Возвращение домой

Пролог

Родовой замок графа Одрика д’Линн пылал, озаряя багряным заревом все окрестности. Языки пламени лизали почерневшие камни стен, стремясь выжечь все живое. Древние балки с воем рушились внутрь, выбрасывая в ночное небо вихри искр. Помочь ему было уже невозможно.

Ворота были выломаны, а на каменных плитах внутреннего двора, среди тел верной стражи, уже хозяйничали люди в грубых плащах и масках.

— Не щадить никого! — гремел хриплый голос, заглушая треск огня и стоны умирающих. — Проверить каждый угол! Найти женщину и ребенка! Обыскать все что еще не сгорело.

Толпа почтительно расступилась, давая дорогу высокому худощавому человеку в черном плаще, подбитом тёмным бархатом, с руками в кожаных перчатках и лицом, скрытым изящной маской из тонкой чёрной ткани. Каждый его шаг заставлял наемников съеживаться.

— Капитан — тихим, прерывистым шепотом проговорил верный помощник Кадоган, почтительно склонив голову. — В таком аду… никто не выживет. Погреба и подземелья уже рушатся.

— Значит, найди доказательства их смерти, – жестко ответил высокий господин, — шкатулку графини. Печать графа. Тело младенца. Иначе отправишься следом за ними.

— Слушаюсь, — выдохнул Кадоган, бледный как полотно. Он резко обернулся к людям, торопливо раздавая команды, ринулся в пепелище, когда-то бывшее замком.

— Да мы уже все обыскали! — буркнул кто-то из толпы. — Одни головешки! Чего тут еще найти-то?

Черный господин не шелохнулся. Он просто повернул голову в сторону говорившего. Не спеша, почти любопытно. Широкоплечий наемник вдруг смолк, попятился, споткнулся о труп и, бормоча извинения, скрылся в тени.

Кадоган, видя это, побледнел еще больше. Он рванулся вперед, хватая ближайшего наемника за перевязь доспеха.

— Ты! И ты! В погреба винные! В старые конюшни! Там могут быть люки! — кричал он, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Ищите каменные плиты! Ищите проходы! Или, клянусь, он сожжет вас заживо медленнее, чем этот замок! Он сам ринулся к дымящемуся входу в главную башню, увлекая за собой толпу испуганных наемников.

Черный господин остался стоять один среди развалин и смерти, неподвижный, как изваяние. Его темный силуэт резко вырисовывался на фоне бешеного танца огня. Он медленно поднял руку в черной перчатке и сжал пустой воздух, словно ловя ускользающий призрак.

— Д’Линны, — прошептал он. — Вы думали, что ваши стены и ваша кровь защитят вас. Как же вы ошибались.

***

А в это время в потайном ходе прятались графиня Лира д’Линн, ее новорожденная дочь Элинор и старая целительница Марта.

— Ваше сиятельство, что же нам делать? — причитала Марта дрожа от страха.

— Тише, Марта, тише, — прошептала графиня, дрожащей рукой ощупывая сырые стены. – Мы что-нибудь придумаем. Только бы Элинор не плакала…

Графиня Лира шла вперед. Много лет назад, будучи еще юной невестой, Одрик показал ей эту тайную тропу, «путь на случай отчаяния», как он тогда шутливо назвал его. Теперь его шутка обернулась пророчеством.

Стены были влажные, скользкие. Неся ребенка на руках, графиня вымеряла каждый шаг, чтобы не совершить падение. Факелы остались там в горящем замке, у них не было ничего, кроме отчаянной воли к жизни. Собираться было некогда, решался вопрос жизни и смерти. Все преданные им люди пали от рук убийц. Кто-то ждал, когда граф Одрик д’Линн, главный королевский дознаватель, покинет свой дом и предал его. Врагов у него всегда было много.

Элинор, словно чувствуя беду, тихонько завозилась в пеленках.

