Время жить

Рождение и разочарование

Когда я впервые увидела моего первенца, мою дочь, первым что я отметила было то, как сильно она отличается от моей сестры. Я помню, как мама принесла огромный розовый сверток нам в квартиру однажды поздно вечером. Тогда мне было десять с половиной лет. Из яркого кокона, украшенного атласной лентой, виднелись красные пухлые щечки. Глазки были сонно прикрытыми. От сестренки пахло чем-то теплым, и сам воздух вокруг нее будто пропитывался умиротворением и спокойствием.

На лице же моей дочери сосредоточилась гримаса жуткой боли, возможно даже глубокой обиды и гнева - так мне тогда показалось. Рот был искривлен в непонятную фигуру, натянутые губы обнажили беззубые десна. Ее крик, иногда прерываемый бульканьем и кряхтением, бил в самые уши. Глаза так сильно прищурены, что по уголкам их сложились морщинки. Впервые прижав девочку к себе полуонемевшими руками, я и сама заметила, как мои глаза заслезились, а горло сжалось.

Акушерка рядом подала мне платок, и все приговаривала какие-то слова утешения и вместе с тем поздравления. Она и остальные женщины в палате были очевидно уверены в том, что плачу я от охватившей меня внезапно радости и нежности к своему малышу. Однако, как только я об этом подумала, к моим слезам добавились глухие всхлипы. Ни люди, окружавшие нас вокруг, ни сама моя дочь наверняка и не догадывались о том, какие чувства я испытывала в этот момент.

Завернутое в мягкую пеленку тельце все было покрыто какой-то влагой, в складках на шее застыли светлые кусочки корочки. Сам младенец, в отличие от моей сестры, пах чем-то вовсе неприятным. И я, несмотря на еще недавнюю мою твердую уверенность в том, что ребенка я полюблю с самого первого взгляда, ощущала лишь легкое отвращение, глядя на это скорченное маленькое личико.

Чувствовала я еще и бесконечную жалость и стыд.

Жалость - по отношению к надрывающемуся ребенку, который, судя по его выражению лица, испытывал в данный момент всю боль этого жестокого мира. Мне без всякого преувеличения казалось, что успокоить девочку будет чем-то нереальным, так как плач ее вызван отнюдь не желанием поесть сразу после прихода в этот мир, а как минимум какой-то травмой. Возможно, неаккуратная акушерка повредила моему ребенку ручку или ножку, а возможно что и виновата я сама, и из-за моих неправильных действий во время потугов малышка испытывала невообразимую боль, отчего теперь и плачет.

Стыдно было от осознания того, что именно я, возможно, заставила пройти свою дочь через все это. И вместе с тем, сердце у меня сжималось от осознания того, что я не полюбила ее с первого взгляда. Сколько я себя помню, все вокруг всегда говорили о том, как всю боль точно рукой снимает сразу после появления ребеночка на свет. Знакомые мне матери то и дело делились своими историями о том, как они души не чаяли в своих детях, с самого первого дня их жизни.

Я же никак не могла сопоставить образ того ангелочка, придуманного мной во время ожидания родов, с этим мокрым комочком, сжавшимся у меня на руках. Осознание этого сдавливало мне грудную клетку, и я пыталась улыбаться в ответ на все звучащее воркование, раздающееся, казалось, со всех сторон вокруг меня. То были поздравления и похвала от все тех же женщин в белых халатах, снующих по тесной комнатке то туда, то сюда, приводящих родильную палату в первоначальное состояние.

Мне хотелось поскорее попасть домой, или хотя бы выйти на улицу, подальше от этой душной комнаты, да и вовсе от родильного дома как можно дальше. Главное - убраться от этих розовых стен, от больничного запаха, от решеток на окнах. Никогда не любила больниц. По ошибке я считала, что места, где рождаются дети, должны быть на вид как минимум более дружелюбными и не такими угнетающими. Но, естественно, оказалось иначе.

Весь низ будто полыхал огнем. Сама я не заметила, как ребенка уже пристроили к моей груди и показывали как правильно держать головку во время кормления.

Голова кружилась, а разум все никак не мог привыкнуть к тому, что я стала матерью.

***

На пятый день я и Ляля уже с нетерпением ожидали свободы. Ляля с соской лежала в маленькой ляльке, недавно накормленная и убаюканная, а я старательно украшала себя всяческими заколками, накладными ресницами и серебряными кольцами. Капилляры в глазах от нервов и усталости лопнули, веки слипались. И мне было очень некомфортно с ярким макияжем на лице, таком опухшем за все эти дни. Я казалась себе нелепой сонной коровой, и такое сравнение было очень кстати, учитывая набухшую грудь с то и дело сочащимся молоком.

Как же я стыдилась себя в этот момент. Ведь я надеялась встретить мужа вся цветущая, красивая, наиболее женственной чем я когда-либо была раньше. С наимилейшей дочерью на руках, у которой были бы его глаза, его нос, возможно что даже его ямочки на щеках. Но увы, Ляля не могла похвастать ничем из вышеперечисленного. Глазки - серые, нос-кнопка крошечный, да и само личико так и осталось все каким-то морщинистым, как и ножки-ручки, тесно связанные пеленкой. Все это, я надеялась, было временным. Так, во всяком случае говорили и медсестры и соседки по палате. Мол, как подрастет немного - так и разгладится, похорошеет. Станет, как и все, пухленькой маленькой девочкой с красивым милым личиком и с абсолютно гладкой, нежной кожей.

Мне, однако, с трудом верилось в это. И вина грызла меня изнутри всякий раз, как только я смела только задуматься о внешности своей дочери и о моих чувствах к ней.

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я уже почти совсем закончила с прической. По ту сторону трубки Арсений спешил обрадовать меня тем, что они с Варей уже вот-вот приедут.