутри все обрывается.

— Кто... кто звонит? — спрашиваю, когда Света смотрит на экран.

Она сначала удивленно выпучивает глаза, и мое сердце проваливается в пятки.

Но потом Света морщится и ехидно протягивает:

— О-о-о, мамкин ловелас!

Облегчение накрывает меня волной.

Я сразу понимаю, о ком речь.

— Тебе звонит? Зачем? — выдыхаю, все еще чувствуя, как колотится сердце.

— Сейчас и узнаем, — Света ухмыляется и отвечает на звонок, сразу включая громкую связь. — Привет, Ярик, — говорит, закатывая глаза в потолок.

— А че, я тебе набрал, что ли? — заявляет Ярик.

— Нет, блин, царице Клеопатре! — рявкает Света.

Ярик молча сопит в динамик.

Медлит, почему-то не сбрасывает звонок. Я стою рядом, закусив палец от напряжения, и смотрю на подругу.

— Раз уж созвонились, то как хоть дела у тебя? — спрашивает Ярик, как с барского плеча.

— Пока не родила, — язвительно отвечает Света, щурясь и с усмешкой поглядывая на меня.

— Ну ясно, ясно. А мне вот скучно, думаю, мож машину поменять или на Мальдивы сгонять...

Удивленно распахиваю глаза. Машину? На какие вши? У Ярика денег квартиру снимать не было, а тут Мальдивы!

Света ловит мой взгляд и сразу понимает без слов мое любопытство.

— Дела в гору, что ли, пошли? — спрашивает она.

— Да они вниз и не скатывались, — хвастливо заявляет бывший.

— Ну, я рада за тебя, но не от чистого сердца, — отвечает Света.

Снова молчание.

Оно затягивается.

Потом Ярик протяжно зевает.

— А у подруги твоей как жизнь? — лениво спрашивает он.

— Ой, у Вари все в шоколаде! Знаешь, когда вы расстались, Варя наконец вздохнула свободно. Расцвела! Парни теперь проходу не дают!

Я просто стою и тупо жду, что будет дальше.

Света всегда недолюбливала Ярика, но сейчас откровенно приукрашивает в отместку.

— Откуда такой спрос на Варьку? Я-то с ней встречался, можно сказать, из жалости. Ха-ха! По любви! А тут проходу не дают? — прыскает неестественным смехом бывший.

Внутри что-то сжимается. Из жалости. Конечно.

— Так ты глаза помой, желательно с мылом, и рот! Может, тогда и увидишь, какая Варя охуенная девчонка! Это не ты встречался с ней из жалости, а она жалела тебя! — взрывается Света.

Мне становится тепло от ее слов. Приятно, что подруга так за меня вступается.

— Ты балаболь, но не завирайся! Я всегда девчонок привлекал. На меня помимо Варьки знаешь сколько претендовали?..

— А щас куда делись? — перебивает Света.

Опять затяжная пауза. Смотрю на телефон в Светиных руках и чувствую, как напряжение нарастает.

— А как там вообще Варя, держится? Не слишком ноет из-за нашего расставания? Так-то я ее не окончательно бросил и, возможно, способен даже простить. Многое, конечно, от нее зависит... — выпаливает Ярик.

Я застываю.

Слова Светы о том, что у меня якобы много парней, претендующих на мое сердце, он пропустил мимо ушей.

Может, потому что Света уж слишком загнула?

У меня никогда не было много парней. Я всегда была замкнута, не ходила в ночные клубы или на вписки. Не была коммуникабельной.

Мои глаза видели только Ярика. И он прекрасно это знал.

Лицо Светы становится багровым.

Кажется, еще секунда — и из ее ушей повалит пар.

— Что ты от меня хочешь, Ярик? Чтобы я с ней поговорила насчет тебя? Сказала, что ты ее на Мальдивы приглашаешь? — спрашивает она сквозь зубы.

— Ну-у, насчет Мальдив говорить пока рано, слишком много работы, да и отпуск еще нужно заслужить, денег, знаешь ли, немало стоит... — сливается Ярик.

— А что тогда?

— Можешь поговорить с ней и сказать, что я готов дать Варе второй шанс. Она, конечно, неправа в этой ситуации, но я умею прощать.

Глава 30

Север

Складываю последние вещи в спортивную сумку.

Десять лет. Целая жизнь за этими стенами.

Марсель сидит на нижней койке, молча смотрит в пол.

Барс курит у окна, выпуская дым в узкую щель между прутьев.

Воланд перебирает самодельные четки — привычка, которую он приобрел здесь.

— Ну что, братцы, — говорю, застегивая сумку.

Марсель поднимает голову. В его глазах читается что-то, что редко увидишь в таких местах — настоящую тоску.

Мы много вместе пережили.

— Север, — Барс поворачивается от окна. — Как-то странно. Ты здесь был всегда.

Киваю. Странно — слабое слово.

Эти трое знают меня лучше, чем кто-либо на воле.

Воланд подходит, протягивает руку. Сжимаю ее крепко.

