Врач-попаданка для опального генерала-дракона

Глава 1. Дежурство, на котором она умерла

— Давление падает! Быстрее, катетер!

Голос фельдшера ударил в уши так резко, будто кто-то сорвал с неё кожу вместе с усталостью. Свет мигал — белый, жестокий, больничный. Машину скорой трясло на выбоинах, железо звенело, кислородная маска хрипела на чужом лице.

Она не чувствовала спины.

Только руки.

Руки ещё помнили, что делать.

— Адреналин, — выдохнула она, уже тянулась к ампуле. — Не смотри на меня, смотри на монитор. Дыши, милый, давай… давай…

Под пальцами была липкая кровь — слишком много, слишком горячая. На носилках лежал мальчишка лет шестнадцати, мотоциклист, сбитый грузовиком. Ещё недавно — живой, дерзкий, злой на мир. Теперь — серый, с закатившимися глазами и слабо дрожащими губами.

Она знала этот взгляд.

Так смотрят те, кто уже почти ушёл.

— Доктор…

— Молчи. Экономь силы.

Она услышала собственный голос и удивилась, каким хриплым он стал. Словно кто-то выжег из него всё, кроме приказа. Двадцать второй час смены. Третий тяжёлый вызов подряд. Голова гудела, виски ломило, кофе давно выветрился из крови, оставив после себя только дрожь и пустоту.

Снаружи кто-то орал. Сирена рвала воздух.

— Асистолия!

Монитор взвыл длинной, ровной, беспощадной линией.

Не сейчас.

Только не у неё на руках.

Она стиснула зубы.

— Непрямой! Разряд готовь! Быстро!

Мир сузился до грудной клетки под её ладонями. До хруста ребра. До собственного счёта — раз, два, три… до слепого упрямства, которое всегда было сильнее страха. Она давила, вдыхала, командовала, не замечая, как пот стекает по вискам, как ноет спина, как пальцы немеют.

Живи.

Ну же.

Живи, чёрт тебя побери.

Разряд. Тело мальчика выгнулось.

Тишина.

И в эту тишину врезался удар.

Снаружи — визг тормозов, треск металла. Машину скорой повело вбок так резко, что она не удержалась. Всё вокруг сорвалось с креплений, кто-то закричал, свет вспыхнул ослепительно белым.

Потом что-то тяжёлое ударило её в грудь.

Воздух вышибло.

Она ещё успела подумать, что так глупо умирать нельзя. Не после двадцати часов смены, не на фоне сирены, не среди бинтов и крови, когда ты даже не дома, не одна, не в тишине, а в грязном железном ящике, пахнущем антисептиком и чужой болью.

Что-то тёплое потекло по шее.

Кто-то звал её — будто из-под воды.

— Доктор! Доктор, не отключайтесь!

Она хотела ответить.

Не смогла.

Гул нарастал. Свет становился всё дальше. Чужие голоса вытягивались в тонкие нити, рвались, исчезали.

Последнее, что она ощутила, — вкус железа во рту и абсурдную, злую мысль:

Только бы мальчишка выжил.

А потом пришла темнота.

Сначала был холод.

Не тот стерильный, кондиционированный холод приёмного покоя. Другой. Сырой, въедливый, пробирающий под кожу, будто она лежала не под лампами, а в промёрзшей каменной яме.

Потом — тряска.

Рывки.

Колёса.

Её подбрасывало на чём-то жёстком, голова глухо ударялась о деревянную стенку, а от каждого толчка по вискам расходилась тошнотворная боль.

Она открыла глаза — и тут же зажмурилась.

Никакого белого света.

Никакого потолка скорой.

Над ней покачивалась тёмная ткань, натянутая на деревянные дуги. Узкое пространство душило запахом мокрой шерсти, старой кожи, крови и какого-то пряного дыма, от которого першило в горле.

Она дёрнулась, пытаясь подняться, и замерла.

Руки были не её.

Тоньше. Белее. Запястья слишком узкие. На пальцах — тонкие ссадины, под ногтями — тёмная пыль. На безымянном — тяжёлое кольцо из белого металла с чёрным камнем.

Сердце ударило раз, второй — слишком сильно.

Что за…

Память не успела оформить мысль, потому что справа раздался надсадный, захлёбывающийся хрип.

Она резко повернула голову.

Напротив, на полу кареты, полулежал подросток. Совсем юный — может, семнадцать, не больше. На нём был тёмный мундир с серебряной вышивкой на вороте, испачканный кровью так густо, будто его окунули в ведро. Лицо — красивое, почти мальчишеское, сейчас искажённое от боли. Волосы, светлые от природы, на висках слиплись от пота. На шее под кожей будто что-то тлело — тонкие золотистые прожилки вспыхивали и гасли, как угли под золой.

Он умирал.

