Война сердец

ЧАСТЬ I. История начинается. Глава 1. Наследство колдуна

      «Рио де ла Плата — вице-королевство, что давно размыто водами Атлантики. Океаны его легенд и сказок пустили корни в тысячелетия. Правда и вымысел, любовь и ненависть, пойманные сетью времени, уже заросли мхом. Но одна история сохранилась. Она написана для моих потомков на вечных страницах Книги Прошлого. LSFDA».

      Полуденное солнце раскалило землю так, что она превратилась в огненный шар. Мука для пилигрима — ступать по горящим углям. Но облака в лазурных небесах да силуэты на горизонте давали надежду: оазис есть. Там, в зелени сельвы, притаился городок Ферре де Кастильо.

      Дома с флюгерами, помпезными ставнями и коваными изгородями рисовали его. По вымощенным булыжниками мостовым чинно двигались экипажи и кареты, занятые дамами в шляпках и панье [1] и кавалерами с карманными часами и тростями. А поодаль сияла куполами церковь.

      На Бульваре Конституции, что в центре, расположился воистину королевский дворец — дом его Сиятельства графа Алсидеса Альтанеро, местного алькальда [2].

      Каменный мост с деревянными перилами, нежданно хлипкими, делил городок на Верхний и Нижний. Последний огибал другую сторону реки. Его хаотично выстроенные хижины перемежались с сельвой и бескрайними пампасами. Там жили батраки и крестьяне. А дальше, за горизонт, раскинулись пастбища и эстансии [3] — собственность богатых плебеев.

      Городскую окраину-пустошь — бельмо на глазу аристократии — занимал ветхий дом. Треснутая штукатурка, кривые окна и дверь подчёркивали его нежилой облик. Но вечерами в нём горел свет.

      Жители, страшась призраков, обходили лачугу за много миль. А некто любопытный обнаружил там дряхлого старца. Борода доставала ему до пояса, глубокие морщины намекали на возраст в сотню лет.

      Стоило пилигриму наведаться за стаканчиком женевера [4] в трактир «Башмак», его тотчас предостерегали: разговаривать с дедом — чревато, ибо обладает он могучей волшебной силой. Горожане боялись старца, величая его Брухо — колдун.

      Год 1776. Август.
      Жара с наступлением сумерек спала и бархат тьмы укрыл город. В небесах, одна за другой, выросли звёзды, крупные, как яблоки. В этот час прохожих было мало. Только экипажи и кареты, гонимые лихими кучерами, сновали по центральной улице.

      С моста бегом сошла женщина в тёмно-бордовом платье, увитом золотым шнуром. На голове — крохотная шляпка-треуголка; лицо скрыто вуалью. Взволнованная, она мчалась, тарабаня каблучками, будто преследуемая Дьяволом. Покинув мост, села в экипаж и исчезла.

      Обычно тихую реку взбудоражил поток волн. Растревоженные им рыбёшки выпрыгнули фонтаном. А со дна выплыла девушка. Хватаясь за кустарники, доползла она до берега Нижнего города. Её простое серое платье было вымазано илом; на длинных, цвета огня, локонах висели водоросли.

      Брела и брела она в никуда, пока не наткнулась на дом-призрак — городскую страшилку. Приметив сияние, постучала в дверь. Никто не откликнулся, и она забарабанила сильнее. Очаг света, дрогнув, стал перемещаться. Кособокая дверка скрипнула. Засов щёлкнул. На пороге вырос древний-древний старец с бородищей. В одной руке он держал фонарь, во второй — длинный посох.

      — Эт кто это? — буркнул он глухо.

      — Простите… не могли бы вы… меня впустить… переночевать? — прошептала гостья.

      Старик медлил. Подняв фонарь, он осветил незнакомку. Разглядел красивое юное лицо. Но девушка вдруг позеленела. Пошатнувшись, ойкнула и упала навзничь.

      — Этого мне только и не хватало, — проворчал дед. — Эй, чего это с тобой?! А ну-ка, вставай!

      Но девушка не двигалась, и старец жестом поднял в воздух её тело. Совершая манипуляции рукой, он загнал его в дом. И дверь растворилась в стене.

      Длинный коридор, выгибаясь анакондой, уходил в бесконечность. По стенам его плавали двери, что ежечасно меняли своё расположение. Коридор впадал в гостиную с мириадами канделябров и зеркал — они шипели и скрипели на все голоса. В центре располагались софа и кресла на кованых ножках. А в углу примостилась жаровня, где, булькая, подпрыгивал чугунный котёл. На красном ковре-шкуре нежилась чёрная кошка.

      Уложив гостью на софу, дед стремительно помолодел — обернулся в молодого мужчину с раскосыми чёрными глазами. Пальцы его украшали перстни. Один из них, с гигантским изумрудом, сверкал ярче луны.

      Отбросив посох, колдун подошёл к хрустальному стеллажу. Тот был загромождён флаконами и сосудами: изогнутыми и перекошенными на бок; тончайшими, куда не пролезала и игла; широкими и пузатыми, как цветочные горшки; и мизерными — их еле-еле захватывали пальцами. Хозяин дома извлёк с полки аметистовый фиал. Откупорив пробку, высыпал содержимое (пыльцу фей) себе в ладонь.

      Когда волшебник развеял мерцающую пыльцу, кожа гостьи подёрнулась зелёным. И девушка открыла глаза. Раз — колдун одряхлел за секунду. Два — мебель и артефакты исчезли; остались печь в углу, просевшая софа и сучковатый стол (вокруг него сгрудились деревянные лавки). На соломе потягивалась исхудалая чёрная кошка.

      — Где я? — гостья смотрела на деда как мышь, которую выгнали из норки.

Глава 2. Влюблённые

       Год 1776. Август.
      Луна, яркая, как начищенный поднос, господствовала на небе в эту ночь. Тишину улицы разбил стук копыт. Из зарослей появился всадник, одетый в костюм гаучо [1]: белая рубаха; шоколадное чирипас [2] — из-под него выглядывали панталоны и чёрные сапоги со шпорами и на каблуках. В кушак-фаха был вставлен кинжал. Голову венчала шляпа с плоской тульёй, а лицо закрывал паньюэло — шёлковый платок.

      Свернув в аллею, гаучо поскакал галопом и спешился у оружейного склада. Привязав лошадь, замер, как часовой на посту. Юноша был невысок и молод — многослойная одежда не скрадывала его подростковую худощавость.

      Он стоял неподвижно, пока не раздался выстрел. Пошёл на условный сигнал. Минута, и — упал в чьи-то объятия. Шляпа бухнулась на землю — по плечам рассыпались светлые кудри. Это оказалась девушка.

      — Совсем спятила! — шепнул приятный мужской голос. — Зачем ты так нарядилась? Меня чуть удар не хватил!

      — А я хотела тебя видеть! Я соску-у-училась, — ласково мурлыкнула девушка, вися на кавалере и даря ему миллионы поцелуев.

      От любопытных зевак пару таил огромный, как скала, палисандр. Девушка с тонким станом и манерами аристократки походила на эльфа. Чуть дыша от страсти, пожирала она мужчину взглядом крупных, чайного цвета, глаз.

      Молодой человек был одет в форму карабинера [3]: синий мундир, чёрные сапоги и белые бриджи. На голове — кивер с красным плюмажем [4]; из-за пояса торчал пистолет.

      — Я должна вернуться до рассвета, — сказала девушка. — Мой муж — идиот, поверит, даже если я навру, что ходила на ночную церковную службу, — она хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Но его мамаша…

      — Ты, значит, дёрнула у муженька прямо из-под носа? — поглумился молодой человек.

      — А то! Я ему в мате [5] добавила снотворную настойку, которую пьёт наша кухарка, — она рассмеялась громче.

      — Хитрюга Ро, — он обвёл контур её губ пальцем, укусил за подбородок.

      — Я тебя обожаю! Я люблю тебя, Гаспар! Ради тебя я готова на всё! — пылко затараторила Ро.

      — Тогда идём в гостиницу, пока нас не увидели.

      Ро скривилась.

      — Как ты себе это представляешь? Я одета по-мужски! Хозяин гостиницы скончается на месте, если карабинер и гаучо явятся к нему и потребуют меблированную комнату.

      Кавалер хихикнул саркастически.

      — А как ты добралась сюда? Пешком?

      — Нет, на Агат. Я оставила её там, — махнула Ро в сторону оружейного склада.

      — Значит, поедем на твоей лошади. И плевать на хозяина гостиницы. Если вякнет, я прострелю ему башку!

      Гаспар обнял возлюбленную, и они двинулись по аллее. Стук каблуков и любовный шёпот, наконец, замерли, разрешив улице Святой Мерседес — Богоматери Всемилостивой [6] погрузиться в дремоту ночи.

--------------------------------

      На Бульваре Конституции, что в центре города, высился белоснежный дворец. Палисандры, жакаранды, акации и сикоморы, цветники роз и орхидей, искусственный водоём, где жили лебеди, заполнили роскошный сад — причудливый мирок аристократии. Владел дворцом его Сиятельство граф Алсидес Альтанеро — алькальд Ферре де Кастильо.

      В гостиной, на канапе зелёного бархата, сидела дама, затянутая в тугой корсет. Её грудь так возвышалась над декольте, что, казалось: женщина вот-вот лопнет. Проседь — нити серебра в волосах, собранных в причёску-башню, которую венчала атласная роза, выдавали её почтенный возраст. Одетая в лиловое платье с меховой оторочкой, она держала на коленях трёхцветную болонку. Шерсть собачки украшали бантики, а лапы — кружевные манжеты. Дама читала книгу — французский роман о похождениях куртизанки мадемуазель А.

      Когда собачка, оголодав, сжевала кусок веера, дама отложила книгу. Позвонила в колокольчик — ноль ответа.

      — Урсула! Урсула! — зычно крикнула хозяйка.

      Служанка явилась минут через пять. Медленно-медленно вползла в гостиную, явно подчёркивая: ей лень. Это была высокая негритянка, одетая в серое домотканое платье, белый передник и чепец.

      — Слушаю вас, сеньора Берта.

      — Не сеньора, а мадам! — исправила та. — Сейчас в моде всё французское. Принеси-ка мне мате!

      — Да, мадам.

      — Нет, стой! Лучше чай. С французскими булочками. Мате пьют лишь простолюдины.

      — Да, мадам.

      — И принеси Гортензии её любимых колбасок! — крикнула Берта вдогонку. — Бедняжка с голодухи съела мой веер. Два часа без еды, так и ноги протянешь!

      — Всё звонит в свой колокольчик, ещё бы в церковный колокол позвонила, — ворчала Урсула, идя по коридору, где находились спальни прислуги и кладовые. — Собака у ней жрёт деликатесы, а для человека и плошки с похлёбкой не допросишься. Простолюдины у ней все! А сама-то она хто? Графиня… мадам! Сказала б я ей, хто она есть. Когда-нибудь скажу, доведёт она меня, я ей всё выскажу! Ну ничего, ничего, Боженька всё видит.

Глава 3. Его Милость виконт де Фьабле

      Спустя два дня начались приготовления к приезду столичных родственников. Берта, Блас, Алсидес, Эстебан и даже Гортензия стояли на головах. Урсула с ног сбилась — Берта командовала ей, как войском: заставила трижды сменить портьеры и ежечасно натирать до блеска паркет, дабы он сиял луной. И Роксана была взбудоражена — её занимал глобальный вопрос: что надеть на бал.

      Перерыв гардероб, она не выбрала ничего. Да, бал в этой затрапезной провинции не идёт в сравнение с торжествами Буэнос-Айреса. Ещё до замужества Роксана танцевала на балах у вице-короля [1] Педро де Кебальоса, и мужчины шеи сворачивали, глядя на неё. Теперь она в этой дыре. Но надо показать свекрови и городским сплетницам кто тут хозяйка и главная красавица!

      Роксане было девятнадцать лет. По местным нравам — лучший возраст для замужества. Долгое хождение в невестах осуждалось и благом не заканчивалось. Минует двадцать, и ты — старая дева, что упустила все шансы подцепить молодого богача-аристократа. Тебя обсуждают за спиной с презрительно-жалостливым видом и хихикают в кулачок. Девушки боялись этого, считая жестокой карой небес — из юной красавицы превратиться в посмешище.

      До свадьбы и Роксана придерживалась этого мнения. Но сейчас она жаждала одиночества, ненавидя Бласа до тошноты. Она вдали от Гаспара из-за него. И экстравагантное платье надеть не может из-за него — свекровь вопит о неприличии. Семь месяцев понадобилось Роксане, дабы уговорить Бласа разрешить ей кататься верхом. Он боялся лошадей, а Берта считала всех дам-наездниц блудницами. Но, видя скуку жены, Блас таки подарил ей изящную Агат.

       Роксана уныло глядела в зеркало. И это платье — золотистого бархата с рукавами-буфами — тоже не годится. Идиотский бант пойдёт лишь Гортензии!

      Сорвав с бедра чёрный бант, она швырнула его на пол. Наступила каблуком, удовлетворённо заметив на нём дыру. Но стало легче. Она могла бы блистать при дворе, носить алмазы и называться герцогиней или маркизой, но, посаженная в этот зверинец, она потребует себе платье из громуара с кружевами блонд [2]. Надо внушить это Бласу. В моде он ничего не понимает, но обязан угомонить свою мамашу.

      Хотя у Роксаны теплилась надежда — в её сердце горела любовь.

      Гаспара она обожала со всей страстью, на которую была способна её высокомерная душа. Да, он карабинер, но ей наплевать. Она скатилась на дно, благодаря безмозглости Ламберто. Роксана считала, что брат искалечил ей жизнь, хотя и не озвучивала этого.

      Два года назад Ламберто, приехав в Ферре де Кастильо, убил Хусто — брата Бласа и Эстебана. Они разругались, когда Ламберто толкнул Хусто у входа в питейное заведение. Тот потребовал извинений. Маркиз не считал нужным извиняться перед хоть богатым, но крестьянином. И они устроили дуэль, на которой победил Ламберто — шпагой проткнул Хусто грудь.

      Убийство титулованной особой крестьянина или слуги, преградившего путь их Сиятельству телегой или неосторожной фразой, было делом привычным, и никто не обращал на это внимания. Но Ламберто не повезло: начались политические дрязги, Ла Плата отделилась от соседей, приняв свою Конституцию [3]. Согласно ей, убийство каралось смертной казнью. И не имело значения, сколько у человека титулов, золота или земель. «Маркиз ли ты, граф или инфант, ежели убил ты нищего бродягу, должен понести кару» — гласил текст Конституции. Несмотря на возмущения аристократии, это сыграло роль: количество дуэлей уменьшилось. До принятия Конституции резня под видом дуэли устраивалась по любой малозначительной причине.

      После убийства сына, Алсидес, приехав в Буэнос-Айрес, явился к отцу Роксаны и потребовал себе титул; место алькальда (герцог Фонтанарес де Арнау был вторым советником вице-короля); фальшивую родословную, без которой пробиться на высокие должности было невозможно; и посватал Бласа к Роксане. И это — в обмен на жизнь Ламберто, что могла закончиться на виселице. Герцог, сына боготворивший, поддался на шантаж, принеся в жертву дочь. Так, Алсидес стал важным человеком, а Роксана превратилась в узницу в доме этих пронырливых крестьян, некогда живших на эстансии в Нижнем городе и теперь дорвавшихся до власти.

      Матери у Роксаны не было. Она умерла от тифа, едва девочке исполнилось восемь. Её холили и лелеяли во дворце Фонтанарес де Арнау многочисленные няньки и гувернантки, пока Ламберто всё не разрушил.

      Уже год Роксана была супругой никчёмного Бласа, который не мог нарадоваться, что ему досталось такое чудо. Она считалась главной красавицей Ферре де Кастильо, объектом для подражания знатных дам и женщин «полусвета» [4] — все копировали её наряды, причёски и шляпки.

      С гневом Роксана отвернулась от зеркала. Сняв платье, выбросила его в угол. И на следующий день заказала у модистки наряд за баснословную цену — авось Блас расплатится.