— Нет, только не это…— прошептала графиня, и сердце ее сжалось. — Спи, дорогая, спи.

Графиня прижала малышку к себе, стараясь укрыть от сырости и холода подземелья. Сердце её разрывалось от страха за Элинор. Она чувствовала себя беспомощной, лишенной всего, что когда-то составляло её жизнь. Замок, её дом, превратился в пылающие руины, а вместе с ним, казалось, сгорели и все надежды на спокойное будущее.

Элинор зашевелилась снова, издав тихий, кряхтящий звук. Лира замерла, сердце в груди забилось с такой силой, что, казалось, его стук разносится по всему тоннелю. Она прижала дочь к груди еще крепче, закутав в сухой край своей накидки. В полумраке она разглядела крошечное личико, искаженное готовым плачем. Старая Марта, идущая следом, затаив дыхание, судорожно рылась в складках своего платья.

— Минуточку, ваше сиятельство, минуточку… — прошептала она и вытащила из потайного кармана крошечный флакончик с снотворными каплями, которые всегда носила с собой от мигреней. Смочив ими уголок чистого платочка, она осторожно коснулась им губ младенца.

— Это всего лишь капелька, чтобы успокоить… чтобы уснула, родная.

Лира хотела возразить, но слова застряли в горле. Риск был ужасен, но крик сейчас был бы верной смертью. Она кивнула, чувствуя, как по щекам катятся слезы бессилия. Через мгновение дыхание Элинор стало ровным и глубоким. Спасительная тишина повисла в темноте, теперь нарушаемая лишь их приглушенными шагами и далеким, приглушенным гулом обрушивающихся где-то балок.

Они шли так, казалось, вечность. Внезапно из темноты впереди донесся звук. И приглушенный голос. Лира вжалась в холодную стену, жестом прижав к себе Марту. Они не одни в этом лабиринте.

Глава 1

Шестнадцать лет — срок, достаточный, чтобы раны затянулись рубцами, а пепел развеялся ветром. Но для графа Одрика д’Линн эти годы стали единым, непрерывным днём, наполненным тишиной, пылью архивов и холодом неутолённой мести.

Замок не отстроили. Черные, опаленные стены стояли как памятник той ночи, мрачный и немой укор его бессилию. Граф жил в охотничьем домике на окраине бывших владений. Комнаты были завалены бумагами: старые отчёты о допросах, списки врагов, карты с булавками, донесения платных информаторов. Он ушел с поста главного королевского дознавателя сразу после трагедии — официально по состоянию здоровья. Неофициально все знали: великий дознаватель сделал единственным делом своей жизни — поиск правды о той ночи и тех, кто в ней выжил.

Он похудел, поседел, в его некогда синих глазах поселилась тень. Но ум оставался острым. Он знал, что Лира умерла, спасая дочь, а Элинор не сгорела. Не нашли тела. Не нашли шкатулку и печать дома д’Линн, которые всегда были при его жене. Исчезла также целительница Марта, которая всегда была при Лире, помогая с младенцем. Значит, тайный ход сработал. Значит, они бежали. И значит, кто-то должен был искать их с другой стороны пламени.

Сегодня к нему приехал человек. Не гость — тень. Такие люди не стучат, они появляются в кабинете, когда догорает последняя свеча.

— Говори, — не поднимая головы от карты, сказал Одрик.

— Деревня Овражное. На границе с пустошами. Глухомань, — тихо начал человек, его лицо скрывал капюшон. — Там живет старуха-знахарка. Зовут Марта. Пришла в деревню шестнадцать лет назад, с младенцем на руках. Сказала, что внучка. Зовут… Эллой».

Одрик замер. Воздух в комнате стал густым. Сердце сжалось мучительной, болезненной надеждой.