Она узнала это мгновенно. Не по крови даже — по дыханию. По серому оттенку губ. По тому, как судорожно дрожали пальцы, уже не удерживая ткань мундира.

— Стой! — рявкнули снаружи так близко, что она вздрогнула. — Госпожа, не смейте к нему прикасаться!

Карета качнулась. Сквозь прорезь в занавеси мелькнуло железо доспеха.

— Сидите смирно и не мешайте! Маг скоро будет!

Маг.

Слово прозвучало так дико, что на мгновение у неё помутилось в глазах сильнее прежнего.

Подросток захрипел. Из уголка рта стекла тёмная кровь.

Она увидела рану — рваную, под рёбрами, слева. Не просто порез. Прокол? Разрыв? Кровь шла толчками. Внутреннее тоже наверняка задето. Ещё немного — и никакой маг его уже не вытащит.

— Госпожа, вы слышали? — Голос снаружи стал жёстче. — Это кадет его светлости. Если с ним что-то случится…

Если.

Она коротко, судорожно вдохнула. В нос ударил ещё один запах — сладковатый, густой, неправильный. Не просто кровь. Что-то ещё. Что-то знакомое, будто лекарство, испорченное временем.

Чужие воспоминания ударили вспышкой.

Темнота спальни.

Женские пальцы, сжимающие край простыни.

Шёпот: «Не пить… не пить это…»

Страх — не её, чужой, липкий и животный.

Она отшатнулась так резко, что затылок снова врезался в стенку.

Не её память.

Не её жизнь.

Но мальчишка всё ещё умирал у неё на глазах. И это — было настоящим.

Она сорвала взгляд с собственных дрожащих рук и зло выдохнула. Паниковать можно потом. Когда рядом не будет пациента.

— Эй, — хрипло сказала она, подползая к нему. — Слышишь меня?

Глава 2. Жена предателя

Вопрос повис между ними, как занесённый клинок.

Она не сразу поняла, что перестала дышать. В карете всё ещё пахло кровью, мокрой шерстью, горячим металлом фонаря и тем сладковатым, тревожным запахом, который уже дважды отзывался в ней чужим страхом. На полу тяжело, рвано дышал Эйр. За спиной генерала шевелился зимний серый день. И его взгляд — холодный, безжалостно внимательный — не позволял ни солгать с лёта, ни спрятаться в молчание.

Чужое тело помнило, как нужно бояться этого человека.

Её собственная память помнила, как умирают те, кому не успевают помочь.

Выбор оказался до смешного простым.

Она медленно втянула воздух, чувствуя на губах привкус крови, и сказала хрипло, но ровно:

— Та, что только что не дала умереть вашему кадету.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только где-то за плечом один из стражников сдавленно втянул воздух.

Она продолжила, прежде чем мужество успело кончиться:

— Если вы хотите продолжить допрос, сначала прикажите вынести его из холода. Иначе всё, что я сделала, через полчаса пойдёт прахом.

Несколько ударов сердца никто не шевелился.

Потом генерал перевёл взгляд на Эйра. На импровизированную повязку. На кровь, которой было слишком много для случайности и слишком мало для смерти — только потому, что она не дала ей случиться.

— Носилки, — бросил он через плечо.

Голос был негромким, но снаружи сразу пришло движение. Люди зашевелились так быстро, словно приказ ударил их физически.

Он снова посмотрел на неё.

— Моя жена, — произнёс генерал, и от этих двух слов в ней что-то невольно сжалось, — не говорит со мной таким тоном. Не спорит при свидетелях. И не зашивает солдат походной нитью.

От холода, усталости и перенапряжения у неё дрожали пальцы. Но она всё равно стиснула их так, чтобы он не увидел слабость.

— Значит, вам придётся привыкать к переменам.

Это было безрассудно.

Она поняла это по тишине, которая сразу стала плотнее, опаснее. По тому, как застыл за его спиной молодой стражник. По тому, как в светлых глазах генерала мелькнуло нечто острое, почти хищное.

Но вместо вспышки ярости он лишь чуть склонил голову, словно примерял на вес её слова.

— Привыкать? — переспросил он тихо. — Я ещё не решил, кем именно ты стала. Безумной. Лгуньей. Или хорошо обученной шпионкой.

Она не успела ответить.

К карете подбежали двое с носилками, следом — мужчина в длинной тёмно-серой мантии, расшитой выгоревшими серебряными знаками. От него пахло травяным дымом, усталостью и тем самым раздражающим самодовольством, которое она слишком хорошо знала по лицам некоторых хирургов, считавших себя полубогами просто потому, что носят правильную форму.

Маг только сунулся внутрь, увидел Эйра, повязку, грубые стежки — и застыл.

— Кто это сделал?

Никто не ответил.

И без того было ясно.

Он медленно поднял на неё взгляд. Сначала недоверчивый. Потом — откровенно потрясённый.