      Однако, за сутки до торжества апломб она растеряла — навалились тошнота и головокружение. Малоопытная в любви, Роксана не ожидала последствий ночных свиданий, но проницательная Урсула мигом сообразила — та беременна. О чём и намекнула, приведя хозяйку в ужас.

      В душе Роксана надеялась: ад однажды закончится. Гаспару надоест разлука, и он выкрадет её из ненавистного дома. Увезёт далеко-далеко, и будут они счастливы вечно — так пишут в романах. И так должен поступить влюблённый мужчина. Беременность в эти мечты не входила. Вот катастрофа! Конечно, отец ребёнка — Гаспар (Роксана не сомневалась). От близости с Бласом она по возможности уворачивалась. А тот не настаивал, восхищаясь её скромностью и целомудрием. Но выход должен быть! Гаспар лучше соображает в этих делах, он ей поможет. Главное — немедленно его известить.

Глава 4. Между любовью и страхом

      — Тише говори, услышат же!

      — Я тосковал по тебе.

      — Я тоже. Мы не виделись два месяца. А я хочу кое-что сказать и непременно сейчас.

      Сияя огнями, дворец Альтанеро кипел жизнью, всполохами смеха и музыки — бал разгорался, но юноша и девушка, поглощённые любовью, убежали с него. Скользнув в тихий уголок сада, укрылись в мрачных лабиринтах столетних деревьев.

      — Я о тебе думала каждую минуточку. Я люблю тебя.

      — И я тебя. Но я хочу признаться…

      — Не пугай меня! Неужели у тебя есть невеста?

      — Нет! Отец не заставит меня жениться против воли.

      — Тогда что?

      — Я… убил человека.

      Наступило молчание. Обрывал его только шелест листьев, раздуваемых лёгким ветерком.

      — Как это убил? — промямлила девушка, оцепенев.

      — На дуэли. Два года назад. Но отец избавил меня от наказания.

      — Как?

      — Ну… он договорился с семьёй убитого.

      — Но дуэль — не убийство, а случайность, — уверила девушка. — И раз всё позади, это теперь не имеет значения. Моя новость куда важнее. Поцелуй меня!

      Молодой человек не заставил себя упрашивать. Растрепав любимой причёску — огненно-рыжий пучок, он прильнул к её губам. Она обнимала его за шею, вполголоса лепеча:

      — Дело в том, что я… в общем, я беременна…

      — Что? Ты уверена?

      — Угу, — жалобно вздохнула она. — Что со мной будет? Сначала Марина, теперь я… Отца хватит удар. Две непутёвые дочери — это перебор.

      — Ничего барон не узнает! Я попрошу твоей руки. Поженимся и скажем, что ребёнок родился раньше срока.

      — О, милый, это чудесно! — заворковала девушка — голосок её журчал, как вода в ручье. — Я так счастлива! Я люблю тебя.

      — И я тебя люблю. Люблю…

-------------------------------------

      Роксана не находила себе места. Слёзы жгли щёки, а толпа вокруг заставляла держать лицо. Ах, и почему Гаспар сразу не признался, что он виконт, аристократ? Сейчас она жаждала остаться с ним наедине. Пожурить, расспросить, сказать, что любит. Но страх беременности убивал мечты о счастье.

      Гости же устроили игру в шарады, где королевой опять стала Клариса Манли. Эта женщина являлась для Роксаны воплощением вульгарности и дурновкусия. Смеясь хрипло и громко, она запрокидывала голову назад, как уличная женщина, и курила сигару за сигарой. А сеньорита Риверо испарилась. Хотя её отец, низкорослый пузатый человечек, резался в вист. Горланя, он стучал кулаком себе по лбу и глушил виски. Ламберто тоже ветром сдуло. Герцог Лусиано, Блас, Алсидес, Рубен, Эстебан и другие мужчины заседали в кабинете. Парочки танцевали кадриль. Берта с Гортензией, а также Франсиска и Беренисе де Фьабле уплетали ежевичный торт и десерт-мороженое.

      От вида еды Роксану так затошнило, что она убежала в спальню — отдышаться и припудрить носик. Заперев дверь, расшнуровала корсет и открыла ставни. Тёплый ветер опьянил, задержав её у окна. Роксана зажмурилась (хоть столичные няньки и внушали, что сеньорита жмуриться не должна — морщины будут), дозволяя воздуху целовать себя. Глянула вниз. В тени деревьев увидела пару. Луна освещала лишь их силуэты: элегантный молодой человек и девушка в бальном платье. Роксана засмотрелась на них, вспоминая жаркие ночи с Гаспаром, и слёзы покатились по щекам. Солёно-горькие, они попадали в рот, вызывая удушье и молчаливый крик: она любит его! И простит за всё.

      Наконец, тошнота отступила. Прикрыв окно, Роксана зашнуровала корсет, напудрилась и вернулась в залу.

      Праздник шёл своим чередом. Ригодон сменился вальцером [1]. Любовника Роксана увидела сразу — он танцевал с остроносой брюнеткой, кокетничая напропалую. Роксана скрипнула зубами, воображая, как выкалывает девице глаза; царапает ногтями её физиономию, превращая в месиво.

      — Ах, золовушка, ма шери [2], разрешите пригласить вас на танец! — манерно кланяясь, перед ней возник Эстебан.

      Роксана хотела отказаться, но сегодня ещё не танцевала. Немногие рискнули бы приглашать на танец замужнюю женщину. Местные кумушки считали сие дурным тоном. Вокруг — океан из девиц на выданье. Но Эстебан воспринимался как брат и Роксаной, и обществом. И он единственный из семейки Альтанеро не раздражал её. А танцевать с ним приятно — ноги не отдавит.

      Присев в реверансе, Роксана подала Эстебану руку, и они закружились в танце. Нашёлся и Ламберто — явился под руку с сеньоритой Риверо. Сестра девицы с испорченной репутацией — не лучшая партия для маркиза. Но кто спросит Роксану?

      Сбивая дыхание, она ловила взгляд Рубена — тот вовсю пялился на дочь барона. Но та любовалась красавцем Ламберто, не сводила с него глаз. А у Роксаны челюсть заболела от ярости.

Глава 5. Месть и волшебство

      Пока Берта махала веером над рыдающими Франсиской и Беренисе — матерью и сестрой Рубена, — Урсула побежала в жандармерию. Дамиан де Фьабле был в бешенстве и грозился Йоланду четвертовать. И если б не вмешательство Эстебана, он исполнил бы это намерение.

      Проводив гостей, Ламберто и Лусиано вернулись в залу. Слёзы женщин и угрозы графа подействовали на маркиза — нервы его сдали.

      — Сынок, вам нехорошо? — подметил Лусиано заторможенность сына.

      — В общем да. Отец, я хочу вам кое-что сказать. Идёмте в оранжерею.

      — Вы пугаете меня, ваше Сиятельство…

      Уход герцога и маркиза остался тайной — внимание забрал Блас, слетев с лестницы так, словно его гнал табун диких мустангов.

      — Беда! Катастгрофа!!! Там моя жена… Ргрокси в обморгрок упала! — крикнул он. — Спасите её кто-нибудь!

      — Только этого не хватало, — Берта щелчком закрыла веер. — Нашла время падать в обморок!

      — Но, мама, Ргрокси такая чувствительная. Я ей сказал пгро убийство, и всё, моя жена помирграет! Она хгрупкая, как колибгри, и такая жалостливая! Бедняжка! Это я во всём виноват! Я её рграсстроил! Вот я животное! Как я мог? Где Ургсула? Сгрочно дайте мне Ургсулу!!! Нужно бежать за лекаргрем!!!

      — А ну прекратите носиться с этой притворщицей! Дайте ей нашатырь и не нервируйте меня! — рыкнул Алсидес. — А ежели и подохнет, никто не расстроится! Туда ей и дорога. Выгода от вашей жены — только её родственники. А к нам сейчас жандармы нагрянут!

      Блас не осмелился перечить отцу, видя: тот на взводе.

      — Кстати, а где убийца? Она не сбежит? — обеспокоился Дамиан. — Надо, чтобы кто-то её покараулил.

      — О, мон дьё, бедняга сидит взаперти в кабинете, — грустно сказал Эстебан. — Пойду взгляну на неё. С вашего позволения.

      Он прошёл в левое крыло дворца, но кабинет открыть не успел — услыхал голоса:

      — Ты зачем ему рассказал?

      — Не смог молчать. Мы совершили глупость. И где были мои мозги, когда я на это согласился? Так нельзя. Ты его не убивала!

      — Но я не хочу, чтобы тебе отрубили голову!

      — А я не хочу, чтобы её отрубили тебе! Слушай, отец нам поможет. Но надо убраться отсюда, пока жандармы не явились. Герцог ждёт нас в экипаже. Идём?

      — Да! С тобой я пойду и на край света!

      Йоланда и Ламберто выскользнули в коридор. Тихо, как мыши, добежали до чёрного входа. А Эстебан укрылся за колонной. Он мог их спугнуть, задержать, позвать остальных, но услышанное молнией поразило романтическую половину его натуры. Дав любовникам уйти, он зашёл в кабинет. Там на ковре — изумруд с кровью — остывало тело виконта.

--------------------------------------------

      — Как вы могли такое сотворить?! Где были ваши мозги?! — кричал Лусиано. Экипаж уносил всех троих в ночь, а Ламберто прижимал Йоланду к себе.

      — Простите, ваша Светлость, это я придумала, — всхлипнула девушка.

      — Какое безрассудство! Ламберто, я думал после истории с крестьянином вы сделали выводы.

      — Я сделал, отец! Это вышло случайно… Он напал на Йоланду. Он хотел её обесчестить, а я её люблю, — захлёбывался словами маркиз.

      — Любит он… Эх, пустоголовые вы дети, — нервничая, герцог крутил в руках шляпу. — Если б сразу ко мне пришли, можно было бы повернуть дело иначе. Изобразить ограбление, рассказать всем, что преступник скрылся. Выдумать вам алиби. Но она призналась в убийстве! Ума не приложу что делать. Если доказывать, что она оговорила себя, будет ещё хуже. Тогда придётся, сын, вам сознаться, что она выгораживала вас. Нового убийства вам не простят, даже если я упаду на колени перед вице-королём. Придётся бежать из города, а, может, и из страны!

      — Даже так? — выдохнул Ламберто.

      — А вы что хотели, ваше Сиятельство?

      — Я согласен бежать куда угодно, но вместе с ней! — выпалил Ламберто, глянув на Йоланду с нежностью. Лусиано только головой покачал.

      — План таков: мы прячем девчонку в безопасном месте и возвращаемся во дворец. Скажем, что ездили прогуляться и проветрить мысли из-за тяжёлой атмосферы в доме. Останемся до похорон, иначе навлечём на себя подозрения. Ведь мы — свидетели и нас позовут в жандармерию. А потом уедем в столицу и заберём сеньориту с собой. Я попробую выручить ей фальшивый паспорт. В Байресе защищаться будет легче, там её никто не знает.

      — Спасибо, папа!

      — Благодарю, ваша Светлость! — Йоланда спрятала лицо у Ламберто на груди.

      — И за что Господь наказал меня, подарив такого непутёвого сына? — вздохнув, Лусиано отвернулся к окну.

--------------------------------------------

ЧАСТЬ II. Сны и облака. Глава 1. Эстансия «Ла Пиранья»

      Год 1789.
      И не сказать, что минувшие годы перевернули жизнь Ферре де Кастильо. Но менялись короли, а с ними — мода, законы и настроения.

      В 1788 году на испанский престол (ввиду безумия Филиппе — наследника Карлоса III) взошёл другой его сын, Карлос IV, полностью лишённый дара управления. И корона попала в руки министра, его Сиятельства графа Флоридабланка [1]. Разброд и шатание в политике Испании отразились и на её колониях — сталагмитами росло в них недовольство властью.

      Последнее, что сделал Карлос III, — в 1785 году разрешил Ла Плате вести самостоятельную торговлю. Так начался период процветания Буэнос-Айреса — со всего мира сюда ввозились товары, рассчитанные на толстосумов и аристократию. Бриллианты и рубины, шёлк и парча, дорогая мебель, фаянс, хрусталь, фарфор и иные атрибуты роскошной жизни текли рекой. С ними вторглась и литература, проникнутая идеями европейского Просвещения, рассказывающая о политических событиях во Франции и североамериканских колониях. Буэнос-Айрес богател на глазах. Смерчем двинулись в него европейцы: испанские либералы, английские деятели, итальянские и французские авантюристы, контрабандисты и искатели приключений. Они задавали тон культуре, этикету и моде, превратив Ла Плату в самую европеизированную и продвинутую страну на континенте.

      К 1789 году в Ла Плате распространились демократические идеи. Лозунг «Свобода, равенство, братство» побил рекорды популярности. Но экономика и управление оставались монополией Испании, что прогресс сдерживало. Хотя свободомыслящий Буэнос-Айрес и глядел на либерализм сквозь пальцы, в мелких городках всё обстояло иначе. Провинции находились под двойным гнётом: власть там была поделена между алькальдами и католической церковью. Первые издавали местные законы, управляли жандармерией и армейскими подразделениями. Церковь же внедрила свою систему надзора. Инквизиционные трибуналы карали за малейший отход от веры, недостойное поведение или крамольные политические взгляды. Но среди бедняков: белых крестьян, индейцев, негров, метисов и мулатов, страдающих от жестокой эксплуатации латифундистов [2], иногда вспыхивали очаги недовольства.

      Инфансоны — крестьяне, разбогатевшие на торговых связях с Буэнос-Айресом, и сеньоры — крупные землевладельцы — плодились как саранча. Они застроили пригороды эстансиями, монополизировав территории и вынуждая малоимущих наниматься батраками и прислугой в их дома. Хозяева обрели вес в обществе, забив кошели золотом, а гостиные — предметами роскоши, но так и остались дикарями. Невежество порождает хамство и алчность, желание доказать людям, некогда равным по статусу, что они хуже; унизить их, возвыситься над ними. Но новые богатые не получали уважения — лишь страх и неприязнь от тех, кого гнобили.

      В последние годы матёрой жестокостью в Ферре де Кастильо слыл Сильвио Бильосо — хозяин обширных пастбищ и эстансии под названием «Ла Пиранья».

      «Ла Пиранья» — длинный одноэтажный дом с плоской крышей-асотеей [3] — таилась за раскидистыми жакарандами и сикоморами, прилегающими к стенам так, будто они вросли в фундамент. Неподалёку располагались загоны для скота, конюшня и тесные лачуги — жилища батраков.

----------------------------------
      Едва солнце показало лучики, на асотее «Ла Пираньи» появился мальчик. Смоляные волосы доходили ему до плеч; белая кожа — чистый фарфор — выделялась контрастом. Одет он был, как гаучо: сапоги, рубаха, перепоясанная фаха; потёртое чирипас висело лохмотьями.

      С недетским изяществом он прогулялся по асотее. Шагнул через парапет. ОП! Мягко, ягуаром приземлился около негритянки, что варила похлёбку в чугунном котле.

      — АЙ! — взвизгнула та. — Ты чего это, с ума спятил? Напугал до чёртиков! С неба что ль свалился?

      — Не с неба, с крыши. Не злись, Руфина! — сказал мальчишка.
      Его худенькое личико закрывала чёлка, а под ней сияли глаза-сапфиры. Взлетая стрелами к вискам, они превращали их обладателя в дикого кота.

      — Данте! Когда-нить ты расшибёшь голову, — пожурила толстушка Руфина. — Разве ж можно так прыгать? Садись-ка давай есть. У меня всё готово, — сняв котёл с огня, она водрузила его на стол — длинную доску, положенную на пеньки, и выкрикнула: — ЭЙ! Завтрак готов!

      Когда заспанные батраки расселись по лавкам, Руфина вручила каждому по деревянной плошке, куда налила похлёбку.

      — Чечевичная похлёбка! — объявила она.

      Завтрак прошёл в молчании — перед рабочим днём, мучительно тяжёлым, было не до задушевных бесед.

      — Данте, ты чего сёдня опять на пастбище? — спросил нескладный мужчина со шрамом на лице.