— Продолжай, — прошептал Одрик, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

— Девушке шестнадцать. Растёт дикаркой, в лесу как дома. Травы знает, зверей не боится. Красивая… и глаза у неё особенные. Старуха её от себя ни на шаг не отпускает, оберегает пуще глаза. — Шпион сделал паузу, оценивая реакцию господина.

— Семь лет назад в деревне был пожар. Загорелся дом соседа. Огонь перекинулся на лачугу старухи. Пока она вытаскивала девочку и свою сушёную траву, несколько мужиков кинулись тушить, стали раскидывать горящие балки. Под рухнувшей плахой они увидели маленькую железную шкатулку.

Одрик перестал дышать.

— Марта, как увидела, бросилась на них с воплем, вырвала шкатулку, прижала к груди. Обожгла руки, но не отпустила. Кричала, что это память, не трожьте. Мужики отступили, решили, что у старухи крыша поехала от горя. Потушили огонь, разошлись. Но разговоры пошли.

— Почему не отняли? — хрипло спросил Одрик, мозг его уже анализировал, как дознаватель.

— Глухомань. Люди суеверные. Марта — знахарка, её и боятся, и уважают. К ней за зельями идут. Отнять у неё «заговорённую» вещь — накликать беду. Да и шкатулка на вид простая, небогатая.

Одрик медленно выдохнул. Вот оно. Не призрачный слух, а факт. Вещь, увиденная чужими глазами. Железная шкатулка, которую так отчаянно защищали.

— И что же дальше? Где шкатулка сейчас?

— После пожара Марта закопала ее, — холодно отчеканил Келлам. —А девушке, Эллой, старуха, по словам деревенских, наказала: «Когда придёт время или найдутся свои — откопаешь. Там твоя судьба».

«Когда найдутся свои». Эти слова отозвались в Одрике глухим ударом. Лира. Это мог быть только её наказ. Марта хранила верность и ждала.

— Кто ещё из посторонних знает эту историю? — Голос Одрика снова стал острым и ясным, каким бывал в допросных.

— Пока никто. Но деревня не большая. Чужаков замечают. Я был купцом-травильщиком, собирал коренья. Долго не задержался.

— Тебе плата удвоена, — тихо сказал граф. — Сотри из памяти Овражное, Марту, Эллой. Ты никогда там не был.

Когда тень растворилась в ночи, Одрик долго сидел, глядя на пламя свечи. Шестнадцать лет поисков. Шестнадцать лет отчаяния. И вот — ниточка. Хрупкая, опасная. За ней могла быть его дочь. Его кровь. Последнее, что осталось от Лиры.

Мысль об этом была настолько невыносимой и желанной одновременно, что разум на миг ослабил контроль. Одрик закрыл глаза, и шестнадцатилетние укрепления из ярости и скорби рухнули. Перед ним встало не пепелище, а солнечный луч в покоях жены, падающий на колыбель. Он снова чувствовал под пальцами шелковистые, огненные волосики. Слышал счастливый смех Лиры: «Осторожней, Одрик, наш лисёнок ещё спит!» Он сжимал тогда этот крошечный комочек жизни, свою кровь, своё будущее — и не мог представить, что будущее это украдут, а от крови останется лишь призрачный след в глухой деревне.

Он резко открыл глаза, вцепившись пальцами в ручки кресла. «Живи, — прошептал он в тишину кабинета, и это было уже не мольбой, а клятвой. — Живи, лисёнок. Держись.»

Но вместе с надеждой, пришла и старая, знакомая опасность. Если он нашёл эту ниточку, то и другие могли. «Барон Вигор». Тот, чьё имя он с огромным трудом вычислил за эти годы, отковыривая слой за слоем ложь и запугивание. Сильный, осторожный, призрачный враг, чьи щупальца проникли в самые верхи власти. Тот, кто отдал приказ сжечь замок д’Линн дотла. Кому была нужна смерть всего его рода. Но барон был хитер, прямых доказательств нет.

