Всё наладится

Глава 1. Ульяна

Панельные дома, рядами стоящие на пыльных улицах нашего города. Дом за домом, тысяча жизней. Улей, что каждый день скрывает за стенами множество разных историй и тайн. Хорошо ли им? Плохо? Неизвестность. Остаются лишь предположения.

Может, они, как и я, лишь заблудшие души, тонущие в пучине шумного города?

Я давно нашла это место. Настолько давно, что могла добраться до выхода на крышу с закрытыми глазами, прятала плед под навесом, чтобы согреться, и всегда оставляла пакетик кошачьего корма.

Мурзик постоянно крутился вокруг, когда я приходила. Звали ли его так на самом деле или нет — я не знала, но и ему, кажется, было совершенно плевать — Мурзик, Кузя или Прохор. Плевать, покуда его кормили.

Мурзик — первое, что пришло мне в голову, когда я увидела рыжего кота, что нагло устроился на принесенный мною плед. Так мы и подружились, если взаимозаменяемые отношения можно было назвать дружбой.

— Для кота, живущего на крыше одиннадцатиэтажного дома, ты, Мурзик, чересчур упитанный, — я погладила кота за ухом, водя по чуть спутанной рыжей шерсти. Где-то на круглом боку у него были колтуны, кусками свисавшие вниз. — Расчесать тебя, что ли, в следующий раз. Тебе ведь они наверняка мешают, а, Мурзик?

Кот одобрительно замяукал. Ну конечно. Я знала, что это лишь иллюзия хорошего поведения — уже проходили. Мурзик не давался, когда я пыталась расчесать его в прошлый раз, даже цапнул меня за руку. Несильно, но приятного все равно было мало. А сейчас ластился лишь потому, что знал — я буду его кормить.

— Ну пойдем, Мурзик, будем лакомиться, — хмыкнула я и подвела кота к старой миске, которую я нашла в пыльной кладовой своей старой однушки.

Деля её с непросыхающей матерью, все чаще и чаще в мою голову закрадывалась мысль о том, что ночевать здесь, на крыше, было в разы лучше. А что, здесь есть навес, под которым можно спрятаться от дождя, и я почти всегда ношу с собой теплый плед и любимую вязаную кофту, спасающую меня даже в самые холодные осенние дни. Бетон, правда, ледяной.

Конец сентября всё-таки.

Мурзик потерся головой о коленку в рваных джинсах, пока я накладывала ему корм, и начал неторопливо водить носом по тарелке. Словно оставил под вопросом качество корма. Я могу его понять, ведь на дорогой, класса премиум, у меня не было денег. Приходилось довольствоваться малым. Но лучше так.

— Интересно, как поживает моя записка... — я подошла к краю крыши и запустила руку в треснутую плитку, нашарив там остаток небольшого оторванного из тетради листа.

Позавчера, когда я в очередной раз пришла сюда, то шутки ради решила оставить некое послание. Написав несколько слов из песни, что тогда засела у меня в голове, я не думала, что кто-то продолжит куплет, ровным, чуть наклоненным влево почерком.

"Начинается, как шум в животе

Прятаться в мутной воде

Вынырнуть в колыбельку

И врастать помаленьку в панельку..."

Песня Хаски звучала в моей голове на протяжении недели, и идея написать её на обрывке тетрадного листа показалось забавной, а, может, даже освобождающей. После этого она действительно отстала. Однако ровно до того момента, пока я, в очередной раз придя на крышу, не наткнулась на свой же листок. Строчек в нем прибавилось ровно на четыре предложения.

"Начинается, как шум в животе

Прятаться в мутной воде

Вынырнуть в колыбельку

И врастать помаленьку в панельку

Прятки с отцом: горячо-холодно

Жрать слёз маминых в поварёшке

Солнце тает в окне, как харчок золота

Папа-папа был понарошку, панелька..."

А следом, чуть ниже, было написано:

«Нравится музыка Хаски?».

Растерянность на моем лице, должно быть, была очевидна даже рыжему коту. Мурзик потерся о пальцы, которыми я держала записку. Значит, слова не ушли в пустоту.

Допустим.

