Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 1. Танцуя по лезвию стило

Все совпадения – случайны.

Все случайности – закономерны

Часть ІІІ

Глава 1

Танцуя по лезвию стило

Панграв

Зоуинмархаг никогда не спит. Этот городишко тем и славен, что жизнь кипит в нём, как в котле, где постоянно варят то еду, то зелья – кому уж в чём есть нужда. А если есть спрос, властитель Зоуинмархага Панграв всегда рад оказать услугу. Любую – без разбора. В этом сладость власти.

К полуночи на некоторых улочках повышается активность, а кое-где становится тише. Как, например, здесь, где расположен его любимый домик под зелёной крышей. Панграв терпеть не мог замок властителя.

Мейхон хорош, конечно. Замок, изготовленный из этого материала, почти вечен. Да и о мебели и прочих безделушках беспокоиться не стоит: белому мейхону под силу вытянуть из головы любой каприз и воплотить его в настоящую материальную вещь. Но Панграв не переносил эту бесхитростную магию живого минерала.

Он любил вещи простые и стойкие: из дерева, металла, тканей. Так оно надёжнее. Если сломаются, туда им и дорога. Хуже, когда эти белые мейхоновские медузы превращаются из одного в другое – бррр, мерзко и всегда вызывает настороженность.

А Панграв привык к стабильности и лишних выкрутасов. В мире, где и так слишком много магии, лучше доверять простым, проверенным материалам и вещам. И не доверять ни одному живому существу, способному меняться. Будь то мейхон или человек.

Он собран, словно хищник. Мышцы напряжены, мозг работает активно. Властитель не любит человека, который вскоре войдёт в его дом. Панграв пожалел, что не договорился о встрече в замке. Пусть лучше бы те стены помнили опасного и скользкого гайдана. Но уже ничего не изменить. Остаётся только подмять ситуацию под себя. Если получится.

Он напоминал ему мерзкую гадину с червями вместо души. Беспринципный и рисковый Панграв, что частенько вёл дела с бандитами и нечистыми на руку и деяния людьми, неосознанно содрогался, стоило только этому человеку появиться на горизонте его жизни.

Он не мог понять, что настораживало и заставляло напрягаться. Может, неподвижный взгляд. Может, слишком большая самоуверенность. А скорее, почти животная опасность, исходящая от каждого жеста и слова. Будь он неладен. Не к добру он снова появился, ох, не к добру!

Лиммуарий вошёл в дверь без стука. Скользнул неслышно, словно сквозь стены. Панграв не уловил момент, когда высокая нескладная фигура замаячила в гулком пустом зале. Здесь малейший шорох подобен грому, а поди ж ты: ни звука, ни шевеления воздуха. Снова нехорошо засосало под ложечкой.

Как хорошо, что у него канаты вместо нервов. Не дёрнулся, не изменился в лице. Сделал приглашающий жест, предлагая пройти и расположиться на удобном диване. Настоящее дерево, натуральный наполнитель, лучшая бархатная ткань – добротная, переливающаяся, почти вечная – новинка от заморских медан. Умеют заморчане удивлять.

Лиммурий не шелохнулся. Смотрел пристально из-под полуопущенных тяжёлых век, чем напоминал огромного ящера.

– Не люблю ходить кругами, Панграв. Сидеть на мягком диване и слушать обволакивающую ложь. Оставь эти приёмы для легковерных или тех, кому нравится танцевать. Я не охоч до интриганских танцев.

– Чего же желает почтенный Лиммуарий?

Лимм слегка поморщился. Он отвык от своего полного имени.

– Услугу.

Панграв напрягся, хотя куда уж больше. Обычно такие услуги стоили слишком дорого, но отказывать подобным гостям не с руки.

– Что на этот раз? Сведения о близлежащих селениях? Редкие сорта дерева? А может, снова тебе нужны солнечные камни? В последнее время что-то все помешались на них.

Лимм криво ухмыляется, отчего лицо его даёт трещину по левой щеке.

– Камни, камни… – насмешливо тянет он. В них нет нужды. Воры энергии, воры силы, бесполезный хлам.

Панграв ёкнувшей печёнкой почувствовал: врёт. Нагло, дерзко, почти в открытую. Видимо, нет нужды их покупать, но это не говорит, что камни потеряли свою ценность. Знать бы только какую. Лиммуарий знает точно, но болтать лишнее не будет.

– Какая услуга тебе нужна? – нейтрально, ровно, вежливо, не показывая заинтересованность или любопытство. Панграв знает: в переговорах и стратегиях ему равных нет.

– Небольшая, – кривит рот, подчёркивая голосом ерундовость дела. Так, безделица, почему-то нужная, иначе он обошёлся бы без Панграва. – Я знаю, что ты следишь за неким отрядом, что движется на север.