Глава 2

Шестнадцать лет — срок, достаточный, чтобы изгой стал советником, а кровавый след — забытой легендой. Для барона Эдмунда Вигора эти годы стали временем методичного, терпеливого восхождения по лезвию ножа.

В отличие от погрузившегося в скорбь и руины Одрика, барон Вигор жил в сиянии. Сразу после пожара, получив за участие в одном тёмном деле дворянский патент и новое имя, он не просто сменил титул. Капитан наёмников Ренар умер в пламени замка д'Линн вместе со своей репутацией. На его пепелище родился Эдмунд Вигор — человек, выковавший себя заново. Он изменил походку, голос, манеры. С помощью дорогих алхимиков осветлил кожу и волосы, а модный цирюльник столицы подарил ему изящную, новую бородку. Теперь даже старые знакомые вглядывались в его лицо с сомнением. Его резиденция в столице изящный особняк из светлого камня — был образцом сдержанной роскоши и безупречного вкуса. Здесь собирались не грубые воины, а финансисты, судьи, архивариусы, торговые магнаты. Здесь решались судьбы торговых путей, земельных наделов и судебных приговоров. Вигор был тенью, отброшенной на самый трон, невидимой рукой, которая направляла потоки золота и информации.

Внешне он был воплощением благородства: средних лет, с мягкими, вкрадчивыми манерами, умными карими глазами и всегда готовой полуулыбкой. Он коллекционировал редкие книги, покровительствовал алхимикам и астрономам, жертвовал на храмы. И никто, кроме горстки его самых доверенных «советников», не помнил, что шестнадцать лет назад этот человек носил другое имя и командовал отрядом наемников, специализировавшихся на «тихом» устранении проблем.

Месть Одрику д’Линн не была порывом ярости. Это был холодный, стратегический расчёт. Ещё когда они оба служили короне — Одрик как дознаватель, а он, тогда ещё капитан Ренар, как руководитель особых операций, — между ними вспыхнула искра взаимной ненависти. Одрик, с его неподкупной честностью, видел гнильцу в душе Ренара. А Ренар презирал Одрика за его принципы, которые считал наивной роскошью в мире, где прав тот, у кого больше силы или хитрости.

Всё решил один допрос. Одрик вывел на чистую воду сеть контрабандистов, связанных с высокопоставленными покровителями. Среди разоблачённых оказался и брат Ренара. По приговору суда того повесили. Ренар умолял, предлагал сделки, золото. Одрик был непреклонен: закон един для всех. В ту ночь, глядя на безжизненное тело брата, качающееся на веревке, Ренар дал клятву. Он уничтожит не просто Одрика. Он сотрёт с лица земли всё, что тому дорого: его род, его дом, его наследие. Чтобы от имени «д’Линн» не осталось даже воспоминания.

План был безупречен. Использовать свои старые связи в преступном мире, нанять самых жестоких и беспринципных, дождаться, когда граф отбудет по делам короны. А потом — огонь. Всепоглощающий, очищающий огонь. Никаких свидетелей, никаких улик. Простая разбойная вылазка, к несчастью, обошедшаяся жизни всей семье.

Но… нашелся тайный ход, о котором не знали его информаторы. Женщина умерла, а ребёнок исчез. Эта мысль, как заноза, сидела в его мозгу все эти годы. Он приказал убить всех наёмников, участвовавших в налёте, одного за другим, в течение следующего года. Уничтожил посредников, сжёг контракты. След был чисто заметен пеплом и кровью. Он стал бароном Вигором, отстроил новую личность на костях старой.

Но призраки не давали покоя. Призрак графини, найденной в руинах. Призрак младенца, чьё тело так и не опознали. И призрак самого Одрика, который не спился, не сломался, а ушёл в тень, словно раненый зверь, готовящийся к прыжку. Вигор чувствовал его непреклонность даже на расстоянии. Он знал — граф ищет.

