Второй шанс

Глава 1. Капельница

Она лежала на спине, укрытая тонким одеялом, которое почти не скрывало того, как сильно исхудало её тело. Тридцать два года — но выглядела на все пятьдесят. Инсульт и долгие месяцы обездвиженности сделали своё дело: руки, когда-то ухоженные, с аккуратным маникюром, теперь лежали поверх одеяла бледными, прозрачными веточками, с синими нитями вен и заострившимися локтями.

Правая сторона лица застыла неестественной маской — уголок губ опущен, веко слегка приспущено, словно кто-то стёр с этой половины все эмоции. Левая ещё жила: когда Вера смотрела на потолок, левый глаз иногда моргал, а бровь чуть приподнималась, выдавая мысли. Но улыбаться она уже не могла — только левый угол губ дёргался в жалком подобии усмешки.

Волосы, раньше густые и русые, теперь висели редкими, тусклыми прядями, собранными в жидкую косичку на затылке — санитарки заплетали, чтобы не путались. Кожа на скулах натянулась, под глазами залегли глубокие синие тени, а ключицы выпирали так, что казались готовыми прорвать тонкую больничную пижаму в бледно-голубую полоску.

Капельница торчала из левой руки — там, где локтевой сгиб, кожа была вся в синяках и следах от уколов. Правая рука безвольно покоилась вдоль тела, пальцы скрючились, словно пытались что-то схватить, но уже забыли, как это делается.

И только глаза — если смотреть на левый, живой глаз — сохранили что-то от прежней Веры. Тёмно-карие, когда-то весёлые, они теперь смотрели в потолок с выражением усталой, выжженной внутренней пустоты. Но иногда, когда никто не видел, в них мелькала искра — последний огонёк той, кто ещё не сдалась.

Или уже сдалась, но забыла об этом.

На ночном столике стояла полупустая чашка с остывшим чаем, лежали влажные салфетки и маленькая икона, которую мать когда-то положила в больничную сумку. Мать тогда ещё была жива. И верила, что Вера поправится.

Теперь из живых у Веры остался только Дима.

И капельница, по которой медленно текло лекарство, которое она принимала за надежду.

Она больше не чувствовала ног.

Вера знала, что это плохой знак, но внутри уже всё давно превратилось в вату. Тело отказывалось бороться. Потолок в палате был белым, с трещиной в углу, похожей на карту неизвестной страны. Она смотрела на эту трещину уже третий месяц. Или четвёртый? Время потеряло форму.

Инсульт. Диагноз, который в тридцать два года звучит как насмешка. Врачи сказали: стресс, хроническая усталость, слабое сердце. Вера тогда только пожала плечами. Они не знали, что последние два года она почти не спала. Что брат пропал без вести. Что отец не выдержал разрыва с ней и умер от инфаркта. Что мать угасла через полгода, просто лёгкая и уснула — сердце.

А Дима был рядом. Дима утешал. Дима держал за руку.

И теперь она лежала здесь, прикованная к капельнице, потому что правая сторона тела отказывалась слушаться. Разговаривать она ещё могла — понемногу, с трудом, но всё же. Хотя ни с кем не хотелось. Санитарки приходили, кормили с ложки, переворачивали. Вера смотрела в трещину на потолке и ждала.

Она сама не знала, чего именно.

Дверь открылась мягко, почти бесшумно.

— Верунчик, ты не спишь?

Дмитрий вошёл в палату, и Вера автоматически попыталась улыбнуться — так она делала всегда, даже когда внутри всё кипело от боли. Улыбка вышла кривой, половина лица слушалась плохо, но муж привык. Он подошёл к кровати, поцеловал её в лоб — холодными губами.

Дмитрий вошёл в палату так, будто заходил в свой кабинет — уверенно, бесшумно, с лёгким полупоклоном, словно ожидал, что кто-то встанет по стойке смирно. На нём был тёмно-серый костюм, идеально сидящий по фигуре: пиджак с узкими лацканами, брюки со стрелками, рубашка цвета слоновой кости без галстука — две верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая гладкую, загорелую шею. На запястье — часы с чёрным циферблатом и кожаным ремешком, достаточно дорогие, чтобы на них обратили внимание, но не настолько, чтобы казаться крикливыми.

Ему было тридцать пять, но выглядел он на тридцать: спортивная фигура чувствовалась даже под пиджаком — широкая грудная клетка, узкие бёдра, никакого намёка на живот. Лицо с правильными, почти скульптурными чертами: высокий лоб, прямой нос, чётко очерченные скулы и квадратная, волевая линия подбородка, которую подчёркивала лёгкая ежедневная щетина — не небритость, а именно стильный аксессуар.

Волосы тёмно-русые, коротко стриженные по бокам и чуть длиннее сверху, уложены небрежно, но с явным расчётом — каждая прядь лежит так, будто он только что провёл рукой, но на самом деле это результат десятиминутной укладки. Глаза серо-голубые, с тяжёлыми веками, в обычной жизни они казались задумчивыми или даже мечтательными. Но сейчас, когда он повернулся к капельнице, Вера заметила: зрачки расширены, а в глубине взгляда — холодный, спокойный блеск человека, который наконец-то сбрасывает маску.

Он улыбался — та самая улыбка, которой очаровал её семь лет назад. Красивые, чуть тонковатые губы изгибались в мягкой полуулыбке, обнажая ровные белые зубы. Но в этой улыбке теперь не было тепла. Она напоминала оскал хищника, который наигрался с добычей и готов перейти к последнему акту.

Двигался Дмитрий плавно, почти грациозно — никакой суеты. Когда он брал шприц из кармана пиджака, его длинные пальцы с аккуратным маникюром действовали уверенно, без малейшей дрожи. Карман был внутренний, левый — он расстегнул пиджак одной рукой, достал шприц, и Вера заметила, что на безымянном пальце всё ещё было обручальное кольцо. Тонкое, платиновое, без камней. Символ верности, который он носил семь лет, каждое утро надевая вместе с маской любящего мужа.

Запах от него шёл приятный — дорогой парфюм с нотами кожи, табака и апельсиновой цедры. Тот же самый запах, от которого у Веры когда-то кружилась голова. Теперь она чувствовала его иначе — как запах цветов на могиле.

Когда он сел на край кровати и взял её неподвижную руку, Вера увидела его лицо вблизи. Кожа гладкая, без единой морщины, только у глаз едва заметные лучики — то, что называют «улыбкой». Но сейчас в уголках его губ залегла жёсткая складка, которой она раньше не замечала. Или не хотела замечать.