Властитель выдержал – только веки трепыхнулись, но по хищному блеску Лиммуариевых глаз он понял: гайдан не упустил его слабости. Откуда? – чуть не слетает с его губ вопрос, но, видимо, он настолько явен и незащищён, что странный гость охотно поясняет:

– Некая опальная сайна носит на шее магический кулон-передатчик. Запрещённый, между прочим. Замаскированный под украшение, так сказать. Но меня не волнуют мораль, законы, запреты и прочие условности. Мне нужна информация и определённые гарантии.

– Говори, – выдавливает, почти не разжимая губ великий интриган Зоуинмархага, чувствуя себя проворовавшимся зелёным мальчишкой, попавшим в железные объятья законника.

Глава 2. Нянька для проглота

Дара

Вы были когда-нибудь нянькой? В смысле, бросали ли на вас братьев, сестёр, племянников и прочих мелких спиногрызов?

Наверное, нет в мире ни одного подростка, который хотя бы раз не остался за старшего – приглядывать и сопли вытирать.

Так вот: меня сия чаша миновала. Ну, почти. В семье я ребёнок единственный и неповторимый, родственников с мелкими детишками у нас нет – я самая младшенькая из ближайшего окружения. Поэтому самостоятельно никого не нянчила, зато имела честь помогать подружке следить за пятилетним братцем.

Тот ещё квест, скажу я вам! Любопытный и любознательный братец Серёга, которого Витуля называла Коржиком, бил рекорды по попаданию в дурацкие ситуации. Он неизменно падал и набивал шишки. Пачкал рубашку мороженым. Дёргал за шнур и ронял на пол утюг. Бил чашки и тарелки. Проводил испытания с использованием воды, насекомых, мокрого песка и грязи. В общем, список его деяний бесконечен.

Витуля привыкла к жизнерадостной познавательной активности пятилетнего гения, а я, когда попадала в водоворот высказывания «мы сегодня няньки», приходила домой с неизменным головокружением, пошатыванием и желанием спрятаться в тишине собственной комнаты. Уйти в закат красиво, как говорят.

Думаете, к чему это я? Лучше не спрашивайте. Потому что отныне и навеки вечные я стала нянькой. Видать, это проклятие Груанского леса. Или жестокая мстя Зеосса. А может, мироздание таким образом решило наказать меня за все прошлые и будущие прегрешения.

Сутки спустя до меня дошло, почему Груан мечтал сожрать Йалиса. Ещё через день я мечтала превратиться в огнедышащего дракона, который нападает на мирные стада, поджаривает и жрёт исключительно вымирающих мшистов.

Я понимала: он малыш, но его габариты никак не хотели стыковаться с образом пятилетки в моей голове. Я представляла Серёжу-Коржика и смотрела на Йалиса мшиста. Ну, вы понимаете, да? Ничего общего между маленьким юрким пацаном и громадиной с травой и цветами вместо шерсти. Зато по умственному развитию и любознательности, умению попадать в дурацкие ситуации и бедокурить – идеальное совпадение.

Во-первых, Йалис жрал всё подряд. Втягивал в себя со свистом, как пылесос, всё, что плохо лежало или было плохо приколочено. Не важно, сколько он съел за завтраком или обедом. Он постоянно хотел есть. Вечно голодное существо с тяжёлыми вздохами и несчастными глазами.

Во-вторых, он всё пробовал на зуб, обязательно нюхал, трогал лапами, совал свой плюшевый нос, куда не следует. А в минуты опасности прятался за мою спину. Естественно, какой он и какая у меня спина, но это его не останавливало. Йалис признал меня лидером, мамкой – я так и не смогла ничего вразумительного от него добиться.

По идее, с ним в лесу возилась Ферайя. Её он знал, охотница спасала не раз мшиста от всяких передряг, но поди узнай, что у этих тотемных древних полуживотных-полурастений на уме! Теперь я, я его нянька! Мне, прости господи, самой ещё подпорка нужна. И дури своей хватает. А тут – бабах! – и это огромное дитя стало моим кошмаром.

Вы не подумайте: мшист замечательный. И красивый, и добрый, и порой мудрый даже. Как когда на него накатит. Минуты взрослого просветления наступали нечасто, а всё остальное время я проходила испытания не хуже, чем в компьютерной игрушке.

В общем, самое страшное в воспитании малыша – это прокорм. Мало мне было Айбина, теперь ещё и ласковое чудовище добавилось. Йалис будил меня утром – тыкался мягким мокрым носом в лицо и руки, тёрся огромной башкой о бок или ноги – котяра, что возьмёшь, и если я притворялась ветошью, распускал язык: делал «мням» от подбородка до лба, и тогда я точно вскакивала, ругаясь и злясь.