      — Угу, — мальчик с аппетитом уписывал похлёбку.

Глава 2. Особые методы воспитания

      Сильвио втащил Данте в гостиную — комнату с пёстрой мебелью — и швырнул на пол.

      — Сопляк! Ты чё говоришь со мной в таком тоне??? Ты чё это моего сына обижашь, а, выродок? Я те щас дам! — вопил он, брызгая слюной. Широкие ноздри его свирепо раздувались.

      А в груди Данте бушевал огонь. Он понимал: лучше молчать. Но беда его — язык, ядовитый, как жало змеи, чесался покрыть Сильвио трёхэтажными словарными конструкциями. От ненависти Данте всего колотило. Он вцепился ногтями в ковёр, едва не распустив его по ниточкам.

      — Я тя приютил из жалости, потому что безмозглый мой кузен нашёл тя в канаве! И вот чем платишь ты за мою доброту и щедрость, скотина! — горланил Сильвио.

      — В чём дело? Чего тут за крики? — явилась женщина, укутанная в шаль цвета влюблённой жабы [1]. Напоминала она мумию — сквозь её кожу просвечивали вены и выпирали кости.

      — Леонора, энтот выродок искалечил Ренато! — пробасил Сильвио.

      — Никого я не калечил!

      — Да? Тоды почему мой сын валялся на земле и помирал?

      — Потому что он лживый урод! — выпалил Данте. Хлоп — получил затрещину и ткнулся в пол носом.

      — Я тя проучу, скот паршивый!

      — Когда ж енто кончится?! — Леонора дребезжала и скрипела, как расшатанные временем половицы. — Я говорила тебе, Сильвио, ни к чему это исчадие в нашем доме. А ты всё: падре Эберардо требует, падре Эберардо требует! Сам бы пожил с ентим нелюдем, а потом требовал чего-то, ентот падре. Вышвырнуть эту бродяжку на улицу, да и делов-то, пока он всех не порешил.

      — Я не бродяжка!

      — Эх, доведёт он меня однажды! — рыкнул Сильвио. — Я ему голову отрежу, как индюку!

      — Ты не представляшь себе, Сильвио, чего говорят о нас соседи! Я жеж кажный божий день в церкви это слухаю. Из-за него на нас смотрют, как на чертей, говорят, будто мы приютили в доме Сатану.

      — Сатану, как жеж! Ещё чего не хватало! Чоб меня — самого богатого человека в Нижнем городе — поливали грязью из-за эдакого ублюдка? Выбью я из него енту дурь, будет знать, как нас позорить! — грубо схватив Данте за шкирку, Сильвио пихнул его в угол. Мальчик ударился о стену — аж звёзды полетели.

      Это заставило Данте отползти к двери — он попытался сбежать. Не тут-то было — получил пинки от Рене и Тито, что явились позлорадствовать. А Сильвио, сцапав мальчика за шевелюру, выдрал ему клок волос. Не утерпев, Данте вскрикнул, и это привело мучителя в ярость.

      — Заткнись, урод! Хватит зырить своими мерзкими зенками! Выколоть бы их тебе! — шлёп — тумак пришёлся по лицу.

      — Не надо… — тихо сказал Данте, — хватит…

      — Чего значит «не надо»? Просишь пощады, ирод? Ха-ха! Да ежели я не буду тя воспитывать, дак кто ж будет? На таких как ты, другие методы не действуют.

      Сколько времени продолжались «воспитательные методы», Данте не знал. По ощущениям — бесконечность. Леонора не заступалась — просто ушла вместе с ликующими Рене и Тито.

      Наконец, Сильвио устал.

      — Пшёл вон! — пихнул он обезумевшего Данте к двери.

      Как оказался в спальне, мальчик не помнил. Заполз внутрь и рухнул в кровать, жалея, что его не убили. Так всем стало бы лучше.

      Наутро он понял, что едва может шевелиться. Кожа превратилась в сплошной синяк. Топот в коридоре заставил Данте накрыть голову одеялом. Не хотел он видеть рожи Сильвио, Леоноры и их отпрысков. Но дверь так распахнулась, чуть в окно не улетела.

      — Ты у нас принц али герцог? — это явилась Леонора. — Завтрак ужо на столе, а он спит! Тя ждать никто не обязан! Чтоб через две минуты сидел за столом!

      — Сука! — выплюнул Данте, когда шаги затихли.

      Ноги не слушались, но он встал. Окунув лицо в прохладную воду, испытал облегчение. Мельком глянул в зеркало. Вид, словно на него упала телега, гружёная брёвнами: синяк под глазом, на лбу и губах — кровь.

      Данте вышел в столовую — длинную и узкую, с закрытыми ставнями (дабы соседи не подглядывали во время трапезы). Центр комнаты занимали громоздкие стол и стулья. Наверху, на цепи из чистого золота, болталась здоровенная люстра. Руфина подавала кушанья. Сильвио, ковыряя узловатым пальцем в ухе, читал «Городской салон» — газетёнку, что печатала одни сплетни. Рене перво-наперво схватился за булочки и получил материнский шлепок:

Глава 3. Узоры на воде

     У храма Святой Аны, небольшого белого здания, собралась вся знать. Женщины, надев мантильи, а мужчины, сняв шляпы, расселись по скамьям перед алтарём. Вскоре явился священник и началось песнопение. Кашлянув, падре стал зачитывать выдержки из Библии, но у многих прихожан быстро открылась зевота. Падре Эберардо был дряхлый-предряхлый. Бормотал и бормотал он нечто себе под нос. Вдруг оживал и звонко выкрикивал: «Аминь!». — «Аминь!» — отзывались прихожане. Падре успокаивался и продолжал бормотать дальше.

      В наосе, центральной части церкви, сидела лишь аристократия. Месса для белых простолюдинов служилась в другое время. Чернокожие и краснокожие горничные и няньки, пришедшие с хозяевами, молились в нартексе — пристройке у входа. Здесь бормотания падре не было слышно, и слуги молились как придётся. Иные и вовсе считали мух на потолке.

      Прикидывались, что увлечены речами падре, и в высшем сословии. Амарилис, Роксана и Мисолина устроились перед хорами [1]. Роксана богомольством не отличалась, но, как жена алькальда, регулярно посещала церковь, подавая пример женщинам Ферре де Кастильо. Читая молитвы, она подчёркнуто шлёпала губами — дабы все лицезрели её благочестие. Мисолина подражала матери, ловя её повадки и жесты. Амарилис, как председатель Комитета Нравственности, слушала падре с энтузиазмом, но, часом забывая эту роль, вынимала из сумочки-помпадур [2] зеркальце и любовалась своим отражением. Сантана, Берта с Гортензией и Эстелла сели подальше от алтаря, укрываясь от бормотания падре Эберардо и недовольства Роксаны. Сантана тоже отвлекалась от молитв, глазея на богатые наряды сеньор и сеньорит. Перекрестив Гортензию, Берта покосилась на Эстеллу. Та, рассматривая мозаику на фресках, тайком зевала.

      — Эстелла, — не размыкая губ, шепнула Берта.

      — Что, бабушка?

      — Ты всё время крутишься. Тебе надоела месса?

      — А вы как думаете? Этот падре только брюзжит. Ничего не слышно, а когда слышно, то неинтересно.

      — Тогда иди погуляй.

      — Бабушка, вы прелесть!

      — Тише! — Берта прижала к губам палец. — Месса продлится около часа. Ежели ты воротишься минут за пять до конца, никто и не заметит твоё отсутствие. Но не убегай далеко!

      Эстелла не заставила себя упрашивать. На цыпочках выскользнув из церкви, побежала по улице. А Берта мстительно хихикнула. Внучек она любила и (за спиной у Роксаны) позволяла им шалить напропалую.

      Не заметив, как миновала городской мост, Эстелла очутилась на противоположной стороне реки. Безмолвие. Шелест листьев да пение птиц, невидимых в густых кронах. Ни фонарей, ни экипажей — только лес. Мрачно-зелёный, сливаясь с вином предзакатного неба, он уходил в бесконечность. Где-то блеяли овцы и мычали быки.

      В Нижнем городе Эстелла не была никогда. Она и представления не имела, что существуют такие красивые места. Заворожённо девочка пошла вдоль берега. Но попала в тупик акаций, диких, вольных, свободных (ни чета ровно постриженным растениям города Верхнего). И она полезла в благоухающие кусты — иного пути не нашла. Ой! Вот незадача — зацепилась платьем, оторвав кружево.

      — Чёрт возьми! И кто придумал эти неудобные платья?! Врезать бы ему! — выругалась Эстелла, забыв, что приличная сеньорита не должна грубить.

      А за кустами мелькнул огонёк. Девочка была не из пугливых. Смело выбралась она из зарослей и побежала вперёд. Обняла жакаранду — тучу сине-лиловых цветов. Да и обомлела.

      На берегу сидел мальчик. Рукой чертил он узоры на поверхности воды. Ладони его сверкали и искрили, то выпуская клубы фиолетового дыма, то грея дьявольским пожаром, а рисунки не исчезали, укрывая речную гладь волшебным ковром. Эстелла рот разинула, наплевав на манеры, — так сильно удивилась.

      Мальчик не шевелился, увлечённый своим занятием. Эстелла крепче прижалась к дереву, но тут — неприятность: сук хрустнул под её каблучком.

      — Кто здесь? — выкрикнул мальчик в темноту.

      И Эстелла пустилась на утёк. Ой-ой-ой — зацепилась за корень и — шмяк — упала на землю. Как же больно!

      Уже давненько сидя на берегу, Данте тратил магию на бесполезную ерунду. И вдруг шорох — за жакарандой мелькнуло светлое платье. Раздался хруст и стон. Данте пошёл на звук, и вот оно — на земле лежала девчонка и, обиженно пыхтя, старалась не разреветься.

      — Ты кто такая? Какого дьявола ты за мной шпионишь?! — невежливо выпалил он. Зырк-зырк — из-под чёлки сверкнули глаза — драгоценные сапфиры.

      Эстелла взглянула на Данте с любопытством. В волосах его запутались листья, и он напомнил ей дикого, но милого и смешного зверька — ёжика. Необычный мальчик, не такой, как друзья её сестры. Не было у Данте шёлкового галстука, украшенного алмазной булавкой, и манерной спеси, вдалбливаемой француженками-гувернантками с колыбели. Зато у него был синяк под глазом.

Глава 4. Жандармы

     Мелкий дождик падал с небес, как россыпи алмазов. А неугомонный ветер стряхивал с кустов и деревьев тяжёлые капли и, завывая, уносился вверх под облака. Мальчик и девочка шли босиком по влажной траве. Ветер продолжал хулиганить, дуя со всей мочи и ероша детям волосы. Мальчик прижал девочку к себе, закутывая её в плащ. И не было в мире счастья большего, чем это, пришедшее нежданно и целиком захватившее два юных сердца.

      — Мы всегда будем вместе?

      — Конечно!

      Внезапно налетел ураган и тьма залила детей чернилами. Они крепко держались за руки, но коварный вихрь, разинув пасть-воронку, проглотил девочку. Мальчик остался один. В ужасе он закричал и… проснулся.

      Завернувшись в пала [1], Данте лежал на берегу. Но реальность выхватила его из объятий сна и он шевельнулся. Смахнул с глаз надоедливую чёлку, сбрасывая наваждение. Кошмары, как и сказки, снились ему регулярно, но темнокудрая русалка, ставшая явью, не выходила из головы. Вчера, когда хрупкая фигурка Эстеллы исчезла за углом, Данте возвратился к реке и понял: они не договорились о времени встречи. И о чём он думал? Стоял как болван и не проводил её дальше моста, потому что она падчерица алькальда. Вот трус!

      А Эстелла плавала перед глазами. Данте жмурился и встряхивался, как мокрый зверёк, отгоняя видение. Тщетно. Они провели вместе пару часов, а будто целую жизнь. Никогда у Данте не было друзей — все шарахались от него, но с Эстеллой он хочет дружить. Хочет!

      Прохладная вода (Данте сунул в неё лицо) привела его в чувства. Он углубился в заросли, где нашёл грушевое дерево. Крупные груши, вися высоко, грозились упасть на голову. И желудок моментально объявил революцию, требуя, чтобы его накормили. Сбросив плащ, ловко, как кошка, Данте залез на дерево. Добрался до груш — самых больших и сочных. А потом сиганул вниз и мягко приземлился на все четыре конечности.

      Вернувшись к реке, он забрёл в неё по колено. У поверхности плавали мелкие рыбёшки — так много, что было впору собирать их руками. Натаскав хвороста, Данте разжёг костёр и уже вскоре уплетал запечённую рыбу, закусывая её грушами. После вкусного завтрака настроение улучшилось. Дурной сон растворился в воспоминаниях, как и жители «Ла Пираньи». Сбросив одежду, Данте окунулся в воду, ласково тёплую — прозрачный омут. Вот оно, счастье: река, ветерок, свобода. Ещё бы Эстеллу увидеть…

-----------------------------------------
      Лёжа на кровати, Эстелла утопала в мягкой перине. Солнце ещё только скользнуло по небосводу, играя лучиками, а она бодрствовала уже час.

      «Здравствуйте, господин Солнышко! Вы так нежны сегодня. Здравствуйте, господин Облачко, вы так чудесно плывёте!» — пело в мозгу — этому утреннему приветствию научил её отец. «Нужно просыпаться в хорошем настроении, радуясь всякой погоде за окном. И дождь, и зной прекрасны в своей неповторимости. А если настроение не задалось, можно его улучшить, не срывая зла на других, — улыбнуться», — эту истину Эстелла выучила с колыбели. Но сейчас она не работала. Как девочка не пыталась воспрянуть духом, уговаривая пушистое облако развеселить её, ничего не выходило.

      Итак, её наказали. Неделю ей сидеть взаперти. Ни прогулок, ни развлечений, ни подруг — и Сантане мама приходить запретила. Эстелла сочла наказание длительным, хотя и заслуженным. Бабушка её отпустила, а она обещала вернуться быстро и забыла. Нарушила слово и Берту подвела. И маму она огорчила. Та считает её хулиганкой, своим позором. А Мисолина злорадствует. Но самое обидное — она договорилась о встрече с Данте. И не придёт.

      Эстелла не находила объяснения, но синеокий мальчик поселился в её голове. Её разрывало любопытство и желание увидеть колдовство, послушать истории, от которых учащалось дыхание. Но никому о Данте она рассказать не могла. С матерью боялась делиться чувствами — они не понимали друг друга. Бабушка, конечно, хорошая, и Эстелла её любила, но доверить ей тайну — значит разболтать всем. Язык у Берты без костей. Про Мисолину и говорить нечего, её гложет зависть. Вот Сантане Эстелла поведала бы о маленьком маге. Но увидит она её нескоро. Эх, жив был бы папа!

      Блас погиб четыре года назад, и Эстелла помнила этот день в подробностях. Как удар молнии — вмиг. Вот, папа улыбался, завязывая большой голубой бант на её платье. А вот, он уехал кататься на лошади и вернулся в ящике, обитом зелёным бархатом. Эстелла любила отца, будучи с ним ближе, чем с матерью. И смерть его потрясла девочку. Две недели она лежала с температурой и долго-долго плакала, не могла играть и смеяться. И удивлялась безразличию Мисолины, не проронившей ни слезинки — по мнению Эстеллы, сестрица его смерти обрадовалась.

      — Здравствуйте, господин Солнышко! — утерев слёзы, девочка села на кровати. — У вас сегодня… вы сегодня… Вы сегодня так гадко светите, что моя кожа вот-вот облезет! — угрюмо выдала она. — Здравствуйте, господин Облачко, вы сегодня уродливы, как мысли моей сестры. Тьфу! — вновь Эстелла зарылась лицом в подушку.

Глава 5. Сила магии

      Данте остался во тьме, инфернально зловещей. А в углу что-то шуршало. «Наверное, крысы», — подумал мальчик, леденея. Он боялся их до сумасшествия. Миллион раз предпочёл бы встретиться с ягуаром или волком, чем увидеть крысу. Но в потёмках и не увидит. Почувствует, когда ему отгрызут уши или пальцы.

