Вторая жизнь отвергнутой жены

Глава 1

Мне нечем дышать!

Весь кислород просто испарился из больничной палаты.

Да еще этот пронзительный, надрывный плач не дает мне погрузиться в темноту и наконец обрести покой. Уйти в место, где больше не будет удушливой боли, кашля и горечи лекарств.

Я резко открываю глаза и тут же захлебываюсь ледяным воздухом.

Грудь мгновенно стягивает стальным обручем — чувство, к которому я уже привыкла, но в этот раз оно особенно беспощадно.

Легкие горят, отказываясь принимать новый вдох. Я задыхаюсь.

Снова.

Паника вспыхивает в мозгу яркими красными сигналами.

Это отголоски больничной палаты, тяжелого аппарата ИВЛ и двустороннего поражения легких — осложнения ковида, от которого я умерла.

Умерла?..

Стоп. Я запрещаю себе поддаваться панике.

Я клинический психолог с тридцатилетним стажем. Механизм панической атаки мне прекрасно известен, как и способы ее купировать.

Она не возьмет надо мной верх.

Я заставляю себя сфокусироваться и применяю технику заземления. Мысленно отсчитываю пять предметов, которые сейчас вижу.

Серый, мутноватый рассвет. Выбитая оконная рама.

Намело сугроб снега прямо на подоконник.

Почерневшие от сырости потолочные балки.

И маленький тряпичный сверток на кровати рядом со мной, который истошно кричит.

Теперь четыре вещи, которые я могу осязать.

Я концентрируюсь на физических ощущениях тела.

Злой сквозняк, который безжалостно бьет по щекам. Грубая и колючая шерсть одеяла под моими совершенно нечувствительными пальцами. Чудовищная ломота в задеревеневших ногах. И тупая, фантомная боль в груди.

Три звука.

Я вслушиваюсь в пространство.

Непрерывный плач младенца. Завывание зимнего ветра в щелях дома.

И мой собственный хриплый, но уже выравнивающийся вдох.

Два запаха.

Сырость, пропитавшая старую древесину, и подтаявший снег.

Один вкус.

Облизываю пересохшие губы и ощущаю соль на потрескавшейся коже. Кровь?

Приступ отступает.

Стальные тиски на груди разжимаются, и я наконец делаю глубокий, полноценный вдох.

Воздух ледяной, он обжигает горло, но я дышу.

Я жива.

Только почему здесь так невыносимо холодно?

Пытаюсь пошевелиться, и тело тут же прошивает острой, скручивающей болью.

Это не моя болезнь, а глубокое обморожение. Руки и ноги словно чужие, они едва слушаются.

Я подношу ладони ближе к лицу и внимательно их рассматриваю. Тонкие, молодые пальцы с посиневшей кожей.

Это совершенно точно не руки шестидесятилетней женщины.

С трудом приподнявшись на локтях, сажусь на кровати и начинаю яростно растирать конечности. Сначала кисти, потом предплечья. Движения непослушные, но я вкладываю в них всю оставшуюся силу.

Кожа горит огнем, капилляры начинают наполняться кровью.

Разогрев верхнюю часть тела, я перехожу к заледеневшим ногам. Ломота стоит невыносимая, до искр из глаз, но я продолжаю активно массировать икры, бедра, а потом ступни.

Вместе с приливом крови в мозг начинают толчками вливаться чужие воспоминания. Они смешиваются с моими собственными, и картина происходящего складывается в единый, страшный пазл.

1.1

Мое имя было Вера.

Я вырастила сына и дочь, пережила мужа и отдала жизнь любимой профессии. А потом мир сузился до больничной палаты и звука кардиомонитора, который в какой-то момент превратился в сплошной писк.

Но сейчас я нахожусь в чужом теле.

Оно принадлежит Вивьен Макклин.

И она умерла на этой самой кровати всего пару минут назад.

Память этой девушки услужливо подкидывает мне страшные кадры.

Долгие часы скитаний по глубокому снегу после побега из пылающего монастыря.

Заброшенная, выстуженная изба, в которую она забрела на исходе сил.

И абсолютное, разрушительное нежелание жить.

Вивьен не просто замерзла или умерла от истощения.

Она сдалась.

Как специалист, я четко вижу клиническую картину: глубочайшая депрессия и полное крушение психоэмоционального состояния.

Мужчина, за которого она вышла замуж, растоптал ее сердце и душу, пустил по ветру честь. Обвинил в порочности, сослал с глаз долой и внушил, что она ничтожество.

Несчастная поверила.

Она сложила руки, легла на эту жесткую кровать и просто позволила холоду остановить свое сердце.

От осознания этого по спине пробегает уже настоящая дрожь, не связанная с морозом.

Вивьен сдалась сама, но страшнее всего то, что ей было абсолютно безразлично крошечное существо, которое она принесла с собой.

Сверток рядом со мной снова заходится в хриплом плаче. Младенец во власти холода и голода требует внимания, а его родной матери было все равно. Она отгородилась от него стеной апатии, считая ребенка лишь продолжением ненавистного мужа.

Гнев горячей волной поднимается в груди и прогоняет остатки озноба.

Я дважды мама, и прекрасно знаю цену человеческой жизни. А уж тем более жизни беззащитного ребенка.

Несколько раз сжав и разжав пальцы, чтобы вернуть им гибкость, заставляю свое неповоротливое тело сесть поудобнее и тянусь окоченевшими руками к свертку.

Мальчику всего месяц или два.

В таких условиях, при минусовой температуре в продуваемой насквозь комнате, он должен был умереть от переохлаждения в первые же часы. Завернутый в какие-то жалкие обрывки старых одеял, без нормальной одежды, он был обречен.

Осторожно раздвинув шерстяную ткань, я замираю.

Ребеночек не просто живой. Он теплый.

Я неуверенно прикладываю ладонь к его красной от крика щеке. От кожи малыша исходит уверенный, ровный жар, словно от небольшой печки. Морозный воздух комнаты никак не влияет на температуру его тела. Мальчик сучит маленькими кулачками, жмурит глаза и кричит исключительно от голода или страха, но никак не от холода.

В этот момент в голове вспыхивает новая порция знаний из глубины памяти Вивьен. Я понимаю причину этой невероятной устойчивости.

Младенец выжил в этом ледяном аду потому, что по его венам течет не только человеческая кровь.

Он унаследовал природу своего отца.

А его отец — генерал-дракон.

Древняя кровная магия дает его сыну сопротивляемость к любым низким температурам. Обычный малыш давно бы замерз, а этот маленький дракон просто ждет, когда его покормят.

Я крепче прижимаю теплый сверток к груди, делясь с ребенком вновь обретенными силами.

Вивьен позволила себя сломать. Она оставила этого малыша на верную смерть.

Но я — Вера.

Меня сломать невозможно.

Я опускаю взгляд на сморщенное в плаче личико, и принимаю первое непоколебимое решение в этой новой жизни.

Мы выживем.

Мы оба.

И никакие драконы больше не причинят нам зла.