Предатели-друзья тихо ржали, бросая украдкой взгляды на зелёные разводы, что украшали моё лицо. Наверное, я походила на Офу, но, честно говоря, ни разу я не захотела лицезреть своё преображение в дриаду. Для этого нужно было посмотреть в чьи-нибудь глаза и увидеть сдерживаемый смех. Обломаются. Не доставлю я никому подобное удовольствие.

Мы организовали безотходное питание: Айбин выпивал кровь из мелких зверушек, а всё остальное проглатывал Йалис. Собственно, для проглота с ненасытным и объёмным брюхом несколько пискликов – так, для аппетита только. Ферайе приходилось охотиться. Часто ей помогал Сандр: два лучника в некотором роде оказались спасением.

Но животной пищи для мшиста было мало: ему необходимо жевать растения. А на улице почти зима. После Груана, где время остановилось где-то между летом и ранней осенью, мороз и снег поначалу обрадовали, а затем чуть не довели до инфаркта. Хорошо хоть растения на Зеоссе странные: большая часть зеленеет даже под снегом и не опадает. Или отрастает заново – не понять.

А ещё я наконец-то поняла, зачем нам деревун в команде. Офа не то, чтобы бесполезной была – нет. Но вся такая тихая и забитая, она часто выпадала из поля нашего зрения. Особенно случай с Жерелью, когда Айболит спас ей жизнь, сломал её, что ли.

И тут Офа развернулась. Безошибочно находила сочную траву под снегом, ковыряла какие-то жуткие на вид корешки диких расцветок: красные, фиолетовые, голубые с синими прожилками. Особенно от последних мшист тащился, как удав по пачке с дустом. Чавкал корни, что походили на оторванные конечности синюшных трупов, с особым пиететом и наслаждением.

Я таскалась за Офой с огромной плетёной корзиной. Этим шедевром рукотворного зодчества меня наградила Росса. Увидев, как я мучаюсь с мешком, где корни, травы, листья смешивались в общую, неприятно выглядевшую бурду, лендра за день сплела корзину с тремя отделениями – заплечный лёгкий короб, в который, наверное, при большом желании и отсутствии перегородок могла и я спрятаться. Ну, Мила так точно туда поместилась бы. Зато носить корзину – одно удовольствие, пока она не наполняется травами, листьями, кореньями.

Глава 3. Сын властителя Зоуинмархага

Раграсс

У мохнаток очень острый слух. Посторонние звуки, замешанные на эмоциях, – сильнейший раздражитель. Он просыпался. Подобное случалось даже в глубоком детстве, когда ещё не осознавал, кто он есть.

Истинные мохнатки понимают свою сущность, не научившись толком разговаривать. Оборачиваться малыши начинают года в три-четыре. Некоторые – раньше, кое-кто – позже.

Раграсс рос среди людей. Взрослел, не понимая своей природы. Матери почти не помнил – умерла рано родами. Ему года два было, поэтому где-то очень глубоко сохранился её сладкий запах.

Первый оборот – болезненный и странный – случился, когда ему исполнилось тринадцать. Сложный возраст, бесконечное противостояние, бунтарство. Его не любили и побаивались окружающие. Никогда не было друзей – так, принудительные товарищи по играм, детишки подкупленных отцом людишек.

Он не понимал, почему так. Никто не объяснял вымершего пространства вокруг. Видимо, запуганные властителем, боялись рот открыть. О том, что он наполовину мохнатка, узнал, когда появились первые признаки ломки – предшественники оборота.

Тогда рядом появился золотокожий молчаливый Мут – довольно молодой, но уже покалеченный жизнью и людьми хищник – степной тайго. Располосованное на уродливые жгуты-шрамы тело. Оборванные уши. Вырванные клыки. В природе, будь он зверем, – не жилец.

Собственно, как и мохнатка, Мут мало что значил. О таких говорят: полутень, умершая сущность. Ипостась жива, но уже никогда не сможет по-настоящему проявить себя.

Где откопал Панграв этот раритет и почему Мут согласился стать наставником, осталось тайной, хотя Раграсс не раз пытался выудить из молчаливого, нелюдимого калеки правду. Спрашивал напрямую, использовал недозволенные приёмы, бил вопросами грязно, с издёвкой – ничего не помогло. Мут так и не признался.

Он стал для бунтующего мальчишки хорошим наставником и – как ни странно – другом. Наверное, единственным за всю его отроческую жизнь.

Только в тринадцать Раграсс наконец понял, кто он и что его ждёт. Ни тогда, ни сейчас не смирился он с участью, что готовила ему судьба в лице жесткого властительного Панграва.