      Щупая пол руками и кутаясь в рваный плащ, Данте сел на лестнице. Дивно, что не искалечился при падении — не сломал руки и ноги, не свернул шею и не разбил голову о каменные ступени. Повезло.

      Вызвав на ладони огонёк, Данте попытался разглядеть обстановку. Но подвал пустовал. Ранее здесь хранились книги, бочки с вином, бутылки с виски — к ним любил приложиться Сильвио. А ещё мешки с мукой, зерном и кофе. Но, когда завелись крысы, оставлять добро в подвале стало невозможно. Крысы прогрызали дыры в мешках, жрали зерно и опрокидывали бутыли, разбивая их вдребезги. И хранилище опустошили. Съестное отправили в кухню, забив её доверху; бутылям Сильвио нашёл место в шкафу гостиной. А книги бросили в сарае на заднем дворе. Руфина годами вела с крысами непримиримую войну, что всегда оканчивалась безоговорочной победой крыс.

      По мере возвращения сил, огонёк на ладони становился ярче. И Данте засёк в углу крысу, большую и мерзкую. Новый приступ ужаса вывернул ему внутренности. На ощупь добрался мальчик до самых верхних ступеней лестницы. Но страх не уходил. Крыса на Данте не реагировала — лёжа на месте, иногда вздрагивала. Любое её шевеление отдавалась в мозгу Данте, как удар колокола. Он залез ещё выше, уткнулся в стену лбом. Слёзы потекли по щекам.

      Задрав морду, крыса повела носом. Огляделась и легла назад. А Данте кусал губы, мечтая о смерти. Это вопрос времени. Крыса проголодается и будет искать еду. И тогда он станет орать. Неясно, живут ли в подвале её сородичи — в темноте их не видно, но Руфина всегда утверждала: их тут море. Близость крысы не давала мальчику дышать. Лелеял он и обиду — на мир и на Эстеллу, которая не хочет дружить с ним. А вдруг она не пришла, потому что её наказали?

      Горечь сменилась надеждой. И как он раньше не додумался? Может, Эстелла придёт завтра? А его не будет на реке! Он сидит в этом мерзком подвале. Душа, чуть расправив крылья, сжалась, рухнув в новую бездну отчаяния. Что делать? Надо сбежать, выбраться, увидеть Эстеллу! Эта девочка — единственный человек, с которым ему хорошо.

      Когда Данте взглянул на ладони, подёрнулись они светом, синим, как глубина океана. И зачем ему волшебство, если оно бесполезно? И он, маг, колдун, умирает от страха, сидя в подвале. Почему он должен повиноваться Сильвио — человеку без мозгов и сострадания? Магия не даёт счастья, одни неприятности. Лучше бы её не было!

      Данте всхлипнул — на руки упали прозрачные капли. Долго мальчик смотрел, как они переливаются в волшебных лучах.

      — Почему ты мне не помогаешь? — спросил он огонёк. — Зачем горишь, если от тебя нет толку? Помоги мне, чёртова магия, помоги!

      И пятно света, вдруг услышав, разрослось, вспыхнуло пурпуром. Из пальцев пошёл дым.

      — А, может, ты просто не умеешь мной управлять? — шепнул мягкий голос.

      Вздрогнув, Данте осветил пол и стены — никого, одна крыса.

      — Не ищи меня, мы с тобой незнакомы, — продолжил голос, — ты боишься меня, не хочешь дружить со мной.

      — Ты кто? — Данте осознал: голос идёт из его пальцев.

      — Я — это ты. Мы едины. Я живу в тебе.

      — Что это значит? Это не ответ! Ты не можешь быть мной, потому что я — это я. И вообще-то невежливо разговаривать с человеком, не показываясь ему. Я не стану общаться с призраками!

      — Я не призрак. Я существую и не существую. Я живу в твоей голове, в твоих руках. Я — часть твоей души. Меня слышишь только ты.

      Данте нетерпеливо встряхнулся:

      — Я тебе не верю. Я читал, что некоторые маги бывают невидимками. Думаю, ты колдун и пудришь мне мозги. Ты хочешь убедить меня, что ты — галлюцинация, раз живёшь только у меня в голове. А я тебе не верю! Я пока ещё в своём уме.

      — Я не говорил, что ты безумный, — молвил голос насмешливо. — Но без меня ты обычный, самый простой человек. Я — твоя магия, твоя сущность.

      — Откуда ты взялся?

      — О, это сильное, могущественное колдовство, свершённое одним мастером. Он наградил тебя силой в день, когда сгорел проклятый дом.

      — А почему ты раньше не являлся?

      — А ты меня звал? — съехидничал голос.

      — Нет, но…

      — Ты никогда не просил о помощи. А как попросил, я и пришёл.

      — Ну ладно, допустим, — Данте был настроен скептически — привык никому не доверять. — А у тебя имя есть? Или к тебе обращаться: «Эй, ты»?

      — Меня зовут Салазар.

      — Салазар… странное имечко. Ладно, будем знакомы. Но я хочу тебя видеть!

      — Поглядись в зеркало, — дал совет голос.

      Данте злобно дёрнулся, но Салазару следовало отдать должное — крыса была забыта.

      — Раз ты пришёл, Салазар, значит, можешь помочь?

Глава 6. Клементе

      Будто вор, кралось солнце, ступая лучами по черепице крыш, по золоту флюгеров и зелени деревьев. Данте проснулся на берегу реки от шума, неясного, едва различимого — где-то кричали птицы и ржала лошадь. Неужто опять жандармы? На миг он испугался, но неведомая сила, противореча разуму, твердила: надо идти на звуки.

      — Салазар, — шепнул Данте. — Салазар, что мне делать?

      — Иди туда. Если спасёшь одну жизнь, не пожалеешь долгие годы, — заинтриговал его Салазар.

      И Данте послушался. Немного пробежав вперёд, выбрался из кустов мимозы и увидел всадника — мужчину-гаучо. Голову его венчала шляпа с плоской тульёй, пояс-фаха дополнял кинжал. Гарцевал он на лошади изабелловой [1] масти; на боку её висели лассо и тушки мёртвых тропических птиц. В руках гаучо держал длинную бамбуковую трубку и стрелы — тонкие и лёгкие, вырезанные из жилок листа пальмы [2].

      Отравленные стрелы! Этот человек — охотник за птицами! А Данте любил животных, ненавидя тех, кто их мучил. Иногда гаучо, свободные погонщики скота, ради наживы ловили диких мустангов; убивая кабанов и быков, сдавали их на мясо; снимали шкуры с нутрий, шиншилл и лис; уничтожали красивых тропических птиц, чтобы пустить их перья и тушки на отделку нарядов богачей.

      И Данте рванул к всаднику. Тот, заправив стрелу в бамбуковую трубку, натянул тетиву и дунул внутрь трубки. Бесшумно взлетела стрела. Пыхххх! Зелёный луч вырвался из пальцев Данте, разломив стрелу напополам. Удивительной красоты птица, чёрная, с алыми кончиками крыльев, выпорхнула из-под носа. Но далеко не улетела — сев на дерево, вылупилась на Данте круглыми глазами-бусинами.

      — Отчего стрела сломалась? — непонимающе пробормотал охотник.

      — А зачем вы убиваете птиц?! Нельзя их убивать! Вообще нельзя убивать животных! Это мерзко! — крикнул Данте.

      Гаучо перевёл взгляд на мальчика.

      — И я раньше так думал, — вздохнул он. — Но когда стоит выбор: дать умереть ребёнку от голода или убить птицу, чтобы продать шляпникам её перья и купить еды, убеждения меняются. Для меня выбор очевиден.

      — Для меня тоже, — глухо ответил Данте. — Я бы никогда не убил животное. Это принцип.

      — По-твоему лучше убить человека?

      — Именно. Людей мне не жалко.

      — И ребёнка?

      — Тем более! Злее одного ребёнка может быть только куча детей. И разве меня хоть кто-то жалеет? — голос Данте осип, и глаза — яркие сапфиры — накрыла мгла. — Если будут одновременно умирать животное и человек, я спасу животное. Ясно вам? А убивать птиц из-за перьев — это варварство!

      Спрыгнув на землю, охотник подошёл к мальчику.

      — Ты откуда такой взялся? — его голубые глаза вызывали в Данте протест — гаучо пялился на него, как на куклу в витрине.

      — Ниоткуда. Гулял по лесу, услышал шум и пришёл. И правильно сделал. Спас от вас хотя бы одну птицу, — процедил он злобно.

      Птица так и сидела поблизости, вращая головой и топорща перья.

      — Почему ты так ненавидишь людей?

      — Они все твари! — убеждённо заявил Данте, дьяволята в его глазах танцевали свой жестокий танец.

      — Но есть и хорошие люди.

      — Я не встречал.

      — Совсем-совсем?

      — Совсем, — и покраснел. Наврал. Единственный хороший человек — Эстелла. — А вы? Вы — убийца невинных животных — тоже считаете себя хорошим?

      — Эмм… я не смогу ответить на этот вопрос, — загрустил охотник. — Двенадцать лет назад я убивал людей на войне. Теперь убиваю животных. При всяком раскладе я — убийца. Но и для убийства бывают свои причины.

      — По-вашему у людей есть причины быть плохими?

      — И плохими, и хорошими. На всё есть свои причины.

      Данте прищурил глаза.

      — Вы сумасшедший.

      — Может быть. А как тебя зовут?

Глава 7. Большая тайна маленькой девочки

     С момента появления Данте в «Лас Бестиас» прошло два дня. Мальчик был счастлив, встретив добрых людей. Каролина, что сомневалась, надо ли брать чужого ребёнка, смирилась с волей Гаспара. Мальчик напоминал ей Энрике — брата-близнеца Клема, который три года назад утонул в реке.

      И Каролина, и Гаспар тяжело приняли смерть сына. И если Каролина находила утешение в религии, заставив дом иконами и уговаривая мужа и сына молиться с утра до ночи, то Гаспар переживал молча. Данте заметил: религию он не шибко жаловал, но супруге ничего не запрещал. Ведя полукочевой образ жизни, он часто уезжал на сутки-трое — на охоту.

      Каролина работала прачкой — обстирывала жителей посёлка. Профессия эта считалась наиболее приличной для женщины из низов, хотя работающая замужняя дама осуждалась всегда. Но гаучо на многое закрывали глаза — в их среде жили и люди, которых не принимало другое общество.

      Клементе же не находил ни занятия, ни утешения — с братом он потерял часть себя. И Данте вернул радость в эту семью, будто заменив умершего мальчика. Каролина кормила его, как на убой, Гаспар учил бросать лассо, а Клементе ходил хвостом. С виду самоуверенный и разговорчивый, он оказался одиноким и неприспособленным к жизни. Он нуждался не столько в друге, а больше в объекте для подражания. Данте же впервые общался с нормальным мальчишкой, без драк, обид и унижений. Он мечтал навсегда остаться в «Лас Бестиас». Хотя и тосковал. По дымчатой лошади да черноглазой девочке, с которой провёл пару часов, самых чудесных в жизни.

      Но наблюдательный Клем заметил: Данте всё время молчит, глядя в бесконечно-ясное небо, словно видит там иной мир.

      — Чего это с тобой? Тебе у нас не нравится? — спросил он осторожно. — Или боишься, что этот дон Сильвио придёт за тобой?

      Данте мотнул головой отрицательно.

      — Я хочу видеть одного человека.

      — У тебя остались там друзья, да? — мигом стух Клементе.

      — Нет. Вернее да. Не друзья, подруга.

      — Ну тогда бери лошадь и езжай. Увидишься с подружкой. Только возвращайся, — огорошил его Клем. — А то у тебя видок, будто тебя на цепи тут держат.

      Скоро Данте уже гладил красавца Персика по золотой гриве. Но дурную его манеру — скачку без седла — Клем запретил категорично.

      — А если ты разобьёшься? Чего я скажу родителям? Да они шею мне свернут! Нет уж, бери седло. А вдруг захочешь покатать девчонку? Она же не сядет на лошадь без седла. Все девчонки капризные!

      Этот аргумент крыть было нечем. И Данте, скрепя сердце, надел на Персика седло.

      — Не попадись на глаза этому богачу-злыдню. И возвращайся обязательно! — наставлял Клементе по-братски.

      — Если ты на год старше, это не значит, что ты можешь поучать меня, — отбрил Данте.

      Пришпорив коня, он громко свистнул, и Янгус взмыла под облака, устремляясь за нерадивым хозяином.

      Путь был неблизок. И, как бы Данте не торопился, доехал до города он лишь к сумеркам. Привязав Персика к дубу и выпустив Янгус полетать, он кинулся к реке. На берегу — камыши да ракушки. Эстелла если и приходила, то этого не узнать. По солнцу Данте определил: сейчас около восьми — время мессы.

      Всю дорогу бежал он бегом, надеясь: его не примут за бродягу. Он был одет в вещи Клементе, слегка великоватые, но чистые и не дырявые. Пожалуй, его не выгонят, если он постоит у церкви.

      Данте спрятался за фиалковым деревом — жакарандой и стал ждать. Сердце билось неистово, отзываясь эхом в ушах. Когда месса закончилась и люди покинули храм Святой Аны, мальчик быстро засёк Эстеллу — яркая девочка выделялась в толпе. Сердце остановилось. Оттолкнулось от рёбер и заколотилось, умирая в лихорадке безумия. Эстеллу вела за руку красивая блондинка. Выглядела девочка здоровой и счастливой. Ясно — и думать о нём позабыла. А он-то убедил себя, что её наказали, что она страдает, а она…

      Огорошенный этим открытием, Данте схватился за дерево, чтобы не упасть. Всё правильно. Зачем он ей нужен? Богатая, жизнерадостная девочка, все её любят и трясутся над ней. А он — никто. Бродяга без дома, без семьи, зато с магическим даром — наградой то ли бога, то ли дьявола.

      Эстелла вертелась туда-сюда, а Данте не спускал с неё глаз. И взгляды их встретились. Мальчик ждал: Эстелла кивнёт или улыбнётся, но она, не прореагировав, исчезла в толпе.

      Съехав вниз по стволу дерева, Данте зажмурился. Лучше бы он не приезжал сюда. До этого в нём горела микроскопическая надежда, что Эстелла помнит его. А теперь он убедился — ей плевать. Она притворилась, что не узнала его. Ну почему ему всегда больно? Может, он просто не умеет быть счастливым? Ероша волосы, Данте уткнулся носом в колени. Давно сдерживаемые слёзы вырвались из клетки, сдавливая мальчику грудь, не позволяя дышать.

Глава 8. Глаза в глаза

      Эстелла в изумлении рот открыла.

      — Это твоя птица?

      — Угу… — это было всё, что Данте смог выдавить — наткнуться сейчас на Эстеллу он никак не ожидал.

      После мессы Данте вернулся в Нижний город, но интуиция удержала его от немедленного отъезда. Долго он сидел на берегу, лакомясь запечённой на костре рыбой. И вдруг Янгус, до этого невозмутимо сидящая на дереве, крича, взмыла в небо и устремилась прочь. Данте — за ней. Он не хотел расставаться с птицей. Бежал и бежал, спотыкаясь о корни и камни и подсвечивая путь руками. И оказался на мосту. А там — Эстелла. Данте протёр глаза.

      — Ты откуда здесь?

      — Я… хотела тебя увидеть, — честно сказала девочка, покраснев как томат.

      Данте и сам был красный, а сердце стучало громко и, казалось, это слышит вся округа. Значит, Янгус привела его сюда намеренно. Данте захотел расцеловать и птицу, и Эстеллу.

      — Сейчас так поздно… Как же ты вышла из дома? — вздохнул он.

      — Вылезла через балкон по простыням! — радостно выпалила Эстелла.

      — Чокнутая… А почему ты раньше не приходила?

      — Потому что меня заперли в комнате на неделю.

      — Я тебя видел сегодня у церкви.