Поэтому барон тоже искал. Через своих людей он отслеживал все слухи о беженках, о вдруг появившихся детях, о странных старухах с младенцами. Искал не афишируя, через третьи руки, пуская ложные следы. Это была титаническая, изнурительная работа — искать иголку в тысяче стогов сена, не показывая, что ты её ищешь.

И вот, месяц назад, к нему пришло донесение из глухой провинции. От его человека, внедрённого в гильдию странствующих торговцев. Сообщение было туманным: в деревне Овражное живёт старуха-знахарка с девкой на выданье. Старуха — пришлая, появилась как раз шестнадцать лет назад. А девка… «Глаза, господин, не деревенские. Слишком умные. И ходят слухи о какой-то спрятанной железной шкатулке».

У Вигора, читающего это донесение в своём кабинете, похолодели пальцы. Железная шкатулка. Печатка д’Линнов, по слухам, хранилась в железном футляре. Он помнил это из описания, которое когда-то добыл.

Он действовал мгновенно. Отправил в Овражное небольшую, но надёжную группу во главе с сэром Кадоганом — своим личным телохранителем, специалистом по деликатному изъятию информации и людей. Задача была проста: подтвердить слухи, найти шкатулку, устранить носителей тайны.

Глава 3

Деревушка Овражное притулилась на самом краю королевства, у зловещих Черных трясин. Всего несколько недель назад здесь тихо угасла старуха Марта, бывшая целительница, унеся в могилу тайну, за которой уже тянулись нити из столицы. Теперь здесь, вдали от столичных дорог, жила одна юная Элинор — рыжеволосая, зеленоглазая, со взглядом, в котором смешались насмешка и вызов. Её не любили. Боялись. И на то были причины.

Она не была злой. Скорее — неудобной. Острой, как заноза. В её глазах цвета лесного омута, унаследованных от матери, слишком часто вспыхивал насмешливый огонек, а в рыжих, как осенняя листва, волосах будто и вправду горел лисий дух. Она видела мир слишком ясно — а правда, как известно, режет без пощады.

— Твои слова — как нож без рукояти, Лисенок, — сокрушалась покойная Марта. — Режешь всех, да и сама об руки поранишься.

Элинор лишь отмахивалась. Марта научила её главному: слушать тишину. Отличать шёпот дождевой воды в жилках мха от предсмертного хрипа срубленного дерева. Чувствовать, как корень, упрямый и тёмный, медленно раскалывает камень. Узел-оберег, «память земли против злой доли», она плела почти не глядя. Но людей она тоже научилась видеть — кожей чувствовать фальшь, слышать скрип лжи в голосе. И против этого умения у деревенских не было защитных трав.

После смерти Марты, своей названной матери, острота слов стала её щитом. А главных тайн теперь было две. Первая — простая медная печатка на потертом шнурке под рубахой, которую она носила с детства и никогда не снимала. Вторая — железная шкатулка, закопанная под порогом, ключ от которой у Марты никогда не было.

— Печатка — это твоё имя, написанное металлом, — говорила Марта. — А шкатулка — твоя история и доказательство. Носи первую, но не свети. Храни вторую, но не открывай, пока не найдёшь тех, кто назовёт тебя по имени. Ты не Эллой из Овражного. Ты — больше.

Однажды утром Элинор взвалила на плечо полупустой мешок с рожью. Нести его на мельницу, что стояла у въезда в деревню, означало пройти через весь посёлок, под перекрёстным огнём взглядов и шёпотов. Она вздохнула и пошла, стараясь ступать мягко, растворяясь в утренних тенях.

Мельница — огромная, потрёпанная ветрами постройка — еле держалась, но жернова её вертелись исправно. Старый мельник, дядька Легдон, копошился у каменных кругов. Он был одним из немногих, кто относился к Элинор без страха, с молчаливым уважением — года три назад она вытянула его из горячки, от которой уже отпевали.