К чести, отец никогда не скрывал, что он – родитель. Не увиливал, не пытался казаться лучше. Относился к нему, как и к другим своим детям – с любовью. Насколько вообще этот человек был способен на подобные чувства. Правда, Раграсс не почувствовал, что такое – быть семьёй. Потому что родился ублюдком – ребёнком, скорее всего, насилия, чем любви. Хотя наверняка он этого не знал.

Мать, как и он, была махой. Часто он думал: ведь она могла не подпустить к себе человека? Могла дать отпор? Ведь у неё – клыки и когти, но почему-то подчинилась, позволила себя обесчестить. Впрочем, кто он такой, чтобы осуждать? Сколько их таких, порабощённых человеком, не смеющих показывать сущность, подавленных и несчастных?

Что ждёт мохнатку, напавшего на человека, он тоже узнал: огненное колесо и пытки, медленная смерть в лучшем случае. Каторга, выпивающая жизнь и дар, – в худшем. Вон, как в Розовом поселении, где они побывали недавно. Рабы карка – розового красивого камня, из которого люди побогаче строят дома. А таких мест на Зеоссе много. Бездушное опустошение внутренней энергии, после которой – только сухая оболочка остаётся и смерть – долгое угасание, если никто не прибьёт из милосердия.

Раграсс должен благодарить отца, что миновала его подобная участь, но он не умел быть ни благодарным, ни подобострастным. Не носил в душе тёплых чувств, не лизал сапоги: бунтовал всегда, бунтовал везде. Научился лишь со временем стратегически отступать, чтобы позже неизменно наказать обидчика.

Он давно хотел удрать – не находил лишь весомого повода. Пара раз в молодости – не в счёт: Панграв неизменно возвращал его под своё крыло. Зачем он ему нужен – непонятно. На то время у отца были законные сыновья-люди. Один из них – полноправный наследник, старший по возрасту, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Панграв женился несколько раз. Все жёны исправно рожали ему детей – почему-то преимущественно девчонок, и очень быстро отходили в мир иной. Ничего подозрительного: кто родами, кто от болезней, кто от несчастных случаев. «Такова их Обирайна», – говаривали старухи-прислужницы. Да и кто бы в здравом уме посмел сказать иное?

Раграсс посмел. Однажды. Глядя в глаза Панграву, высказал подозрение как истину, но старый сластолюбец не дрогнул, удивлённо приподнял брови и расхохотался сыну в лицо. Слишком естественно – такое не сыграешь. Тем более, что Раграсс почувствовал бы фальшь.

– Вырастешь, псёнок, поймёшь, – заявил он жёстко. – Я слишком сильный, а бабы слабы. Не смотри, что они верховодят – не всегда так было – это раз. И никогда не возьмут ведьмы верх в Зоуинмархаге – это два. Пока я жив. А дальше – как Обирайна повернёт.

Обирайна замесила тесто круто. Почти в одночасье ушли один за другим оба законных сына Панграва. Старший – женатый – не оставил после себя наследника. И властительная корона удушливым обручем сжала не только голову ублюдка, но и шею.

Стычка с отцом из-за гайдана Леррана стала отличным поводом улизнуть. И Раграсс использовал шанс на полный оборот Луны, не смея радоваться, но всё же ликовал в душе, выпуская когти и клыки – дерзко, почти сладострастно.

Он понимал: Панграв не из тех, кто выпускает птицу из клетки, но сама Обирайна давала Раграссу карты в руки. Ему всё равно пришлось бы скрыться, и если бы он слушался отца, то давно гнил бы в каком-то забытом дикими богами селении. А так – свобода. Неизвестно насколько данная, но сдаваться просто так маха не желал. Только не сейчас, когда наконец-то получил призрачное спокойствие – хрупкое, меняющее цвет, но всё же оно существовало, распускало робко бутон и позволяло надеяться: так будет всегда.

Глава 4. Шпионские тонкости

Дара

Нет, я, конечно, ценю и уважаю Геллана, если не сказать больше, но его приказов хватает ровно до тех пор, пока из кустов, куда нырнул покалеченный на голову Раграсс, не раздаётся вопль.

Сидящую в засаде я хорошо понимаю: увидеть образину с клыками и когтями – то ещё удовольствие. Хотя, в общем-то, росомаха – довольно приятный внешне зверёк. Если не понимать, как он опасен.

Добежать до кустов мы с Йалисом не успели, влетели в Геллана, что резко притормозил, и наблюдали, как Раграсс, уже без когтей, но ещё с клыками вытаскивает за руку несчастную Пиррию. Да, ей определённо везёт на приколы с обломами.

Тянул он её недобро, с рычанием. Бедную Пиррию шатало из стороны в сторону, как бумажный листок на ветру.