— Госпожа?..

— Позже, — отрезал генерал.

Маг тут же опустился рядом с Эйром, провёл ладонью над раной, и между его пальцами дрогнул тусклый янтарный свет. Юноша судорожно вздохнул.

— Он потерял слишком много крови, — быстро сказал маг. — Но… да. Пока жив.

Пока.

Это «пока» она услышала особенно ясно.

— Не снимать повязку сразу, — сказала она, не удержавшись. — Если полезете внутрь без подготовки, он снова откроется. Ему нужно тепло. И следите за дыханием.

Маг обернулся так резко, будто заговорила не женщина в разодранном платье, а ожившая мебель.

— Я знаю, как вести раненных, миледи.

— Тогда ведите его так, чтобы он дожил до вечера, — огрызнулась она.

Генерал ничего не сказал. Но его взгляд снова царапнул её так, будто он отмечал и складывал в памяти каждое слово.

Эйра осторожно переложили на носилки. Подросток застонал, дёрнулся, с усилием разлепил ресницы и на одно короткое мгновение нашёл её глазами.

— Госпо… жа…

Она склонилась чуть ближе.

— Молчи. Береги силы.

— Не дайте… — с трудом выдавил он, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Не дайте… им…

Он не договорил. Маг что-то резко шепнул, янтарный свет у его ладони вспыхнул сильнее, и Эйр снова провалился в полуобморок.

Её насторожило не это. А то, как на словах мальчишки дрогнул молодой стражник. Совсем немного. Но заметно для того, кто привык видеть чужую тревогу по лицам у каталок.

Носилки вынесли.

В карете сразу стало просторнее и холоднее. И гораздо опаснее.

Потому что теперь здесь оставались только они двое.

Генерал смотрел так, будто уже разобрал её на части и теперь решал, какая из них лжёт.

— Выходи, — сказал он.

Она попыталась подняться и только теперь поняла, до какой степени выжато это чужое тело. Боль в затылке, тупая тяжесть под рёбрами, ломота в пояснице, слабость в коленях — всё навалилось разом, как только исчезла необходимость держаться только на инстинкте врача.

На миг перед глазами потемнело.

Он шагнул вперёд. Не чтобы поддержать — она бы скорее откусила себе язык, чем приняла это от него сейчас. Просто встал ближе. Так, что стало трудно не чувствовать исходящее от него тепло. Не тепло даже — скрытый жар, будто под кожей тлел не огонь, а привычка удерживать пламя в кулаке.

Она выбралась наружу сама.

Холод ударил в лицо. Снег под сапожками хрустнул сухо и зло. Перед ней распахнулся внутренний двор крепости — и на мгновение она забыла даже о генерале.

Всё здесь было не так, как в тех дворцовых фантазиях, которыми её кормили фильмы и книги.

Никакого величия.

Только камень, ветер и война.

Под высокими чёрными стенами сновали солдаты. Прямо у ворот стояли повозки с грязными колёсами, рядом — бочки, ящики, связки дров, сложенные наспех. На соломе, прямо на земле, лежали раненные. Один держался за перевязанный живот и дышал сквозь стиснутые зубы, второй тихо стонал, третий дрожал так, что зубы стучали слышно даже отсюда. Чуть в стороне двое мужчин в серых одеждах склонились над солдатом, вокруг их рук клубился тусклый, словно больной, свет.

Глава 3. Лазарет для обречённых

Крик разрезал лазарет, как ножом.

Она даже не успела обернуться полностью — тело среагировало раньше мысли. Сердце ударило резко, в горле встал холод, пальцы сами выпустили чашку с тёмным осадком, и та глухо стукнулась о столешницу. Где-то рядом выругался старший лекарь. Генерал шагнул первым — быстро, без суеты, но так, что люди расступались ещё до того, как понимали, что именно делают.

Она рванулась следом.

Сквозь тесные ряды коек, через запах горячего воска, крови, мокрой ткани и той самой сладковатой гнили, которая теперь казалась почти осязаемой. Рядом кто-то задел её плечом, чьи-то руки тянулись за тазом, кто-то шептал молитву. Но она уже видела главное: в дальнем конце, у стены, над узкой койкой склонились двое помощников, а на простыне бился мужчина — крупный, ещё сильный телом, но уже уходящий.

На губах у него проступала тёмная пена.

— Отойдите! — бросила она так резко, что оба помощника вздрогнули и действительно отпрянули.

Солдат выгнулся, закашлялся, воздух рванулся у него из груди влажным, страшным звуком. Глаза были открыты, но почти ничего не видели. Она схватила его за плечи, наклонилась ближе, вдохнув прямо в лицо горечь отвара, кислый запах пота и тошнотворную сладость, от которой по коже побежали мурашки.

— Слышишь меня? — резко сказала она. — Смотри на меня. Не захлёбывайся. На бок его!