Я достала из потрепанной сумки старенький простой карандаш и ловко вывела на листе следующие слова:

«Знаю несколько его треков, а этот крутился в голове очень долго и настырно. Мне казалось, если напишу на листе куплет, песня от меня отстанет. А тебе нравится его музыка?».

Мурзик вновь потерся о мою ногу, оповещая о том, что он поел. Доволен, должно быть, до самых кончиков ушей.

— У нас, кажется, появился собеседник, Мурзик, — проговорила я, пряча записку обратно в щель. — Надеюсь, это не чей-то дибильный розыгрыш.

Розыгрыши, шутки, упреки. Насмешки, глумление, буллинг, травля. Синяки, разбитый нос, ссадины, выдранные волосы. Разбитые губы, пощечина, испорченные вещи.

Я знаю об этом не понаслышке. И вляпаться в очередное говно — не хотелось. Можно было проигнорировать записку. Сделать вид, словно это не я сама всё это начала. Но интерес был выше. Впоследствии можно будет всё прекратить, если хотя бы на долю секунды мне покажется, что надо мной просто издеваются.

Взглянув на небо, я заметила, как сгущаются тучи и на улице заметно похолодало. Будет дождь. Славно.

Я плотнее закуталась в легкую ветровку, натянув капюшон на голову и скрылась под небольшим навесом, где уже, спрятавшись под теплый плед, лежал Мурзик в старой лежанке, которую я притащила из зоомагазина. Недолгая работа там принесла свои плоды в виде некоторых знакомств и возможности покупать товар со скидкой.

— Зима будет холодной, — пробормотала я и посмотрела на кота, спрятавшегося в складках теплого пледа, — как же ты здесь будешь, а, Мурзик? — Я запустила руку под плед и погладила теплую мордочку. — Я бы забрала тебя, но моя мать разорется, когда узнает об этом. И наверняка попробует выкинуть тебя обратно на улицу.

Мама терпеть не могла животных.

Других людей. Меня.

Ничего, кроме немытого стакана, наполненного пивом или водкой, её не радовало. Наполовину полон? Наполовину пуст?

Какая разница, если там была хоть капля.

Кап. Кап. Кап.

Глава 2. Ульяна

«Исполнитель он хороший, правда, я всего пару-тройку треков его знаю. Куда больше мне нравится рок. Скажем, группы Thousand Foot Krutch, например, или Skillet. Знаешь таких?».

Мои глаза бегали от строчки к строчке. Новый собеседник решил продолжить переписку, и я все ещё не могла определиться — рада этому или нет. Но совру, если скажу, что, идя на крышу, не чувствовала предвкушение.

— Thousan Foot Krutch и Skillet, значит... — хмыкнула я, а губы сложились в улыбку.

«Вторых знаю, а вот название первой группы впервые слышу. Послушаю сегодня, спасибо. Порой бывают настолько скучные пары в университете, что ничего другого, кроме как рисовать и слушать хорошую музыку, не остается».

Карандаш быстро скользил по бумаге. Вскоре нужно будет добавлять ещё один лист, потому что белых чистых кусков оставалось все меньше. Может, на этом всё и закончится?

Под руку пролез Мурзик, громко мяукнув. Не нравилось, должно быть, что я так увлечена чем-то, кроме его величества рыжебокового.

— Я же тебя уже покормила, — сказала я, сложив листок и убрав его обратно в дыру.

От осознания, что недавно здесь была чужая рука, по спине побежали мурашки. Мальчик? Девочка? Мужчина? Женщина?

Маньяк?

Тупой прикол?

Последнего, честно говоря, я боялась даже больше, чем маньяка, как бы глупо это ни звучало.

— Посмотрим, — я взглянула на окна, в которых зажегся свет. — Посмотрим…

Заметила фигуры, снующие туда-сюда по квартире, пока вечерело. Готовили, спали, переодевались. Ругались, плакали, смеялись. Любили. Ненавидели. Жили.

И даже не подозревали, что одна пара любопытных глаз наблюдала за этим.

Я не рвалась заглянуть в окна, но взгляд снова и снова хватался за силуэты. Интересно, о чем они думали сейчас? Или, смотря в окно соседнего дома, чувствовали ли то же самое ощущение пряной тоски, сковавшей сердце? Другая жизнь. Не такая, как у тебя. Может, лучше. А, может, хуже.