– Она шпионит за нами! – такие возгласы только с экранов кино кричать – обвиняющее и с негодованием. Я фыркнула. Геллан сжал челюсти. Наверное, тоже пытался не улыбнуться. Йалис топтался рядом как слон: он всегда так делал, когда волновался или расстраивался. Несмотря на трагизм некоторых ситуаций, выглядело это топталово смешно: здоровая туша с лапы на лапу, как китайский болванчик – туда-сюда, туда-сюда.

– Остынь, – тихо попросил Геллан. Раграсс тут же насторожился, повёл носом и резко выпустил руку Пиррии из крепкого захвата. Слишком резко – Пиррия упала в снег.

– Вы знали! – обожаю, когда мужчины рычат. Плюс сто сразу в карму. У Раграсса получалось слишком хорошо, прям до мурашек.

– Догадывалась, – скромно потупила я глазки.

– Знали, – в голосе Геллана усталость.

Пиррия сидит в снегу потухшим веником, прикрывая рукой злополучный кулон. Не оправдывается, не порывается бежать. Мне кажется, она готова даже умереть.

Миг – и она встрепенулась, выпрямилась, подняла голову. Видимо, нынешняя ночь была явно не раграссовская. Финист налетел на него стремительно, никто и отреагировать не успел. В общем, если бы не реакция мохнатки – лежать бы ему с раскроенным черепом, не меньше. Или подранным когтями Тиная до костей.

– Не надо, Тинай! – кричу я птице, что собирается атаковать Раграсса снова. Финист недовольно кричит и опускается рядом с Пиррией, закрывая её крыльями. Вот как. Защитник. Не удивительно, конечно, даже приятно почему-то. Я смотрю на него во все глаза. Мне всё кажется – вот-вот… но нет, ничего не происходит. Я вздыхаю. Такой поворот слишком нереален, чтобы быть правдой.

Раграсс смотрит пристально на Геллана. Взгляд – настороженный и мерзкий, я бы сказала. В свете розового стило его золотистая кожа кажется неестественной. А может, он бледен – не разобрать.

– Панграв? – выстреливает он злобно, и я настораживаю уши. – Это его рук дело? Вы знаете, да?

Пиррия прячет глаза. Геллан кивает, не собираясь ничего объяснять. Одна я не в курсе, при чём здесь властитель городишки, куда мы на ярмарку ездили.

Раграсс вздёргивает подбородок, распрямляет плечи до хруста в позвонках. Вызывающая поза, но как он красив, как красив! От восхищения я аж рот приоткрыла. Вижу, как Геллан косится на меня, хмуря брови. Что опять я не так сделала? Но об этом я подумаю потом, сейчас бы узнать, что значат слова и поза Раграсса.

– Я не вернусь назад! Никогда. И если вы ему пообещали это – скажите лучше сразу, что ничего у вас не вышло и не выйдет! Я не желаю быть шаракановым властителем зловонного Зоуинмархага, не хочу быть похожим на своего отца, и мне плевать, сколько он вам пообещал – пусть хоть горы солнечных камней!

Властитель Зоуинмархага? Отец? Вот это номер! Мохнатка – сын человека? Тоже ничего так новость. Раграсс ещё что-то выкрикивал, но я уже не слушала его, пытаясь переварить услышанное. В общем-то, ничего сенсационного не было. Кроме одного. Пиррия шпионила и передавала сведения. А это значит – за нами следили. Интересно, только ли за Раграссом или каждый наш шаг – под прицелом?..

Раграсс

– Я ухожу, – сказал он, выдохнув. Чересчур спокойно и холодно для ярости, что клокотала внутри, как раскалённая лава. Он напоминал себе сейчас котёл с плотной крышкой. Ещё мгновение – и рванёт. Выплеснется наружу вязкой жижей и наделает ожогов всем, кто стоит рядом. – Видят дикие боги, с вами было хорошо, но всему приходит конец. Не могу находиться рядом с предателями, соглядатаями моего отца. Дальше наши пути расходятся.

Пиррия безвольной тряпкой сидела на снегу. Даже заступничество финиста её не очень подбодрило. Голова на груди, глаз не поднимает. Ещё бы. Мерзкая шпионка!

Геллан стоит изваянием, словно из камня высечен. На лице – застывшая маска и ни одной эмоции. Ни оправданий, ни заверений. Равнодушия тоже нет – только затвердевшие челюсти и прямой взгляд. Слишком твёрдый и открытый для предателя.

Девчонка стоит с открытым ртом – видно, что ничего не знала. И мшист такой забавный, растерянный, что, если бы не трагизм ситуации, наверное, можно было бы рассмеяться. Но ему сейчас не до смеха.