      — И я тебя видела. Мама разрешила выходить только на мессу в её сопровождении. Ни на шаг меня не отпускает. Что с тобой, ты плачешь? — удивилась Эстелла, заметив: по щекам Данте побежали ручейки.

      — Нет… да… не знаю, хорошо, что ты пришла. Я думал, ты про меня забыла.

      — Нет, не забыла.

      Подойдя ближе, Эстелла смахнула с лица Данте прозрачные слёзы.

      — Не плачь. Зачем ты плачешь? Ты же мальчик.

      Данте совсем обалдел от этих прикосновений, так мало испытал он в жизни ласки. А Эстелла смело взяла его за руку.

      — Идём гулять.

      — Идём…

      И они пошли вдоль берега. Данте освещал путь пальцами, а Янгус летела следом, и только шелест крыльев выдавал её присутствие. Безмерно, невероятно счастливый Данте рассказал подруге о встрече с Янгус, Гаспаром, Клементе и Каролиной, но умолчал о злоключениях в подвале, сочтя — это не для девичьих ушей. Да и признаваться Эстелле, что он жутко боится крыс, не хотелось. А она слушала заворожённо, будто диковинную сказку, в свою очередь, поведав, как сидела взаперти. Но обижало и раздражало её не само наказание, а злорадные насмешки Мисолины.

      — А хочешь я её напугаю? — спросил Данте.

      — Как?

      — Магией. Я такое устрою, она заикой станет!

      — А давай! — вскинула голову Эстелла. — Терпеть эту дуру не могу, она хуже таракана. Но надо придумать, как вас столкнуть.

      Дети смеялись, обсуждая планы мести, — и в этом нашли общее.

      — Ты не замёрзла? А то вид у тебя… — в потёмках яркие глаза Данте сияли, как маяки.

      — Да, есть немного, — кивнула Эстелла. — Я не додумалась одеться теплее.

      Сняв пала, Данте набросил его девочке на плечи.

      — Лучше?

      — Ага, спасибо. А как же ты?

      — Я закалённый! — подчеркнул он горделиво. — Привык к любой погоде.

      Эстелла мгновенно согрелась, но была разочарована — Данте мог бы и обнять её. Ах, как неприлично думать об этом! Начиталась любовных романов и ведёт себя отвратительно: сбежала из дома ночью и гуляет с мальчиком, держа его за руку и мечтая об объятиях. Данте за одно мгновение стал ей родным; она слышала в его фразах свои мысли. Но мама голову ей открутит! Роксана берегла дочерей для высокородных женихов. Она бы ужаснулась, поняв, что девочки способны выбрать себе мужа без богатств и титулов. И если бы могла, закутала бы их в мешковину и посадила на цепь.

      — Данте, я устала. Давай сядем, — призналась Эстелла, в очередной раз споткнувшись о корягу.

Глава 9. Дети аристократии

      Эстелла любовалась в зеркало, усиленно пыжась, дабы не засмеяться, пока Либертад садовыми ножницами вырезала на её юбке дыры. Волосы девочки были начёсаны и уложены в косматый пучок, центр которого украшал искусственный бант-паук. В кресле, изнывая от хохота, корчилась Сантана.

      — Надо бы мушку [1] прилепить, — задумчиво сказала Эстелла. — Либертад, приделай мне мушку!

      Та подняла брови.

      — Мушки вышли из моды, сеньорита. Их теперича носят одни актриски и… недостойные женщины. Да и раньше лепили, чтоб скрыть прыщи да бородавки.

      — Тогда рисовую пудру, — подсказала Сантана.

      — Ага, чтобы эти самые прыщи да бородавки и повылазили, — скривилась Либертад. — Волосы нынче уже не пудрят. А кожа благородной сеньориты должна быть, как белый шёлк. Беречь её надобно ото всяких пудр, румян да солнца, а то будете сморщенная, как сеньора Хорхелина или чёрная, как я. Все кавалеры разбегутся и замуж не выйдете.

      — Я выйду замуж только по любви. Или не выйду вообще! — выпалила Эстелла.

      — А в этом вы правы, сеньорита, — одобрила Либертад, поднимаясь с колен. — Выйти замуж за нелюбимого — тяжкая доля, уж лучше в девках сидеть. Сеньорита Сантана, ваша очередь портить платье, — Либертад пригласительно щёлкнула ножницами.

      Но та отмахнулась.

      — Ну нет, я только сапоги и шляпу надену, а то тётушка Амарилис меня убьёт, — она выудила из-за кресла сапоги со шпорами, мужские и слегка потрёпанные жизнью, и натянула их поверх атласных туфелек, а на голову нахлобучила шляпу, на которой высилось чучело кошки, огненно-рыжей.

      — Ой, фу! — поморщилась Эстелла. — Какой ужас! Эта кошка выглядит как настоящая!

      — Она и есть настоящая, — в ответ на слова подруги Эстелла рот разинула. А Либертад уже цепляла к её искромсанной юбке бубенчики и колокольчики, подобные тем, что вешают козам и коровам на шею. — Эту шляпку дядя Норберто привёз из Испании в подарок для тёти Амарилис. А она выкинула её с криком, что не хочет умирать, как графиня де Фьабле. Я и забрала её себе. Это же писк моды!

      — Ой, выкиньте эту гадость, сеньорита! — вмешалась Либертад. Эстелла уже хлопала мокрыми от слёз глазами, жалея несчастную кошку. — Ваша тётушка дело говорит. Эти чучела к праотцам всех отправляют. Вот и старая графиня де Фьабле потому и померла. Служанка ихняя уж всем разболтала. Только одни говорят, будто бы старуха сама мышьяку наелась, а дохтор из столицы уверил, что она им надышалась. Зятёк её, нет чтоб людей лечить, чучела эти делает прям в доме. Развлечение у него такое. А графиня их то на шляпку, то на стену, то на комод. Вот и допрыгалась. Аптекарь рассказывал, что чучела эти мышьяком набивают, чтоб они не портились годами. И помирают многие от такой красоты.

      — Красоты?! — возмущению Эстеллы предела не было, у неё аж лицо перекосило. — Это уродство и жестокость! Мне не жалко этих модниц, раз им нравится носить трупы на головах. Очень жаль, что этот доктор по чучелам сам не умер. Я бы никогда такое не надела! Сантана, сними немедленно! Если Данте увидит, он открутит тебе голову вместе с этой шляпкой! — сорвав убор с подруги, Эстелла швырнула его на пол.

      — Кто такой Данте? — поведение Эстеллы немного Сантану обескуражило.

      — Это мальчик, о котором я тебе рассказывала. Я сегодня пригласила его в гости. Он обещал помочь мне отомстить Мисолине. Но он любитель животных, лучше его не злить их чучелами. А эту бедную кошку надо похоронить.

      — Эка, как ты заговорила! Значит, этот Данте тебе нравится, — сделала вывод Сантана.

      — Он хороший, умный, красивый и не выпендривается. Он много рассказывает интересного. Для меня его жизнь, как другой мир, свободный и прекрасный дух сельвы, — мечтательно опустила ресницы Эстелла.

      — Мне этого не понять. Я не люблю природу и боюсь животных. А тётушка Амарилис говорит, что нельзя общаться с людьми низкого происхождения. Они не нашего круга.

      — Мама тоже это говорит. А мне плевать, что Данте не нашего круга, — Эстелла упёрла кулаки в бока. — Я всё равно буду с ним дружить. Или, по-твоему, надо общаться только с поклонниками Мисолины? Фу.

      — По мне так мальчишки все одинаковые, глупые и невоспитанные индюки. К тому же страшные!

      Эстелла промолчала, мнение подруги не разделяя. Данте красивый и необыкновенный. Но Сантана с ним незнакома, вот и думает, что он похож на отпрысков местной аристократии. Но Данте другой. И точка. Вздёрнув нос, Эстелла улыбнулась своему отражению в зеркале, длинном и занимающим часть стены. Никто не убедит её, что Данте плохой. Она чувствует его, как себя саму.

Глава 10. Уходи с ветром

      Данте и Эстелла шли по тропинке, держась за руки; ноги утопали в густой зелени травы. Лёгкий бриз хулиганил, то играя волосами, то затихая, дабы через мгновение налететь с новой силой.

      — Здорово мы Мисолине отомстили, — сказала Эстелла. — И всё благодаря тебе. Спасибо.

      — Твоя сестра и её дружки отвратительны! — брезгливо скуксился Данте. — Лучше бы мы погуляли, чем сидеть в дурной компании.

      — Мы и погуляем сейчас. Подумаешь, чуток поиздевались над Мисолиной, — ухмыльнулась Эстелла. — Ей полезно, а то она много выпендривается, считает себя главной. Сантана скажет бабушке, что я ушла с тобой, а родителей дома нет. Мы можем гулять хоть до утра.

      — Здорово! Я хотел покатать тебя на лошади. Помнишь?

      — Ага. Сейчас?

      — Ну да. Пока не стемнело.

      Данте громко свистнул. Раздался стук копыт, и Персик бесхитростно ткнулся мордой ему в плечо.

      — Какой красивый! — Эстелла смело погладила коня по золотистой гриве. — Это твой?

      — Не совсем. Это лошадь тех гаучо, помнишь, я рассказывал, что они хотят взять меня к себе?

      — Да.

      — А мой Ветер в «Ла Пиранье». Я так скучаю по нему! Надо его забрать. Но это потом. Ты умеешь сидеть на лошади?

      — Сидеть умею, а ездить не очень, — потупилась девочка.

      Данте одним махом запрыгнул в седло.

      — Садись сзади и держись за меня крепко.

      С некоторыми сложностями Эстелла полезла на Персика.

      — Не-ет! — остановил Данте её попытку усесться, свесив ноги на один бок лошади. — Ты так упадёшь. Это не дамское седло! Садись по-мужски.

      Задавив приступ смущения (воспитание часто проявлялось в ненужный момент), Эстелла перекинула ногу через коня и обняла Данте за талию. Мальчик был худенький, чуть ли не тоньше самой Эстеллы, и руки девочки обхватили его целиком.

      — Готова?

      — Ага.

      Данте пустил лошадь рысью. Вспомнив о смерти папы, Эстелла зажмурилась, цепляясь за мальчика сильнее.

      — Когда я велел держаться крепко, я не имел ввиду, что настолько. Ты мне кости сломаешь! — раздался весёлый голос.

      — Прости, — ослабила хватку Эстелла.

      Долго скакали они по бескрайним пампасам. Иногда Данте пускал Персика шагом, и Эстелла глазела на деревянные домики вдали, слушала мычание коров и быков, хрюканье поросят. Иногда они неслись так быстро, что кусты и деревья отплясывали ригодон. Волосы Данте развевались на ветру флагом, ложась Эстелле на лицо. Но ей было приятно. Носик её уловил аромат мяты — дух вольной жизни и свободы, которой она тайно завидовала.

      Когда тьма хозяйкой вошла в город, Данте спешился, опустив на землю и Эстеллу. Они расположились в траве у раскидистого грушевого дерева. Притащив хворост, Данте разжёг костёр. Срывая сочные груши, дети нанизывали их на палочки и запекали над огнём. Ничего вкуснее Эстелла в жизни не ела.

      — Нравится?

      — Ага. Но я вся перепачкалась соком.

      Девочка вытерла лицо и руки кружевным платком и застыла, поймав взгляд Данте. Он смотрел на неё, как смотрит коллекционер на драгоценность, оценивая её красоту, — заворожённо, затаив дыхание. Глаза, дивно-синие, вбуравились в чёрные глаза девочки. Она тонула в них, не желая, чтобы её спасали. И понимала — дороже этого мальчика нет никого для неё. Данте опомнился первым — щёки его зарделись и он отвернулся, вперившись в горизонт. Адское пламя заката разгоралось всё ярче, но мало-помалу бледнело, растворяясь на фоне чернильных небес и уступая место звёздам.

      — Боже, как красиво! — выдохнула Эстелла.

      Данте лёг на спину, подложив руки под голову. Эстелла колебалась, продолжая сидеть, хотя сердечко её жаждало взять пример с друга. Разум твердил: она ведёт себя гадко, валяясь в траве с мальчиком. Она же приличная сеньорита, а не какая-нибудь негритянка!

      — Ты чего такая? — спросил Данте, приподнимаясь на локтях.

Глава 11. Волшебный перстень

      Как не норовила Мисолина испортить Эстелле дни без родительского контроля, у неё не вышло. Дядя Эстебан отмахнулся, рекомендовав ей держать злость при себе. А бабушке было не до девочек. Весь Ферре де Кастильо обсуждал похороны графини де Фьабле, куда не явилась Беренисе, её дочь. Вместо отпевания и похорон она, от лица Комитета Нравственности, отправилась к Ратуше — выступать против заморозки проекта по переносу района Богемы. Арсиеро, на которого надавил центральный Совет Кабильдо во главе с рехидором, пошёл в попятную из-за народных бунтов, что организовали жители Нижнего города. Они подожгли все постройки на месте срубленного леса и заслали делегатов в Буэнос-Айрес к епископу. Тот оказался яростным защитником флоры и фауны и возмутился не столько аморальности проекта, сколько вырубке лесополосы.

      Епископ и настучал рехидору, от которого Арсиеро пришло официальное требование: вырубку леса заморозить. Обитатели района Богемы ликовали — они не желали переселяться, боясь утери клиентуры. Кроме Дома Терпимости, что смущал поборниц морали, в этом районе находились и рестораны, кабаре, казино и кафешантаны, где богачи ежедневно теряли целое состояние, обеспечивая безбедное существование хозяев заведений.

      Падре Эберардо, к которому и прибежал весь Комитет Нравственности, только руками развёл — он обычный приходской священник, влияния на епископа и рехидора не имеет. А Арсиеро и Роксана под шумок уехали в столицу. И вовремя — высоконравственные дамы решили устроить акцию протеста. Но, вот незадача, совпало мероприятие с похоронами матери их второй председательницы. И Беренисе не явилась ни в церковь, ни на кладбище.

      Отправив своего сына Диего обедать к Мисолине, она вооружилась транспарантами и крестами и вместе с кучкой богомолок (в основном представительницами мещанского сословия) устроила цирк у Ратуши, который к вечеру разогнали жандармы. Доктор Эухенио Дельгадо, муж Беренисе, вынужден был один принимать соболезнования о кончине тёщи и следить за отпеванием. Ему помогала возмущённая поступком подруги Амарилис, а также вездесущая Берта. За любопытство она и поплатилась — прямо в церкви разругалась с Амарилис, хладнокровно заявившей, что они обойдутся без помощи вдовы тирана и убийцы Алсидеса Альтанеро.

      Берта ушла, не дожидаясь начала похорон, и дома обшарила малый кабинет, ранее принадлежавший её мужу. Через пару дней раскопки она прекратила, заперев кабинет на ключ и наложив вето на его посещение членами семьи. А нынче ходила мрачнее тучи. И долгожданный приход мсье Шарля Бюнуа — парфюмера и владельца лавки «Ароматы для изысканных натур» — её не радовал.

      Хотя все ожидали увидеть элегантного сеньора с горкой вкуснопахнущих скляночек, в полдень явился маленький рыжий толстячок с корзинами трав и цветов, благоухающих так, что Мисолина сбежала в сад — подальше от вони.

      Разложив этот сад-огород у Эстеллы в комнате, мсье Шарль попросил колготящихся рядом бабушку и Либертад выйти вон и не мешать. Те, недовольно пыхтя, спальню покинули.

      Начал мсье Шарль с простого — вынимая из корзин разные цветы, травы и фрукты, стал пихать их Эстелле в нос. Она перенюхала всё, даже полынь, табак и перец. И многое ей понравилось. Зато приторно-медовые ароматы, в частности шоколад и лилии, она отсекла моментально.

      После двух часов мучений, прерывавшихся понюшками кофейных зёрен (чтобы освежить обоняние), Эстелла выбрала несколько растений: розу, гиацинт, фиалку, нарцисс, орхидею, вишню, эвкалипт и мяту. Мсье Шарль выглядел сосредоточенно-напряжённым. Усадив девочку за стол, он начал второй этап — разложил бумажные карточки всех цветов радуги, велев отобрать наиболее близкий и наиболее далекий от её характера цвет. Эстелла категорически отбросила всю жёлто-коричневую гамму, а также фиолетовый, розовый и все пастельные тона. Остановила выбор на красном, белом, зелёном, чёрном и синем.