— Э, Элли, — хрипло бросил он, не оборачиваясь. — Муки?

— Муки, дядька Легдон. Да скрипи поменьше — а то, говорят, от твоего скрипа у коров молоко пропадает.

Старик фыркнул, что-то пробормотал про глупых баб, но уголки его глаз сморщились. Он взял мешок.

Именно в этот момент в дверном проёме возникла массивная фигура его сына, Горста. Он только что, видимо, вылил на голову ведро воды — мокрые волосы липли ко лбу, капли падали на засаленную рубаху.

— А, наша знахарка пожаловала, — протянул он, ухмыляясь. — Небось, опять корешков набрала, чтобы баб пугать?

Элинор, спиной чувствуя его тяжёлый взгляд, не обернулась.

— Корешки, Горст, умных людей лечат, а глупых — так и вовсе не трогают. Им и так хорошо.

На мельнице стало тихо. Старик Легдон замер. Горст покраснел.

— Это что, на мою голову? — он сделал шаг вперёд.

Элинор наконец повернулась. Она обвела его взглядом — от грязных сапог, заляпанных чем-то бурым, до мокрых, спутанных волос.

— На голову? Нет. На голову тебе, Горст, разве что отвар из овса — для густоты. А я про другое. Слышал ведь: «В тихой воде черти водятся»? Так вот, в твоей башке — не вода, а настоящее болото. И там не черти — там пустота гудит, как в этой мельнице, когда зерна нет.

Раздался сдавленный кашель старика Легдона. Горст побагровел. Его кулаки сжались.

— Ведьма! — выдохнул он с ненавистью.

— Дурак, — ответила Элинор спокойно. — Ведьмы от сглаза лечат. А тебе бы полынь попить. От жадности, что аж глаза на мой мешок пялишь, и от глупости, что растёшь, как гриб на навозе, а ума не прибавляешь. Не поможет, но хоть горько.

Она взяла у старика уже наполненный мешок муки, кивнула ему и вышла, оставив Горста давиться яростью.

Глава 4

Она свернула в лес — просто подышать. Лес был единственным местом, где её слова были не нужны. Где достаточно было слушать.

На лесной тропе появилось чувство опасности, и оно не отпускало. Воздух был густым, сладковатым от гниющих листьев, и в нём, сквозь привычные запахи леса, ей почудилось что-то чужое — привкус пота, железа и дорожной пыли.

Она ускорила шаг. Домик её стоял на самом отшибе, и тропинка к нему виляла между корявых елей. У калитки, её поджидал староста Гавр. Лицо его было землистым от страха.

— Элька! Люди приехали. Из города. Ищут… — выпалил он, хватая её за рукав, — ведьму. Сбежавшую, рыжую.

— Кого? — Элинор резко вырвала руку. Сердце глухо стукнуло.

Из-за угла избы вышли двое. Не местные. Взгляд высокого мужчины будто обшарил её насквозь. Другой, приземистый и молчаливый, только положил ладонь на рукоять короткого меча.

— Девица, — голос «писаря» был сладок, как сироп, но глаза не улыбались. — Не попадалась ли тут чужая? Рыжая, примерно твоих лет… Говорят, в этих краях прячется.

В этот миг медная печатка под её одеждой будто прижалась раскалённым угольком к коже. Не больно. Ясно. Предупреждение.

Элинор заставила себя расслабить плечи, сделать наивное, слегка испуганное лицо деревенской дурочки.

— Рыжую? — переспросила она, широко раскрыв глаза. — Кроме лисы, никого не видела. А вы кого ищете-то, простите?

«Писарь» медленно улыбнулся. В этой улыбке не было ни капли тепла, только лёгкое презрение.

— Опасную колдунью, девица. Которая может… притворяться. — Он сделал маленькую паузу, и его взгляд упал на мешок муки в её руках. — Или, скажем, знахаркой прикидываться.