– Ели, пили, веселились, а на утро – прослезились, – брякнула Дара, и Раграссу захотелось ощетиниться, показать клыки и когти, чтобы напугать, но он знал: сейчас не время выпускать зверя, к которому привыкли, пока он слишком часто демонстрировал браваду.

Глава 5. Засада

Раграсс

Пока обида и ярость бурлили в крови, он погонял коня. Недолго. Ледяной ветер остудил голову, и Раграсс заставил горячего Жара перейти на шаг. Боль отдавалась в затылке при каждом толчке, а в душе царила мрачная растерянность.

Он пожалел, что поддался эмоциям. По крайней мере, нужно было расспросить Пиррию, что сподвигло опальную сайну шпионить. И неплохо было бы послушать Геллана, почему он позволил ей доносить.

Пиррия – непростой паззл. Он помнил, как она неожиданно появилась, и в общих чертах знал её историю. Надо было ещё тогда догадаться: она гналась за ними не просто так. Панграв умел манипулировать людьми и добиваться желаемого любыми средствами. Если и существует человек без совести и чести, моральных принципов, так это его отец.

Раграсс поморщился и помассировал затылок. Волосы спеклись от крови. Геллан рассёк кожу – ссадина и небольшая шишка, но пока что неприятно. К счастью, у мохнаток быстро заживают раны, а от такой царапины завтра и следа явного не останется.

В груди неприятно царапался зверь: если уж на то пошло, то и Раграсс поступил не очень хорошо. Никому не сказал, кто он. Увязался с чужими людьми, понимая, что подставляет их под удар: Панграв не тот, кто отказывался от своих планов. Тем более, на единственного сына.

Наверное, эта ночь была точно не его. Самое верное решение – забиться куда-нибудь подальше, пересердиться, порычать, отойти, выспаться, а с утра на свежую голову решать. Но он никогда не отличался здравомыслием. Всегда бунтовал, делал наперекор. А зря.

Его спасло, что Жар брёл, спотыкаясь, уныло опустив морду вниз. Так-то конь у него горячий, норовистый, нетерпеливый, как и сам Раграсс. Но иногда, как сейчас, впадал в оцепенение, чувствуя настроение хозяина.

Раграсс вначале их унюхал – у хищных мохнаток нос – чувствительное оружие. Но, погруженный в тяжёлые мысли, сразу не сообразил, что к чему. И только острый слух, уловивший разговор, заставил напрячься.

– Да не метушись ты, Симмий, верное место я выбрал. Лучшего для засады не найтить. Уж поверь мне – я в том знаю толк. Мимо не проедуть. Енто единый тракт на Бергард. Не проскользнут, не боись. Тем более, таким скопом. У них там возов тьма.

Раграсс сполз с коня, провёл ладонью по чувствительным ноздрям животного, накладывая знак оцепенения. Жар встал как вкопанный, натянул уши на глаза и позволил покорно спрятать себя в густом кустарнике – склонил колени и понурил голову.

– Потерпи, – попросил одними губами мохнатка верного товарища. Сам обернулся и застыл неподалёку, прислушиваясь и принюхиваясь. Одиннадцать человек. Лошади. Тайный костёр, что не видно издали. Зашифровались. Интересно, на что они рассчитывали? Только на внезапность? Напасть на отряд, где ехали два стакера, маг и хищные мохнатки – верх безумия или неслыханной дерзости.

Эти двое сидели в сторонке. Широкоплечий статный Симмий и похожий на гриб-пшик проводник, вещающий многословно и слегка хвастливо.

– Я все здешние места знаю. Хуч кого спроси – тебе кожный скажеть: лучше Зуррия мастера не найтить.

– Не нравится мне дело это. Нутром чую: не всё так просто, – Симмий хмурится и цедит слова сквозь зубы. Тонкие губы почти не шевелятся. Неприятное зрелище.

– А ты меньше думай, Симмий. Тута важна внезапность. Хвать что надо – и тикать. Уродца энтого и девчонку. Не перживай, у мене есть пара хитростей, как оторваться. Пусть тебе энто не беспокоить. Зуррий – хе-хе – знаеть, шо делать надобно. Главное энтих двоих цопнуть. Ежели чего – они всё время рядом ошиваются, как привязанные. Либо спереди едуть, либо сзади. Что тоже выгодно. Пропустим всех – и тёпленькими заграбастаем. Или выхватим попереду – и дёру. Пока очухаются, нас уже и след простынеть.

Дослушивать, о чём там эти двое ещё спорили, Раграсс не стал. Он понял: дорого каждое мгновение. Нужно вернуться назад и предупредить Геллана. Он грешным делом подумал, что разбойников подослал Панграв, но из разговора понял: опасность преследует Геллана и Дару. Злился он или нет, позволить бандитам захватить их он не мог.