      — Надо выбрать один цвет, сеньорита, — пресёк мсье Шарль её рвение.

      — А я не могу, они все мне нравятся, — жалобно вздохнула Эстелла.

      — Попробуйте мысленно сформулировать, чем привлекает вас каждый цвет. И оставьте близкий вам, без привязки к людям и событиям. Цвет, который вы назвали бы частью своей личности, своей души. Подумайте, я вас не тороплю, — он ушёл вглубь комнаты и, сев в кресло, взялся черкать в свитке, быстро-быстро — перо так и летало над бумагой.

      А Эстелла задумалась. Синий, насыщенный, глубокий, холодный — драгоценный сапфир. Он напоминал глаза Данте. И зелёный — высокая трава, где утопали их с Данте ноги, символ свободы. Чёрный — элегантно-строгий и такой разный, от цвета вороньего крыла до дымчатого чёрного жемчуга и мрачно-тусклой вуали на лице безутешной вдовы. Белый — перья лебедя, убор юной невесты. Но красный… красный манил сильнее. Цвет крови и страсти. Мятежный и пылкий, от огненно-алого пламени заката до чувственного рубина — любимого камня Эстеллы. Потрясающий цвет!

      — Я выбрала, — отодвинув ненужные карточки, Эстелла указала на красную.

ЧАСТЬ III. А в сердце живёт любовь. Глава 1. Кружева и жемчужины

      Год 1795.
      Волны белоснежных алансонских кружев, переливающегося шёлка шине [1] и серебряной парчи струились по полу, занимая внушительную часть спальни — комнаты со стенами, обитыми нежно-розовым жаккардом [2].

      Фарфоровое изваяние — дивной красоты невеста. Небольшую округлую грудь её подчёркивало глубокое декольте. Талию стягивали пластинки китового уса и, казалось, её обладательница не дышит. Тонкие руки закрывали митенки — чистейший ажур, а тёмные локоны были забраны в пучок, куда прикреплялся шлейф-фата, отделанный жемчугом и длиною уходящий в бесконечность.

      — О! — восклицала Урсула через каждую минуту. Вот уже час, как она, ползая по полу, колдовала над платьем. — Сеньорита Эстелла, вы красавица!

      — Угу…

      — Да вот не пойму я, чего ж вы такая грустная? У вас же свадьба как-никак, а не похороны!

      — Угу…

      Пожав плечами, Урсула замолкла, а лицо Эстеллы не выражало эмоций. Чёрные омуты глаз — бездны мрака. В них — печать обречённой покорности. Детская округлость щёк уступила место хрупкой худощавости. Лицо восемнадцатилетней невесты заострилось, и кожа выглядела полупрозрачной.

      В комнату ввалилась Берта — сильно располневшая, одетая в атласное золотое платье, она напоминала подушку в праздничной наволочке. В руках женщина держала коробочку красного бархата.

      — Ах, какое великолепное зрелище! Здравствуй, дорогая, ты восхитительна!

      — Ну вот, готово! — закончив расправлять платье, Урсула встала с колен. — Ох, и умучилась я с вами! Но вы божественны, сеньорита! У вас самое роскошное подвенечное платье во всём вице-королевстве!

      — Великий день сегодня! — слёзно вздохнула Берта. — И не думала я, что с этой адской жизнью доживу до свадьбы моей дорогой Эстельиты. А я тебе ведь принесла подарочек, — Берта открыла коробочку. Внутри — брошь, фиалка из аметистов.

      — Это фамильная драгоценность, — объяснила она. — Передается по женской линии первой невесте в семье. Её носила ещё моя прапрабабушка.

      Она подошла, дабы приколоть брошь к усыпанному жемчугом корсажу невесты. Но Эстелла отвернулась.

      — Не стоит, бабушка.

      — Как это «не стоит»? Вещица эта счастье приносит. Когда я замуж выходила за моего дорогого Алсидеса, я надевала эту брошь, и мой брак был счастливым. И маменька моя тоже надевала эту брошь на свадьбу и была счастлива в браке с отцом. Эта вещь — символ любви. В день моей свадебки я парила в облаках! — Берта мечтательно прикрыла глаза.

      — Бабушка, не настаивайте, я не надену, — заупрямилась Эстелла. — Подарите эту штуку Мисолине в день её свадьбы.

      Берта надула губы, как маленький обиженный пекинес.

      — О, я понимаю, ты волнуешься, дорогая. Любая невеста трепещет перед венчанием. Это естественно.

      — Нет, бабушка, вы ошибаетесь. Мои волнения давно умерли и похоронены. Я мертва и ничего не чувствую.

      — Чего это ты мелешь, девочка? Вот уж вздор! — в сердцах Берта постучала коробочкой о ладонь. — Тебе годков-то всего восемнадцать, а ты брюзжишь, как старуха.

      — Восемнадцать, тридцать или восемьдесят лет — не важно. Для меня всё в прошлом, — повела обнажённым плечиком Эстелла. — Когда я была маленькой, я услышала от мамы слова, что после венчания с папой, её жизнь закончилась. Я любила папу и не понимала, почему мама так говорит, но сейчас поняла. Мне восемнадцать, и моя жизнь закончена. Теперь я знаю, как страдала мама, не испытав настоящей любви. А я испытала, и это гораздо, гораздо хуже, — всю эту тираду Эстелла произнесла, храня каменное выражение на лице.

      — Зря вы так, — Урсула складывала разбросанные шпильки в коробочку. — Какая могёт быть любовь, ежели вы — сеньорита благородных кровей? Вы должны выполнять свой долг, хранить честь да репутацию, а не мечтать о глупостях. Вам, считай, повезло. Жених достался отменный: молодой, симпатичный, с хорошей репутацией да с деньгами. И человек неплохой. Иным не везёт так. Некоторых вон отдают за старых да похотливых уродов, из которых песок сыпется, а они всё женятся да женятся. А вы ещё жалуетесь. Прям как ваша матушка. Та всегда всем недовольна. Чего бы не происходило, она найдёт к чему придраться.

      — Маурисио — замечательный человек, дорогая, — подтвердила Берта. — А ты им пренебрегаешь. Всё это приворотное колдовство натворило, страшная вещь. Но я пойду к знахарке, пускай травок мне даст всяческих. Буду поить тебя ими, чтобы приворот, который на тебя наслали, прекратил своё действие.

      — Я ненавижу Маурисио! — выплюнула Эстелла, дрожа от ярости и бессилия, — бабушка опять за своё. — И плевала я на его добродетели! Не надо мне говорить, что любовь не важна, или что она придёт со временем. Это ложь! Я уже испытала любовь. Любовь настоящую, ту, которую вы считаете приворотом. Хотя вы говорили, что вышли замуж за дедушку по любви. Выходит, вы сами себе лжёте.

      — Бедная моя внучка совсем невменяема. Вот что значит связаться с колдуном! — покачала головой Берта.

      А Урсула хмыкнула.

      — Знаете, сеньорита, любовь приходит да уходит, а надёжность остаётся на века. Не надобно гнаться за любовью, от ней нет проку, беды только. Поглядите на Либертад. Гонит от себя всех, подходящих ей по статусу женихов, дурёха. Принца ей подавай! Это потому что сирота она и наставить её на путь истинный некому. Давно бы уж вышла замуж, родила детишек, так нет — сидит в девках. А всё потому что приспичило ей. Любовь у ней, видите ли. А эту любовь можно ещё с полсотни лет прождать да так и не дождаться. Вот и вы туда же.

Глава 2. Зелье Времени

      Эстелла совершала заранее отрепетированные действия, будучи близка к истерике. Падре Антонио, что сменил умершего падре Эберардо, — мужчина с длинными седыми волосами, приветствуя молодых и гостей, цитировал выдержки из Библии. Эстелла не слушала. Украдкой нащупав медальон в перчатке, она тихонько сжала его. Фата закрывала её лицо — счастье, ибо из глаз лились ручьи. А в ушах набатом звучало имя Данте. Не мила ей жизнь без него. Она помнит его запах, голос, и кожа её помнит его ласки. Она потеряла Данте навсегда, и это не исправить. А сердце горит, горит адски.

      Эстелла не могла видеть людей, ей были омерзительны все: и мать, и бабушка, и отчим, и сестра… И у Мисолины через четырнадцать дней свадьба. Жениха она видела лишь раз и (как подозревала Эстелла) неровно дышала к Маурисио. А он в упор её не замечал. Раньше Эстелла позлорадствовала бы, но теперь её смертельно раненное сердце кровоточило. Роксана же доказывала: удачный брак — её долг, как представительницы древнего рода. Но Эстелла не понимала, о каком долге идёт речь и почему её используют, как товар. Ей было наплевать на родословные и титулы, она мечтала выйти замуж по любви, как бабушка. Но в недавнем инциденте Берта поддержала врагов. И Эстелла осталась одна. Её мир, полный надежд, чудес и сказок, рухнул. Она думала, что умрёт, не выживет, не переживёт. Жива и дышит — это невероятно.

      — Существуют ли причины, которые могут воспрепятствовать этому браку? Если кто-то знает о них, пусть скажет сейчас или молчит всю жизнь, — низкий голос падре Антонио давил на уши. Ответа не последовало. — В таком случае, как велит Господь наш, я спрашиваю жениха, спрашиваю и невесту: пришли ли вы в лоно церкви по своей воле и по своей ли воле хотите заключить брак?

      — Да! — бойко отозвался Маурисио.

      Эстелла усмехнулась. По своей воле?! И они смеют об этом спрашивать? Вежливые убийцы, что, улыбаясь в лицо, вонзают нож в спину. И падре Антонио — в первую очередь.

      — Да, — сказала невеста глухо.

      — Будете ли вы любить и уважать друг друга до самой смерти?

      — Да, падре, — Маурисио бросил на Эстеллу нежный взгляд, хоть и не видел её лица за ажурной тканью фаты.

      — Да… — эхом повторила Эстелла.

      Как она может его любить? Ведь он ей чужой! И как бы добр и ласков не был Маурисио, он обернётся в зверя, узнав — она не девственница.

      Но Эстеллу озарила идея: до брачной ночи можно не доводить. Всего-то после бала надо проглотить крысиный яд. Она умрёт и не будет больше страдать. Эти чудовищные мысли стряхнули с невесты оцепенение. А падре Антонио велел жениху приступать к клятве.

      — Я, Маурисио Хоакин Рейес Прието, беру вас, Эстелла Селесте Гальярдо де Агилар, в законные жёны и пред ликом Господа и католической церкви клянусь быть с вами в печали и радости, в богатстве и бедности, во здравии и болезни; любить и уважать вас, быть верным и справедливым мужем и хорошим отцом для наших детей, пока смерть не разлучит нас, — с волнением сказал Маурисио.

      — Я, Эстелла Селесте Гальярдо де Агилар беру вас, Маурисио Хоакин Рейес Прието, в законные мужья и пред ликом Господа и католической церкви клянусь быть с вами в печали и радости, в богатстве и бедности, во здравии и болезни; любить и уважать вас, быть верной и справедливой женой и хорошей матерью для наших детей, пока смерть не разлучит нас, — выдавила Эстелла жёстко, как отрезала.

      Один из трёх свидетелей Маурисио поднёс кольца. Стянув левую перчатку, Эстелла ощутила неприязнь к жениху, лишь он коснулся её. Она взяла кольцо с перламутровой подушечки, дрожа так, что укололась булавкой, страховавшей кольца от падения.

      Эстелла надела кольцо Маурисио, размазав кровь по его руке. Он не заметил, а она подумала: у него некрасивые толстоватые пальцы и шершавая ладонь. И всплыло воспоминание о других пальцах, длинных и тонких, чуть заострённых, которые она целовала, считая самыми красивыми на земле. Давно, как в чужой жизни. И недавно. Три месяца назад.

      — Пусть эти монеты станут символом нашей любви и уберегут от бед, — Маурисио насыпал Эстелле в ладони тринадцать золотых монет.

      — Сохраните монеты на всю жизнь, — сказал падре. — Во имя Отца и Сына, и Святого Духа я объявляю вас мужем и женой. Аминь!

      — Аминь, — выдохнула паства.

      Сдвинув фату, Маурисио поцеловал Эстеллу в лоб холодными, как у статуи, губами. Молодожёны поднялись с колен и подошли к алтарю, дабы возложить цветы. Когда зазвучал орган, новоиспечённые супруги двинулись на выход, увлекая вереницу свидетелей и гостей за собой. Дети несли шлейф, а Эстелла не чувствовала ни рук, ни ног, мечтая остаться одной и тихо умереть.

      У церкви на жениха и невесту полетели цветы и горсти риса. Маурисио принимал поздравления, а Эстелла, прижав к себе траурный букет, глядела в никуда.

      — Поздравляю вас! О, Эстелла, вы обворожительны! — это подошёл дядя Ламберто, вечно галантный.

      Берта, чмокнув внучку, разрыдалась в платочек. Но губы Роксаны были сжаты, а брови сдвинуты. Обнимая дочь, она процедила ей в ухо:

      — Этот мерзкий букет вам дорого обойдётся, маленькая дрянь, — и, приторно улыбаясь, отошла к гостям.

      «Посмотрим, что вы скажете, мамочка, когда найдут моё мёртвое тело» — зло подумала Эстелла. Почему она не имеет права на необычный букет? Захотела чёрный и выбрала. Весь город прекрасно знает, что она выходит за Маурисио не по своей воле.

Глава 3. Разбойники с большой дороги

      Год 1794.
      За пределами Ферре де Кастильо раскинулись леса с хвойными араукариями, высоченными лапачо, насаждениями жаккаранд, сикомор и дынных деревьев. Единственная дорога, по которой экипажи въезжали в город и покидали его, пронизывала сельву. Она виляла и петляла, то сужаясь, то расширяясь, и не было ей ни начала, ни конца.

      Южное солнце, разливая лучи по небу и делясь теплом с землёй, уже стояло над горизонтом, когда появился экипаж. Кучер, сидящий на козлах, подгонял хлыстом двух серых лошадок, насвистывая вульгарную песню о сладкой, как персик, красотке, у которой ноги от ушей.

      Синее платье в полоску, отороченное кружевом, шляпка-капор — милое лицо Эстеллы высовывалось из окна экипажа. Мелькали и мелькали густые заросли, а из чащи выпархивали многоцветные колибри, похожие на гигантских бабочек. Чёрные глаза девушки блестели от счастья: она едет домой!

      Несомненно, Буэнос-Айрес — город красивейший. Чего только стоит Бульвар Аламеда с его с магазинами, чьи витрины тянулись вдоль нескольких улиц; рестораны и кафе, театры и увеселительные заведения; огромная типография, широченные улицы и великолепный дворец вице-короля Николаса де Арредондо. А сколько народу! И днём, и ночью! В Ферре де Кастильо в часы сиесты улицы вымирали, но Буэнос-Айрес кишел народом, а ночью был неузнаваем: тысячи огней, группы бродячих музыкантов, клоунов, танцоров; и художники, рисующие портреты на улице, — всё это заставляло сердце любой провинциалки выпрыгивать из груди. Но насладиться жизнью города за пять лет Эстелла не сумела.

      Уезжая в Байрес, она мечтала поселиться во дворце дяди Ламберто и дедушки Лусиано — о красоте его в Ферре де Кастильо ходили легенды. Но никого из родных Эстелла так и не увидела. Школа имени Святой Терезы — самое престижное учебное заведение для девочек — была обособлена от внешнего мира. Хотя школа считалась светской, там преподавали и богословие. Эстелла почерпнула объёмный, но разрозненный багаж знаний: научилась манерам, этикету, последним веяниям моды; умела вести непринуждённые беседы за чашкой чая и выучила тайный язык веера; могла создать замысловатую причёску без помощи горничной; танцевала легко и грациозно, не наступая на ноги кавалеру; играла на рояле, пеленала детей и даже плела кружево. И не понимала зачем ей это. Миллион раз Эстелла предпочла бы науку ездить верхом, стрелять, лечить животных, разбираться в растениях. Она мечтала стать лекарем. Но, увы, девушкам дорога в эту профессию была заказана. Их удел — дом и материнство. У Эстеллы эта несправедливость вызывала гнев. Почему мужчинам можно всё, а женщина способна (по их мнению) быть только домохозяйкой, женой и матерью? Да она, Эстелла, со своими врождёнными умом и сообразительностью любого за пояс заткнёт!