Сердце Элинор рванулось в бешеной скачке. Мысли пронеслись вихрем: «Они знают. Или догадываются. Спорить бесполезно. Лес. Надо в лес. Сейчас.»

— Нет, не видела, — тихо, почти покорно сказала Элинор, опуская глаза. И в следующее мгновение, коротким, резким движением, швырнула им в лица полную горсть муки из приоткрытого мешка! Белая пелена взметнулась в воздух. Раздался хриплый взвизг, проклятие.

Её реакция была мгновенна. Она не стала ждать следующего вопроса, не попыталась соврать. Она метнулась назад, в сторону леса, накидывая на голову платок, чтобы рыжий цвет не маячил как флаг.

— Держи! — рявкнул стражник, отталкивая старосту и пробиваясь сквозь мучное облако.

Но Элинор уже исчезла в кустарнике. Она знала каждую тропку, каждую ложбинку. Однако и охотники знали свое дело. Через мгновение сзади раздался топот, лязг и грубые окрики.

Она бежала, не разбирая пути, сердце колотилось... Мысли метались: «Печатка со мной. А шкатулка… О, нет. Шкатулка! Она под порогом, в глиняном горшке. Они найдут. Они перероют всё. Они возьмут моё имя, мою историю…» Она пересекла ручей по скользким камням, рванула в чащобу, надеясь запутать след. Но звуки погони не отставали, а, казалось, окружали. Более того — к голосам первых двоих добавились другие, низкие, хриплые, доносящиеся справа и слева.

«Их много. Они были уже здесь, в засаде».

Свернув к старому дубу — своему тайному месту, — Элинор влетела на небольшую поляну у ручья и замерла, задыхаясь. Прямо перед ней, у самой воды, спокойно, будто ждали, стояли ещё пятеро, в кожаных доспехах, с мечами, со странной брошью в виде волчьей пасти на одном из них.

— ...нашли ту, что с рыжими волосами. Шестнадцать лет. За нее целый мешок золота, — долетели до нее обрывки фразы.

Ветка под ногами Элинор хрустнула, все пятеро разом обернулись. Взгляд человека с брошью впился в нее.

— Эй! Стой!

Больше не было времени думать. Лисенок рванул не в чащу, где её уже ждали, а к самому краю поляны, где обрыв, подмытый ручьём, круто уходил вниз, в бурлящую пену. Она прыгнула вниз, не глядя, цепляясь за корни, скользя, кубарем катясь, чувствуя, как ветки хлещут по лицу и рвут одежду. Сверху полетели проклятия. Кто-то полез следом, с грохотом обваливая землю.

Вывалившись в ледяную воду по пояс, она отчаянно оттолкнулась от скользкого дна и, не раздумывая, бросилась вниз по течению. Туда, где ручей с рёвом пропадал под нависшей скалой, в чёрный зев «Трубы» — место, куда она в детстве боялась даже заглядывать. Теперь это был её единственный путь.

Она втянула в лёгкие последний глоток воздуха, пахнущего сыростью и страхом, и нырнула под каменный козырёк в смыкающуюся тесную темноту. Ледяная вода, сомкнулась над головой. Мир исчез, остались только рёв в ушах, давящая теснота камней и бешеная работа сердца.

Она плыла, отталкиваясь от скользких стен, борясь с яростным течением, с одной мыслью, пульсирующей в такт ударам крови в висках: «Только бы выплыть. Только бы не захлебнуться в этой темноте».

Наверху, на поляне, охотник с волчьей брошью подошёл к самому краю обрыва и долго смотрел вниз, на бурлящую воду, уносящую все следы. Он что-то негромко сказал своим людям, и те начали методично обыскивать берег.

В это время из чащи к нему подошёл ещё один человек, неся в руках небольшой, покрытый землёй и ржавчиной железный ящичек.

— В доме, под порогом, сэр Кадоган. Как вы и предполагали. Запечатана. Следов вскрытия нет.