Сразу в голове всплыли слова лендры. Вот ведьма. Таким, как она, путь поменять – что в землю плюнуть. Раграсс уводил Жара подальше от злополучного места. Конь шёл послушно, но медленно. Когда отошёл на безопасное расстояние, оказалось, что перестарался: Жар ни в какую не желал скакать – полз, еле переставляя копыта. Не помогли ни знаки, ни понукания, ни ярость: Жар впал в прострацию.

Ещё какое-то время Раграсс вёл коня за собой, опасаясь, что отошёл недостаточно далеко, чтобы бросить жеребца посреди дороги. Действие успокаивающего знака могло пройти в любое время, и горячий Жар мог наделать шуму. Вскоре понял: если не оставит его, может не успеть.

Раграсс стреножил коня, не рискнув привязывать. Наложил ещё один охранный знак, мудро рассудив: знаком больше, знаком меньше – роли не играет, а так хоть Жар будет защищён от диких животных и других неприятностей, и побежал вперёд. Бежал, будто за ним гнались.

Он мчался, разрывая грудью серые сумерки. Холодное солнце всходило над горизонтом. Скоро маленький отряд двинется в путь. Раграсс не думал ни о чём. Хотел только, чтобы никуда не свернули, не надумали идти другой, менее приметной тропой, что немного хуже, но к городу ближе. Если они разминутся, он не успеет предупредить.

Пот застилал глаза. Раграсс давно бросил где-то на дороге плащ, но не чувствовал холода. Когда впереди показались люди на конях, а за ними – повозки, он чуть не расплакался от облегчения: успел! Почему-то очень важным казалось предупредить. Наверное, он ещё никогда ничего не желал так страстно, с таким накалом, когда кажется, что лопнет сердце от тревоги.

Глава 6. Путь сквозь Мёртвые пески

Лерран

Вначале Лерран ненавидел девчонку с глазами-вишнями. Бесила её усмешка, выносливость и самоуверенность.

– Давай, давай! – погоняла она его как осло, и он шёл, переставляя ноги и стиснув зубы.

Позже он отупел от усталости и слабости настолько, что Леванна Джи стала ему безразлична. Всего лишь фигура, что шагает впереди и временами покрикивает, подстёгивает. Если б не она, давно рухнул и не встал.

На привале Лерран упал и думал, что никакая сила не поднимет его с песка. К шаракану всё. Уснуть, провалиться, умереть.

Он валялся безмолвным валуном, а двужильная пигалица разводила костёр, варила горячую похлёбку, готовила место для ночлега.

– На, поешь, – протянула миску с густым варевом, и он поднялся.

Ему казалось, что ничего вкуснее он ещё не ел в своей жизни. Горячая еда, кусочки мяса – жёсткого, почти никакого по вкусу и запаху, но ему нравилось. В желудке становилось горячо и тяжело, руки сами по себе замедлились, налились неуклюжестью. Лерран чуть не выронил пустую миску с ложкой. Леванна Джи подхватила, деловито протёрла и аккуратно сложила нехитрый скарб.

– Ложись у костра, – позвала жестом на расстеленное одеяло. – Укутайся хорошенько – ночи здесь злые и холодные.

Лерран переполз покорно, подумав, что иногда неплохо и подчиняться, если другой человек точно знает, что нужно сделать, а он – нет.

Он уснул, едва голова прикоснулась свёрнутого валиком плаща. Успел подумать: хорошо бы поспать подольше. Лерран не был уверен, сможет ли завтра ползти и тянуть на себе груз.

Проснулся среди ночи. Костёр прогорел, а он промёрз до костей. Одеяло сползло во сне. Его трясло, аж подкидывало. Лерран боролся с дрожью, сжимал челюсти, чтобы не стучать зубами, кутался с головой, но тепло возвращаться не спешило.

– Что, закоченел-таки? – проворчала Леванна Джи и подползла ближе, пробралась под его негреющее укрытие, прижалась всем телом к спине, деловито подоткнула со всех сторон оба одеяла и. вздохнув, прижала к себе рукой. – Попытайся расслабиться. Вот так. Скоро станет теплее.

Она была тёплой, живой. Пахла костром и травами. Он чувствовал её маленькую ладошку на животе, хотел накрыть своей рукой, чтобы погреть ледяные пальцы, но не решился.

Постепенно становилось хорошо. Лерран боялся шевелиться, чтобы не лишиться благодатного горячего кокона, что обволакивал его и изгонял холод. Сон пришёл не сразу. Может, потому что хотелось запомнить пронзительный контраст между стынью и благодатным, настоящим теплом.