      В школьной библиотеке найти интересные книги было трудно. За содержанием литературы здесь следили тщательно. Религиозные трактаты, коллекционные редакции Библии и жизнеописания святых и монахов, епископов и священников; книги по кулинарии, шитью, этикету и нудные романы, разрешённые церковью, где герои представали либо одержимыми католиками, либо столь глупыми, что в принципе не могли совершить недозволенного.

      Но лазейка существовала. Раз в месяц у девочек объявлялся выходной. В этот день не было ни молитв, ни уроков, ни слежки унылых сухарей-преподавательниц и директрисы сеньоры Теодоры, которую ученицы прозвали «Сторожевым псом» за её скверный характер и собачий нюх на малейшие отклонения от правил. Девочки выходили в город. Всей гурьбой шли в кафешантаны и трактиры, глазея на витрины и яркие вывески.

      С течением дня они разделялись на кучки: одни гуляли по улицам и бульварам; другие шли в магазины тратить золотые и серебряные монеты, присланные из дома; третьи, как Эстелла, неслись в городскую библиотеку. Они выбирали книги и журналы, записав их на чужое имя в библиотечной карточке, распихивали по сумочкам, прятали под юбки и, по приходу в школу, рассовывали по тайникам.

      И не сказать, что Эстелла скучала. Общительная и смелая девочка мигом нашла себе компанию. Но так, чтобы близко с кем-то подружиться… Доверять секреты, советоваться, делиться переживаниями. За пять лет этого не произошло — такая подруга осталась в Ферре де Кастильо. Эстелла писала Сантане письма, но домой на каникулы не возвращалась. Не простила родных за то, что они сплавили её, как ненужную вещь. Из всей семьи переписывалась Эстелла только с Бертой, дабы узнавать новости.

      В последний год обучения девушка колебалась между желанием вернуться домой и остаться в Байресе — свободомыслящем, без оков и предрассудков. Нет, они существовали и здесь, но из-за величины города никто не сплетничал, не зная Эстеллу в лицо. Разумеется, она тосковала: по бабушке, что жаловалась в письмах на одиночество — постаревшая Гортензия отошла в мир иной; по Либертад, у которой бурно развивался роман с дядей Эстебаном; по Сантане, без неё и поболтать по душам было не с кем; и… Эстелла боялась себе признаться, но в самых смелых фантазиях она видела Данте, помнила о нём, о той детской дружбе. Интересно, какой он сейчас? Сильно ли изменился? Стал ли красивый или не очень?

      В школьные годы Эстелла часто думала о любви. Может, романов начиталась. Но и приятельницы давали ей повод мечтать о запретном. Маленькие девочки выросли, и нынче каждый выход в город заканчивался обсуждением потенциальных женихов. Некоторые, заводя мимолетные романы, рассказывали о них друг другу на ушко.

      Эстелла не участвовала в этих забавах и намеренно ни с кем не знакомилась. Но однажды к ней прилип случайный кавалер. Наглый и симпатичный юноша Аарон сводил Эстеллу в трактир, где она слопала вкуснейший десерт — ванильно-клубничное мороженое. И на целых два дня влюбилась. Однако новая встреча закончилась ужасно — Аарон поцеловал Эстеллу в губы. Девушка блюстительницей морали не была, но её романтические бредни в этот миг подверглись жестокому испытанию. «Первый поцелуй — это волшебно, он запоминается на всю жизнь…» — каждый любовный роман об этом гласил. Нередко Эстелла, ночами глядя в кисейный полог над кроватью, мечтала, как нежно и страстно поцелует её возлюбленный. Мечты разбились вдребезги, когда это произошло в реальности. Приятно? Нет. Омерзительно. Запах табака и виски, исходящий от кавалера, ударил Эстелле в горло. И когда Аарон по-бульдожьи обслюнявил ей часть лица, она сбежала. И прорыдала всю ночь. Как так? Неужели любовные истории из книг — враньё? Почему она не испытала даже крошечного удовольствия? Неужто любви не существует? Но бабушка говорила, что любила дедушку Алсидеса. Наверное, это она, Эстелла, бесчувственный сухарь.

Глава 4. Два сердца

      Не узнать его было нельзя, хотя он изменился. Совсем взрослый. Красивый. Резкие черты стали мягче, но раскосый, бездонный взгляд кота никуда не исчез.

      — Данте, — слова трепетали на губах Эстеллы, и нежный голосок её звенел струнами арфы. — Почему ты не сказал, что это ты? Ведь ты сразу меня узнал, да?

      Он кивнул.

      — Как только заглянул в экипаж.

      — О, боже мой, как я рада тебя видеть!

      — Может, поспорим, кто рад больше? — Данте улыбнулся ласково, чуть застенчиво.

      А Эстеллу бросало то в жар, то в холод. Щёки её покрыл предатель-румянец. Лицо Данте тоже пылало.

      — Я думал, больше никогда тебя не увижу.

      — Я тоже… — всхлипнула Эстелла, глотая солёные капельки, текущие по скулам, губам.

      — Шшш… — Данте провёл пальцем по её щеке, еле-еле касаясь. И закусил губы, не зная, как вести себя.

      С годами он научился общаться с людьми, не шарахаясь от них и не огрызаясь. Девушки-гаучо нравы имели свободные, и если б Данте, за пять лет превратившийся из дикого зверька в таинственного красавца, захотел, он получил бы любую девушку. Но он не хотел. Не дано ему влюбиться. Данте себя в этом убедил, а в сердце жило воспоминание об Эстелле — детская сказка, что никогда не станет явью. И вот она здесь. Красивая и взрослая. Туман стоял перед глазами юноши, грудь вздымалась — огонь сжигал её дотла. Мир перевернулся. Об этой девушке он мечтал, из-за неё не смог никого полюбить — вот и ответ.

      — Хочешь погуляем где-нибудь? Или ты устала с дороги? — выдавил Данте.

      — Я… нет, я не устала. Я ж не пешком шла, а ехала в экипаже. Просто испугалась, когда напали разбойники. Но ты вовремя появился. Давай погуляем. А где?

      — Помнишь наш берег?

      — Да!

      Миновав ворота и мост, Данте и Эстелла отдались во власть стихии города Нижнего. Бродили по сельве, катались на Алмазе и любовались облаками, ели запечённые на костре фрукты и рыбу, болтая без умолку. Эстелла рассказала о Буэнос-Айресе: о величественных домах и широких мостовых, о театрах и библиотеках, об уличных танцорах и музыкантах. Данте слушал, затаив дыхание. Он нигде не был, кроме нижней части Ферре де Кастильо. Подчас, выезжал за городскую черту, перегоняя стада быков и лошадей. Его жизнь текла здесь: полное травли и несчастий детство, более спокойная юность. Не вылезая из седла, он не знал иного. Поэтому рассказы Эстеллы о том, как она заблудилась в огромном столичном магазине, представлялись ему сказкой. В Ферре де Кастильо больших магазинов не было — лишь тесные лавочки.

      Щуря глаза, Данте украдкой разглядывал свою спутницу и не мог надышаться на неё. Они расположились на берегу реки — месте их детских встреч. Сбросив сапоги, Данте подвернул штанины и сунул ноги в тёплую воду. Не долго думая, Эстелла последовала его примеру — ей до зубовного скрежета хотелось свободы и счастья, которых лишило её заточение в школе имени Святой Терезы. Ловя игривое дыхание ветра, она сняла шляпку. Причёски под ней не было — девушка поленилась её делать в дорогу, и тёмные густые локоны, отросшие до талии, хулигански рассыпались по плечам. Распускать волосы на людях считалось верхом неприличия, но Данте вряд ли знал что правильно для аристократки, а что нет.

      Эстелла тайно разглядывала юношу. Каким он стал красавцем! Ясно, что девушки от него млеют. Представив Данте в объятиях другой, Эстелла испытала укол ревности. Но главное — Данте изменился характером, став спокойнее: не дёргался, не шарахался и теперь не напоминал зверька, обозлённого на весь мир. Эстелла порадовалась за него, но была удивлена и озадачена — за время их прогулки Данте ни разу не колдовал.

      Небо — хвост чёрной райской птицы; месяц, похожий на рог буйвола, низко-низко, у края воды — картина из любимых Эстеллой книг, сотканная природой из звёзд и снов.

      — Данте, а почему ты не делаешь ничего магического? Неужели ты больше не можешь колдовать? — спросила Эстелла.

      — Могу, но не хочу, чтобы люди видели.

      — Раньше тебе было всё равно.

      — Потому что все знали об этом, называли меня бесноватым, смеялись и избегали. Мне нечем было защищаться, кроме магии, — нотки грусти услышала Эстелла в тоне Данте. — А там, где я живу сейчас, никто не знает. Лишь Клементе, мой брат. Я научился делать обыденные вещи без магии, не растрачивать её и не демонстрировать всем.

      — Ну и зря. Ты же колдун! И магия — прекрасна. Это твой дар, а ты хочешь от него избавиться.

      — Только ты так думаешь, — Данте крутил травинку меж пальцев. — Потому что ты смелая. Ты не побоялась со мной дружить, зная, что я ненормальный. А люди боятся. Я тоже раньше думал, что это дар, который отличает меня от других. Но сейчас я думаю, магия — моё проклятие. А я устал прятаться. Тебе этого не понять. У тебя есть семья. А я обрёл её недавно и не хочу терять. Ты не знаешь, что есть одиночество.

      — Это неправда! — запротестовала Эстелла. — Да, я родилась в доме, где много людей, но я там чужая. Мама никогда меня не любила, а папа умер рано. И они отправили меня в школу, избавились, как от ненужной вещи, — сказала она с обидой. — Я пять лет жила в другом городе, и никто меня не навещал. Только бабушка писала письма. И по-твоему я не одинока?

Глава 5. Возвращение домой

      Всю дорогу Эстелла бежала, точно гналась за ней стая шакалов. Её распирало от противоречий. С одной стороны — стыд и страх, потому что позволила Данте многое, но с другой стороны… Когда он целовал ей руку, от удовольствия она чуть сознание не потеряла. И повела себя как идиотка, сбежав и не договорившись о новой встрече. Они так удачно столкнулись и опять могут разминуться, ведь Данте живёт в поселении гаучо. Эстелла смутно представляла, на что похожа его жизнь, но, видимо, она очень романтична. Лошади, быки, овечки, красавцы, вооружённые лассо, болеадорас [1] и кинжалами, и Данте среди них, прекрасный и свободный, гарцующий на быстроногом Алмазе.

      Затолкав растрёпанные волосы под шляпку, Эстелла отворила калитку. Парадная дверь была открыта. Кучер Альфредо — небольшой и лысоватый мулат (с ним в прошлом году обвенчалась Урсула) — затаскивал в дом многочисленные сундуки и картонки — багаж Эстеллы.

      — Добрый вечер, сеньорита, — сказал он радостно. — Как же вы изменились-то, совсем ужо взрослая стали и такая красавица. Коды вы уезжали-то, были во-от такой малышкой. Страх, как время-то летит!

      — Здравствуй, Альфредо. Я рада тебя видеть! — миновав кучера, Эстелла зашла в дом.

      В гостиной было пусто, но из-за лестницы звучал шёпот. Разговор. Нет, спор. На цыпочках Эстелла подкралась ближе и навострила ушки:

      — Ты чего творишь? Я, как экономка, требую, чтобы ты вела себя прилично! — вещал голос Урсулы.

      — Урсула, ты мне не мать да и не сестра, не читай мне нотации! — плаксиво отозвалась Либертад.

      — Ты ж ведёшь себя, как публичная девка. Где ж это такое видано — соблазнять своего хозяина! Вот стыдобища! Он, между прочим, женат. Ты забыла своё место! Забыла, что мы, чёрные, созданы белым господам служить, а ты хочешь быть им равной! А ежели б вас застукала не я, а сеньора Хорхелина или сеньора Роксана? Ты хоть понимаешь чего было бы? Ты ведь спишь с чужим мужем!

      — Она старая и страшная, и он любит меня! Ты ведь вышла замуж за кого хотела, Урсула, так что не лезь в мою жизнь!

      — Я вышла замуж за человека, равного мне по статусу. А ты лезешь к хозяину!

      — Я к нему не лезу! Мы любим друг друга. А эта обезьяна, его жена, когда-нибудь помрёт, вечно никто не живёт. Все помирают.

      — Ты совсем с ума спятила! Да, сеньора Хорхелина не подарок, но желать ей смерти…

      — А я желаю! Желаю! — прошипела Либертад не своим голосом. — Ежели б могла, я бы её убила сама. Насыпала бы ей мышьяку в еду, но я не могу, у меня духу не хватит. Но когда-нибудь она помрёт. О, я дождусь этого момента, пускай и придётся ждать долго!

      — Грешно так говорить, Бог тебя накажет! Ты ж в ад попадёшь!

      — Плевать мне на эти страшилки, верь в них сама, Урсула! Ты говоришь о цвете кожи, но ты забыла наши корни и нашу веру, молишься на кресты да иконы. А я не отрекалась от наших богов из страха перед хозяевами, поэтому мне наплевать на церковников. И я борюсь за своё счастье. Я люблю Эстебана, а он любит меня, ясно?

      — Сеньора Эстебана.

      — Для меня он не сеньор. Для меня он мой муж.

      — Любовник.

      — Нет, муж.

      — Вместо того, чтоб чушь городить, лучше бы подумала о себе. Вышла б замуж, родила бы детишек давным-давно. Тебе двадцать семь! Ты ж самая настоящая старуха, ежели не поторопишься, так и останешься несчастной да одинокой!

      — Я не старуха! Ты сама-то во сколько лет вышла замуж, Урсула? Так что отстань от меня, не вмешивайся! — Либертад всхлипнула. — Я так больше не могу. Я его люблю, а эта тварь, его жена… И когда же она сдохнет? Я её ненавижу, ненавижу!

      — Прекрати так говорить, — голос Урсулы смягчился. — Ты сама себя изводишь. Было б лучше, если бы ты порвала с ним и забыла его.

      — Я не могу забыть. Ничего ты не понимаешь, Урсула. Ты чёрствая!

      Когда Эстелле надоело шпионить, она зацокала каблуками. Либертад и Урсула выглянули из-под лестницы.

      — Ой, сеньорита Эстелла, это вы? — воскликнула Либертад, утирая слёзы передником. — Вы вернулись!

      — Привет, Либертад, привет, Урсула! Как же я рада вас видеть! — неописуемое, детское ликование ощущала Эстелла. Она дома! — Почему ты плачешь, Либертад?

Глава 6. Фламинго, дом наслаждений

     Скандальная улица Баррьо де Грана, которой заканчивался район Богемы с его ресторанами, кафешантанами и казино — противоположная от реки окраина Верхнего города. За ней — густой лес да болотистые озёра. А глубже, в самой чаще, — другой мир, тихий и далёкий от суеты монастырь Пресвятой Девы Лухан. Аббатиса [1] его, матушка Грасиэла, славилась не только добротой и благочестием, но и загадочным прошлым — кто она и откуда, не знали даже сплетницы из Комитета Нравственности.

      Когда два юных всадника прибыли в Баррьо де Грана, город накрыл сумрак. Развешанные всюду лампады бросали на мостовую багряные отблески. В светящихся пурпуром окнах, точно манекены в витринах — полуобнаженные проститутки. Одни стояли на подоконниках, другие сидели, свесив ноги, закрытые ажурными чулками, на улицу.

      Мостовая была запружена экипажами. Ярко накрашенные и безвкусно одетые женщины слонялись по округе. Они курили трубки и сигары, заглядывая мужчинам в лица; они подмигивали, манили пальцами и свистели потенциальным клиентам вслед.