Может, просто другая. Хотелось бы им узнать, а смотрит ли кто-то там, в доме напротив?

— Смотря за этими незнакомыми людьми, я не чувствую себя такой одинокой...

Мурзик мяукнул и начал крутиться вокруг, и только тогда я поняла, что сказала это вслух. Ну и ладно.

Здесь всё равно никогда не было никого, кроме меня.

***

«Любишь рисовать, Васнецов?».

Я тихо усмехнулась, доставая карандаш из сумки. Тот, кто находился "с той стороны листка" явно не разбирался в искусстве, раз написал именно Васнецова — одного из самых известных русских художников. Хотя, быть может, он думал, что в искусстве не разбираюсь я.

А я и не разбиралась, на самом деле.

Поверхностные знания были набраны мной благодаря лишь собственному желанию. Художественная школа, которой я так грезила, осталась лишь мечтой. Пришлось учиться всему самой.

Но Васнецова, я думаю, знают все.

«Есть некая тяга к карандашу, ничего не могу с собой поделать».

Я тихо прыснула, схематично набросав трех смешных грузных медвежат, восседающих на черепахах. Очень надеюсь, что мой собеседник поймёт отсылку. Рядом с рисунком нарисовала маленькую мордочку лисы — мой отличительный знак, который я всегда рисовала рядом со своими набросками или картинами. Вместо подписи.

Солнце скрывалось за тучами. Сегодня вновь передавали дождь, и я поскорее спрятала записку, чтобы её не намочило. Жалко было бы потерять такую беседу. И дело вовсе не в том, что я уже начинала втягиваться. Совсем нет.

— Интересно, что же будет следующим?

***

Несколько дней подряд не было возможности сходить на крышу. И сейчас, поднимаясь по широким ступеням, я вдруг поймала себя на мысли, что хочу скорее посмотреть в расщелину, где меня наверняка ждала записка от новоиспеченного собеседника.

— Дожили, — усмехнулась я, запуская руку в расщелину.

Губы вдруг округлились в удивленное «о», когда, помимо уже немного помятого листа, я достала что-то ещё. На ощупь — чуть тверже бумаги, но мягче картона. Перевязано ленточкой с небольшим квадратиком посередине. Вытянув руку, увидела в зажатых пальцах листок и фотографию. Вторая была неряшливо обмотана ленточкой, а под ленточкой оказалась маленькая шоколадка. На маленькой темно-синей плитке было написано «всё наладится».

Всё наладится.

Эти слова приятно кольнули, теплым ободком стянули сердце. Хорошие слова. Нужные. Обнадеживающие.

— Верю, — выдохнула я, вдруг осознав, что задержала дыхание.

Перевернула фотографию — крепкая мужская рука с вздутыми веточками вен, расползавшихся под кожей. На внутренней стороне запястья, недалеко от ладони, была вытатуирована маленькая мордочка… лисы.

Точно такая же, какую я оставляю на всех своих картинах и скетчах.

— А... как... — я притянула фотографию ближе к лицу, чтобы рассмотреть татуировку получше.

И правда, ошибки быть не может. Это моя лиса, отличительная черта которой являлось чуть порванное ухо.

«Удивительное совпадение, не правда ли? У меня точно с такой же лисой есть татуировка на руке. Ты тоже где-то наткнулась на неё в интернете?

P. S. ты классно рисуешь».

— Так не бывает, — отчего-то засмеялась я, скорее доставая карандаш и вырывая из тетради новый лист — предыдущий уже был исписан и изрисован.

«Я не наткнулась на неё в интернете — я её и нарисовала. Это мой отличительный символ, чтобы другие картины были узнаваемы. Как водяной знак. А почему ты решил сделать татуировку с ней?

P. S. Спасибо с:

P.P.S. как ты понял, что я — девушка?».

— Успокойся, Ульяна, — пробормотала я, убирая бумажку, — это же всего лишь переписка.

Правда, губы, растянутые в улыбку, никак не хотели приходить в нормальное положение, а фотография незнакомой руки оказалась в скетчбуке, который я всюду таскала с собой. Рассмотрю её поближе чуть позже, когда останусь одна, в своей комнате, и буду уверена, что никто этого не увидит.