— Но у него жаровое плетение! — заорал кто-то за спиной.

— Я сказала — на бок!

На этот раз голос генерала не понадобился. Может быть, потому что его присутствие ощущалось за спиной раскалённой стеной. Может быть, потому что в её тоне было слишком много знакомого всем страха, когда времени остаётся меньше, чем на одну ошибку. Двое солдат тут же навалились, помогая перевернуть больного. Тёмная пена брызнула на ткань, мужчина захрипел и задышал чуть свободнее — ненадолго, но достаточно, чтобы она успела увидеть.

Серые ногти.

Сухая, холодноватая кожа.

Слишком частый, срывающийся пульс.

И запах. Всё тот же.

— Когда он пил настой? — резко спросила она.

— Четверть часа назад, — выдавил молодой помощник, бледный, как полотно. — Господин лекарь велел дать двойную дозу. У него был сильный озноб и…

— Двойную? — повторила она.

За спиной воцарилась короткая, опасная тишина.

— Леди, — процедил старший лекарь, проталкиваясь ближе, — вы мешаете лечению.

Она даже не повернула головы.

— Если это ваше лечение, то трупы у вас получаются очень уверенно.

Он задохнулся от возмущения. Она слышала это, но не отвлекалась. Солдат снова закашлялся, и из уголка его рта потянулась чёрная нитка. Не кровь. Не желчь. Что-то гуще и страшнее.

— Тёплую воду, чистую ткань и уголь из жаровни, — бросила она.

— Уголь? — сдавленно переспросил помощник.

— Сейчас!

Генерал не повысил голос. Ему и не требовалось.

— Делать.

Лазарет пришёл в движение.

Она слышала, как кто-то бросился к жаровне, как звякнул ковш, как старший лекарь начал что-то резко говорить — про безумие, про опасность, про то, что женщина не может распоряжаться в военном лазарете. Но эти слова утонули в шуме крови в её ушах.

Она заставила больного открыть рот, насколько это было возможно, и от едкого запаха свело челюсть.

— Чем именно вы поите их? — спросила она жёстко, не поднимая головы.

— Укрепляющим отваром, — процедил старший лекарь. — Я уже сказал.

— Нет. Вы назвали красивое имя. Я спрашиваю, чем именно.

— Довольно! — рявкнул он. — Милорд, это переходит все границы. Эта женщина ничего не понимает в магических горячках и вмешивается туда, где…

— Замолчите, — сказал генерал.

Негромко.

Но после этого слова в помещении будто стало ещё холоднее.

Она подняла глаза только на мгновение.

Он стоял чуть в стороне от койки, высокий, неподвижный, в тёмном плаще, и смотрел не на лекаря — на неё. С таким выражением, будто каждое её движение что-то решало. Не для неё уже. Для него. Для крепости. Для тех людей, что лежали вокруг, захлёбываясь тем, что все упорно называли лихорадкой.

Принесли ковш воды и миску с раскрошенным древесным углём. Она быстро размешала чёрную взвесь, не давая себе времени подумать, насколько дико это выглядит со стороны. В прежнем мире у неё были бы препараты, анализы, катетеры, кислород, нормальные руки помощников. Здесь — жаровня, грязная миска и мужчина, которого уже отравили.

Но поздно — не всегда значит бесполезно.

— Держите голову, — приказала она.

Солдат застонал, когда она заставила его сделать несколько глотков. Большая часть вылилась обратно по подбородку. Ещё часть он проглотил. Она сразу надавила на корень языка, и мужчину вывернуло с такой силой, что помощник рядом отшатнулся с бледным лицом.

В рвоте была та же тёмная, почти смоляная примесь.

Она замерла на долю секунды.

Этого хватило, чтобы всё сложилось ещё яснее.

Не болезнь. Не обычная. Не природная.

Рядом стоял генерал и видел её лицо.

— Что? — спросил он.

Она медленно выпрямилась.

Солдата всё ещё трясло, но дыхание стало чуть глубже. Пульс под пальцами был скверным, но больше не проваливался так резко.

— Он ещё жив, — сказала она. — Пока.

— Я спрашивал не это.

Старший лекарь шагнул вперёд. На его лице кипела ярость человека, которого не просто осмелились поправить — заставили ошибаться при свидетелях.

— Милорд, я требую немедленно вывести вашу супругу из лазарета. Она опасна. Она нарушает порядок, пугает людей и…

— И не даёт им умирать по вашему расписанию? — бросила она, оборачиваясь.

Он побагровел.

Теперь, когда она смотрела прямо, он казался ещё неприятнее: гладко выбритое лицо, тонкие губы, дорогая отделка мантии, слишком чистые руки для человека, который якобы спасает этих людей. Придворный. Из тех, кто привык быть правым просто по положению.

— Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне, миледи.