      На наличие этого района в Ферре де Кастильо закрывали глаза все. Даже пресловутый Комитет Нравственности нынче воспринимал проституцию и азартные игры лояльно — хитрый падре Антонио, любитель выслуживаться перед епископом, убедил их: такие места, существуя для развлечения молодых и пожилых мужчин, сохраняют институт семьи, оберегают от прелюбодеяний и растления порядочных девушек.

      Данте и Клементе спешились у двухэтажного здания, где у входа цвело мандариновое дерево, а на крыше высилось сооружение — розовый фламинго, прикреплённый ногами к вывеске: «Фламинго — дом наслаждений».

      Едва Данте поставил Алмаза под навес, как его дёрнули за рукав. И перед ним выросла женщина с размалёванными красной краской скулами. Ноги её прикрывала укороченная кисейная юбка, из-под которой выглядывали белые панталончики.

      — Пойдём со мной, красавчик, — вкрадчиво прошелестела она, выпячивая грудь и хватая юношу под локоть.

      — Нет! — Данте вырвался из цепких рук. Он не планировал оставаться в борделе надолго.

      Отворив тяжёлую дверь, они с Клемом вошли в Дом Терпимости. В носы ударил запах табака и алкоголя. Музыка, взрывы смеха, холл, заставленный скамейками и фонтанами со статуями — обнажёнными амурами.

      Нарочито яркая, вульгарная обстановка центральной залы Данте всегда раздражала. Обитые огненно-красным плюшем стены украшали картины с изображением голых женщин и любовных утех. Пол застилал ковёр цвета сёмги. По периметру залы были расставлены бархатные пуфы, канапе, диваны, кресла с позолоченными ножками и подлокотниками. Громадная люстра с множеством свечей висела под потолком. Крупная черноволосая женщина, играя на рояле, пела песенку о легкомысленной кокотке, что соблазнила молодого офицера.

      Неподалёку, на круглом пуфе возлежал старик. Его расшитый серебром жилет трещал по швам и расходился на брюхе, являя взорам белую сорочку. Рядом с ним — две девицы в откровенных платьях и чулках. Одна, держа старика под руку, щекотала ему живот. Вторая обнимала за шею и подносила к его губам бокал с вином.

      Хозяйка заведения мисс Нэлл (настоящее её имя никто не знал, да и она сама запамятовала) — жилистая дамочка в фиолетовом платье, изображая чопорную англичанку, беседовала с господином в шляпе. Мужчины, сидя за карточным столом, резались в вист, выпивали, горланили, нецензурно выражались, спорили о чём-то. Девица в корсете и цветастых панталончиках разливала виски по стаканам.

      Наверх вела широкая лестница. То и дело по ней спускались и поднимались ночные бабочки всех мастей и их клиенты: старые и состоятельные, молодые и дерзкие, и совсем, совсем мальчики, незрелые и неопытные.

      Стоял такой смрад, что у Данте глаза заслезились. Настроения не было, поэтому он уволок Клементе к дальнему столику. Приятели заказали выпивку, жаркое и десерт, но их мигом окружили проститутки, жаждущие ночи любви. На колени к Данте вспорхнула Коко — девица с неестественно-рыжими волосами, симпатичная и (по мнению Данте) жутко тупая. Коко цепляла пальцами волосы юноши, обнимала его и целовала в подбородок. Клема же обхаживала смуглая брюнетка, разодетая в голубые кружева.

      За соседнем столом восседала курносая проститутка. Склонив голову, она гляделась в зеркало. Изображала, что любуется собой, но, направляя зеркало на Данте и Клементе, девица разглядывала их.

      «Хоть бы она подошла к Клему и увела его наверх», — с досадой подумал Данте — девица чаще направляла зеркало на него, а не на Клементе.

      — Какой ты сладенький, — шепнула Коко в ухо. — Я люблю молоденьких, хорошеньких. Такие, как ты, здесь редкие гости. Одни мерзкие стариканы ходят, — расстегнув пуговицы на рубашке Данте, Коко погладила по его груди.

      Через десять минут Данте уже знал подноготную всего борделя. Коко была настоящим справочным бюро. Она помнила, кто с кем дружит, а кто враждует, кто с кем находится в родстве и каковы тайны всех знатных клиентов «Фламинго». Пустяки и сплетни, которыми была забита её голова, Данте утомили так, что он начал зевать. На столе меж тем появились: пучеро с рисом [2], фруктовый салат, лаймовые кексы, пончики с мармеладом и три бутылки женевера — в дополнение к вину.

Глава 7. На перепутье

      В честь возвращения Эстеллы Либертад накрыла праздничный ужин. Лупита (повариха) явно превзошла себя, и на столе красовались: гигантское сооружение из морепродуктов, асадо [1], бисквиты с фруктами, огромный тарт [2] и вино.

      Провозгласив тост и не скрывая радости, Арсиеро обнял Эстеллу, приподняв её за талию. Слушая рассказы внучки о Буэнос-Айресе, Берта промокала глаза платочком. Дядя Эстебан нервничал, хотя Хорхелины дома не было (следуя моде, она укатила в Палестину на Мёртвое море в надежде омолодиться в его водах). Даже Роксана вела себя благосклонно: не язвила и улыбалась дочери. И лишь Мисолина сидела с надутым видом.

      Оказалось, жизнь ни во дворце, ни в Ферре де Кастильо не изменилась: те же беседы и люди, интриги и правила. Комитет Нравственности из-за ссоры с Роксаной и Амарилис был под угрозой распада. Теперь блюстительницы морали вели себя тише мышей, смирились даже с существованием района Богемы. И единственными яркими событиями этих лет стали: кончина падре Эберардо, следующий за ней приезд падре Антонио, а также расправа с городским пустырём.

      «Позорное место» — так величал его Арсиеро — славилось своей историей. Некогда на нём стояла лачуга колдуна Брухо. Когда она сгорела, бывший алькальд Алсидес Альтанеро велел искать на пепелище золотые рудники. Но их не нашлось, а Алсидес ухитрился растратить на раскопки весь бюджет и влезть в долги, отписав по векселям даже собственный дом. Так он лишился полномочий и умер с расстройства.

      Пустырь зарос редкой травой, мало-помалу превращаясь в свалку. Арсиеро это место давно плешь ело и, пару лет назад, он распорядился свалку ликвидировать, пустырь перекопать и засеять кукурузой — чтобы выгоду приносил. Но кукуруза на горелой земле росла плохо, а жители возмущались такому бесполезному решению, ведь был снесён и кабачок «Башмак» — пристанище для пьяниц, разбойников и беглых каторжников.

      После ужина традиционно все перешли в гостиную. Урсула наливала чай, пока Арсиеро и Эстебан обсуждали новости:

      — Ах, мон дьё, не верю, что Национальный Конвент решился на подобное! — элегантно закинув ногу на ногу, Эстебан курил сигару. — Отменить рабство! О, мэрд, это уму непостижимо!

      — Закон об отмене рабства приняли в Париже [3], и отголоски уже катятся по всей Европе, а скоро они доберутся и до Америки, — отозвался Арсиеро, морща лоб. — И если волна дойдёт до нас, последствия страшно вообразить. Остаться без рабов… А кто же будет нам прислуживать? Неужто мы должны будем сами себе готовить или убирать в доме? Или нанимать работников за плату. Вздор какой! Даже батраки с эстансий работают за долги и еду. А мы будем лишены слуг, ведь кому-то приспичило уравнять их в правах!

      — Я уверена, дорогой, этого не произойдёт, — вмешалась Роксана, яростно листая журнал мод. — Вся чернь останется там, где ей положено — в помойной яме. Сами подумайте, как можно уравнять их в правах? Кто мы, а кто они? Фи! На что они годны, кроме мытья полов и сбора урожая? Боже мой, хватит! Давайте сменим тему!

      Мисолина укрылась в дальнем кресле, вооружившись иголкой для вышивания. Склонности к рукоделию у неё было ноль, но она убеждала всех — это её любимое занятие. Нынче писком моды среди девушек и дам считалось ничегонеделание, и здесь Мисолина преуспела. Как преуспела и в высокомерии. Недавно она уничтожила свою любимую куклу, Мисолину Вторую, решив: та чересчур красива, чтобы жить с ней в одном доме. Так, раздавив куклу каблуком, Мисолина с удовольствием сварила её останки в кипящем масле. И победно вывесила на дверь комнаты свой портрет, заказанный у местного художника, с надписью под ним: «Мисолина Единственная».

      А бабушка опять удивила своей неугомонностью. Похоронив Гортензию, она не стала заводить ещё животных, найдя себя в выращивании кактусов. Теперь кактусы: большие и маленькие; круглые и плоские; растопыренные и бесформенные; напоминающие огромные свечи и совсем крошечные; с длинными иглами и полностью гладкие, Берта расставила по всему дому. И в спальню Эстеллы втиснула растение с ярко-малиновыми цветами и стеблями, похожими на верёвки. Эстелла кактусы не любила, но чтобы бабушку порадовать, водрузила её подарок на окно.

      Сегодня, вместо чая, Берта ходила по гостиной, поливая и удобряя кактусы. Делала она это сама, не доверяя заботу о них ни Урсуле, ни Либертад. Роксана смотрела на новое безумство Берты скептически, называя её «маразматичкой». Эстелла же сочла: бабушке некуда девать энергию. Раньше её внимание забирала Гортензия, сейчас — кактусы.

      Эстелла читала любовный роман, и переживания героини напомнили ей собственные. Скорее бы этот длинный-длинный день закончился! Мисолина, корчась от боли в исколотых иглой пальцах, вышивала носовой платок, бросая на Эстеллу взгляды и желая по лицу определить её мысли. А та, заметив внимание, показала сестре язык. Но девушку пугало, что Мисолина никому не доложила о драке. Ведь она ябеда; подлость и стукачество в ней заложены с колыбели. Поди что-то задумала.

      Через два часа, лежа в кровати, Эстелла заснуть не могла — вращалась и вращалась, будто на простынь ей насыпали фасоль. Неведомая сила затягивала её в омут чувств к Данте, его хищных глаз-сапфиров. Неужели она влюбилась? Это та любовь, о которой она грезила! Вот что испытывают, когда влюбляются: блаженство, страх и счастье — всё одновременно!

      Часы пробили пять утра, а Эстелла не смыкала глаз. Кутаясь в длинную ночную рубашку, она обнимала себя за колени и улыбалась темноте. Она влюблена! И почему раньше не поняла, что Данте предначертан ей судьбой? Ждала, воображала, мечтала, а ведь давно его встретила, своего принца из сказки. Он жил в её сердце с момента, когда она увидела его рисующим узоры на воде.

Глава 8. Пия Лозано

      Лёжа в кровати, Данте вновь чувствовал себя мальчиком, обиженным на весь мир. Этот глупый ужин заполнил чашу его терпения. Ну что они прицепились? Не нужна ему эта девица! Никто не нужен, кроме Эстеллы. А она видеть его не хочет.

      Данте долбил кулаком в стену, пока Янгус не слетела с насеста. Теперь она лазила по юноше, прорывая когтями ткань его рубахи и хлопая крыльями — успокаивала. Всегда Янгус приходит на помощь. Самая верная птица. Никогда не предаст, в отличие от других. Эстелла его не любит, а Гаспар и Каролина, расположение которых он боялся потерять, поступают мерзко — втюхивают ненужную невесту.

      По посёлку ходили слухи, будто Пия Лозано неровно к нему дышит. Но эту влюблённость легко победить — надо девицу разочаровать. Что если напугать её магией? Тогда в «Лас Бестиас» узнают его тайну. А вот если… если обратить внимание Пии на другого… Клем, между прочим, на год старше, и ему по всем канонам жениться первому. Эта идея захватила Данте. Он убьёт двух птиц одним выстрелом — избавится от невесты и отвлечёт Клементе от Лус.

      К вечеру был подан ужин, а Каролина с Гаспаром встретили гостей у входа. Когда Данте явился, все уже сидели за столом.

      — Добрый вечер, — поздоровался он.

      Глянув на него с опаской, Клементе удивлённо приподнял брови — на лице Данте играла улыбка.

      — Мы только тебя и ждём, детка, — Каролина буквально цвела, рассыпаясь в любезностях. — Знакомьтесь. Это Данте — наш младший сын. А это сеньор Анхель Лозано с дочерью Пией — наши дорогие соседи.

      — Приятно познакомиться, — кивнув Пии, Данте пожал руку её отцу и присел рядом с Клемом, аккурат напротив гостей.

      Анхель Лозано — низкорослый мужичок с морщинистым лицом и выдающимся носом, одетый в красный камзол и домашние штаны из парусины, — показался Данте нелепым. Пия Лозано — девица с пепельно-русыми волосами, заплетёнными в косу, — опустив глаза в тарелку, рассматривала тушёные с бараниной бобы.

      «Миловидная простушка» — решил Данте. Он любил холёных женщин, броских и выделяющихся из толпы, и Пия не соответствовала его идеалу. А при виде её обкусанных ногтей Данте, любящий ухоженные женские пальчики, и вовсе скривился.

      Клементе молчал, уплетая поданное матерью блюдо.

      — Ох, я так рада, что вы заглянули к нам на огонёк! — лезла Каролина из кожи.— Мы знакомы со всеми соседями, но с вами как-то не довелось.

      — Это потому что мы приехали в «Лас Бестиас» недавно, — объяснил дон Анхель. — Мы мало с кем общаемся. Я-то, конечно, выхожу на люди, а вот Пия сиднем дома сидит. Подруг у ней нет, только вот в церковь ходит да на речку белье стирать. Очень уж скромная она у меня.

      — Ну что вы, дон Анхель, это замечательное качество! Сейчас некоторые особы ведут себя недопустимо. А Пия такая красавица и такая воспитанная, набожная, — на все лады расхваливала невесту Каролина. — О, она станет прекрасной женой и матерью! В будущем.

      — В этом я не сомневаюсь, — кивнул Анхель Лозано. — Да вот боюсь, как же она выйдет замуж-то, ежели такая нелюдимая? Она ж дома сидит и сидит всё время. Её никто и не видит из женихов-то.

      — Вы ошибаетесь, — успокоила его Каролина. — Скромную и такую красивую девушку грех не увидеть. Все в посёлке знают, что Пия — настоящий ангел.

      — А я вот не собираюсь жениться! — вмешался Данте. — Я не создан для брака, знаете, люблю погулять, развлечься. Ой, а пойти во «Фламинго», так вообще — плёвое дело!

      У дона Анхеля на лбу выступила испарина.

      — Не при сеньорите обсуждать столь безнравственные места, — попытался он сгладить неловкость.

      — Да ладно, бросьте, все знают, что такое «Фламинго»! Дон Анхель, разве ваша дочь не знает? Это бордель! Хотя если она целыми днями только молится, немудрено, что она не слышала о борделях, — Данте захохотал. — Да ладно вам, дон Анхель, все мужчины там бывали. Хотя нет, вру, не все. Вот мой брат Клем ни разу не был. Он святой! Всё время меня отговаривает: не ходи туда, не ходи, это неприлично. Представьте, он хочет жениться девственником, — Данте снова расхохотался, запрокидывая голову и качаясь на стуле.

      Клементе закашлялся, подавившись бобом. Данте хлопнул его по спине, а Каролина удалилась в кухню, нарочно громко звякая посудой.

      — Расскажите о себе, — обратился к дону Лозано Гаспар. — Вы сказали, что приехали недавно. Откуда?

      — Приехали мы с севера, из Корриентеса [1]. Моя супруга, мать Пии, да упокоит Господь её душу, померла от болотной лихорадки [2]. Мы с Пией не в силах были оставаться там, где всё напоминало о ней. Вот и переехали сюда — в спокойное тихое местечко.

      Пока отец Пии рассказывал историю своей жизни, дочь, рискнув поднять голову, пялилась в красивое лицо Данте. Раздалось хлопанье крыльев — на плечо к юноше взгромоздилась Янгус. Вскрикнув, Пия закрылась руками.