— Будет чего вспомнить.

— Будет. Дай бог, на воле все свидимся.

Решетка с лязгом открывается. Конвойный ждет.

Впереди у вахты стоит Хряк.

Десять лет скакал вокруг меня на цырлах. И сейчас по его лицу читается такое облегчение, будто ему горб отрезали.

— Знаешь, Север, ты же умный человек. Может, на воле того... по-другому заживешь? Законопослушно. Чтобы больше сюда не... В общем, ты понял.

— Иди на хуй, Хряк.

— Ну... удачи тебе, — выдавливает он.

— И тебе тоже. Спокойнее спать будешь.

Хряк хохочет нервно. Знает, что я прав. Открывают последнюю дверь. Дневной свет бьет в глаза.

Выхожу за ворота — и меня накрывает.

Десятки машин. Мерседесы, БМВ, внедорожники.

И люди.

Сто, а может, и больше. Вся братва.

Они стоят, ждут. Меня. Подходят, обнимают, жмут руки. Знакомые лица. Постаревшие, но знакомые.

Варвары Алексеевны нет.

Конечно нет. Немудрено.

Я вожделею эту девчонку так, что готов бросить все к чертям и поехать за ней прямо сейчас.

Но нельзя.

Братва стоит передо мной. Не уважить их — не по понятиям.

Среди братков стоит один человек в строгом костюме. Деловой, подтянутый. Он совершенно не вписывается в эту толпу. Но я узнаю его сразу.

Вадим. Мой брат.

Пробираюсь сквозь людей к нему. Он улыбается. Неуверенно, но искренне.

Вадим всегда был полной моей противоположностью. Законопослушный винтик системы. Гордость отца. Отличник, золотая медаль, красный диплом.

Сейчас успешный бизнесмен, чистый, легальный. Платит налоги, ведет честную игру.

Все, чем я никогда не был.

Но он — мой брат.

И я чертовски рад его видеть.

Обнимаю его. Коротко, но крепко.

Чувствую, как он напрягается. Здесь ему некомфортно, это не его среда. Но он пришел. Для меня.

— Спасибо, что приехал.

— Ты же мой брат.

Жека хлопает меня по плечу:

— Север, поехали! Все готово!

Киваю. Смотрю на Вадима.

— Поедешь?

Он качает головой:

— Мне завтра с утра на переговоры. Но заеду к тебе в течение недели.

— Добро.

Сажусь в машину. Кортеж трогается.

Элитный загородный комплекс. Охрана, высокие заборы, ухоженная территория. Нас проводят в банкетный зал.

Столы ломятся. Икра, семга, мясо, фрукты. Бутылки водки рядами. Братва рассаживается, гул голосов наполняет зал.

— За Севера! За возвращение! — кричит кто-то.

Беру рюмку, опрокидываю.

Но я не здесь. Мои мысли совсем в другом месте.

— Баня готова, Север!

В бане жар. Лью кипяток на камни, и пар обжигает легкие. Беру веник, хлещу себя.

Смываю эти десять лет. Тело краснеет под ударами веника. Пот течет ручьями.

Выхожу и ныряю в бассейн. Ледяная вода сжимает грудь. Отмываюсь и телом, и душой.

Застолье затягивается на часы. Я давно потерял им счет.

Водка льется рекой. Тосты, рюмки, речи.

Братва рада моему возвращению. Они пьют за меня, вспоминают старые времена, строят планы.

Сижу, переодевшись в нормальный новый прикид.

Джинсы, футболка, куртка на вешалке болтается. Фирмá какая-то.

Голова гудит, но внутри горит огонь, который алкоголь только раздувает. Варвара. Варвара Алексеевна.

Она где-то там, одна. А я здесь.

— Север, шлюхи будут с минуты на минуту!

Резко встаю. Стул со скрежетом отъезжает назад. Братва замолкает, смотрит на меня.

— Север, ты куда? — Жека хватает меня за рукав. — Рано еще. Празднуем же!

— Девочек себе оставьте. Мне нужно уехать.

— Сейчас? — смотрит на меня непонимающе. — Да ты пьяный в стельку. Переночуешь здесь, утром...

— Я еду. Сейчас.

— Север, ты хоть скажи куда. Может, отвезем — водитель...

— Сам доеду.

Выхожу из зала.

Меня качает, но ноги держат.

К машине иду твердо. Ключи в кармане.

Жека еще днем подогнал мне новый джип. Черный, мощный.

— Север! — слышу за спиной крики. — Не надо! Дай хоть кого-то с собой!

Не оборачиваюсь. Сажусь за руль. Завожу двигатель. Мотор ревет.

Жека стучит в окно:

— Ты не в себе! Куда ты едешь?!

Выжимаю газ. Машина срывается с места.

Мне наплевать, что я пьян.

Наплевать, что глубокая ночь.

Наплевать на все.

Я хочу увидеть ее. Я хочу быть рядом с ней.

Варвара Алексеевна. Я еду. Жди меня.