Утро пришло внезапно. Его разбудило не солнце, вперившее холодное око в лицо, а пустота. Он не слышал, как встала и ушла Леванна. Ему не было холодно, но ощущение одиночества встревожило, заставив открыть глаза.

Лерран медленно сел, натягивая одеяло на плечи. Тело болело, но терпимо. Он удивился: думал, будет гораздо хуже.

– Проснулся? – Леванна Джи улыбалась – свежая, румяная, как булочка, бодрая, как ранняя птичка. – На вот, ешь, пей, и пора нам дальше отправляться.

Она сунула в руки ему хлеб и вяленое мясо, кружку отвара с травами. Лерран заработал челюстями, осторожно отхлёбывая обжигающий напиток.

– По-моему, ты тратишь много воды, – проворчал он вместо приветствия и почувствовал себя злобным духом.

Леванна Джи рассмеялась. Звонкий колокольчик с вишнёвыми глазами.

– Пей, я знаю, сколько можно потратить воды. У меня есть заколдованный магом мех, – она продемонстрировала почти плоский кожаный прямоугольник. – Удобная штука: влезает много, а вес почти не чувствуется, раз в пять меньший. Стоит, правда, сумасшедшие деньги, но он того стоит, поверь.

Он поверил. Маги умели творить разные штуки, которые, даже при всеобщей повальной силе, не поддавались логике.

– К тому же, – добавила она, – я знаю, где даже в Мёртвых песках можно добыть воду. Я огненная, и очень хорошо чувствую источники.

Лерран недоверчиво хмыкнул.

– Странно, правда? – вела девушка свой монолог. – К примеру, тебе подобное делать было бы намного легче, но ты не умеешь.

Он замер, прислушиваясь собственным ощущениям и пропуская её слова через себя. Лерран почти никогда не задумывался над даром, данным ему при рождении. Черпал то, что давала природа – интуитивно, наугад. Брал, никогда не заботясь, что придётся отдавать. Использовал бездумно, а чаще – с выгодой.

– При этом ты не похож на расфуфыренных диннов, что обвешиваются с ног до головы солнечными камнями. Ты не подавляешь дар, но и пользоваться им на всю силу не пробовал. Не умеешь, не научен, как и большинство мужчин.

– Я не дремучий мужлан, Леванна Джи, – наконец-то открыл он рот. – И считаю смешным пугаться или прятать очевидное. В силе есть свои преимущества, и я использую их, не оглядываясь, что подумают обо мне другие.

– Наверное, всё так и есть, – улыбнулась девушка ему в очередной раз. – Поднимайся. Дорога ждёт.

И он поднялся. И помог ей свернуть одеяла. Наблюдал, как тщательно перетирает она посуду песком – до блеска; как складывает аккуратно вещи; как просовывает руки в лямки меха с водой, что лёг ей почти на всю спину. Выносливая, легконогая, стремительная. И в то же время – никуда не спешащая.

Глава 7. Буря и шакалы

Леванна Джи

Она чувствовала ужасную слабость и усталость. Шевелиться не хотелось. Так хорошо лежать на Леррановых коленях, ощущать его руки на плечах. Он словно якорь – слишком материальный, приземлённый. Не до примитивизма. И надёжности в нём не так много, а тёмных пятен – предостаточно, но что понимает в этом глупое женское сердце?

Усилием воли поднялась и села. Её качало во все стороны, как быль на ветру. Горло саднило, кожу щипало. Теперь и она оставит куски своей кожи на милость Мёртвых песков.

Лерран сидел безвольно. Эк, как накрыло-то. Леванна Джи чувствовала его растерянность и ступор. Ничего, отойдёт. Так бывает, когда впервые сталкиваешься с неизвестным или непонятным. Мозг не может поверить. Особенно его, такой прямой и рациональный.

Вот же, казалось бы: Зеосс полон чудес, тайн, силищи необыкновенной. Мелкие всплески на виду, к ним привыкаешь как к чему-то обыденному, не обращаешь внимания. Но стоит только выйти за рамки, как тут же появляется неверие. Мозг отказывается принять очевидное.

Леванна Джи порылась в вещах, достала раздвижную трубку. Хорошая штука, придуманная когда-то одной знакомой сайной-изобретателем. Пальцы привычно выдвигают звенья – и вот в руках хорошая труба, что не даст загнуться без кислорода.

Леванна нагревает ладонями верхушку укрытия и, ввинчивая, осторожно вставляет трубу. Лерран напряжённо следит за её действиями, но с места не двигается.

– Давай, поднимайся! – командует она и удовлетворённо замечает, как красавчик сжимает челюсти. – Тяни сюда вещи, будем устраиваться. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя Мёртвые пески похоронили заживо?

По его лицу проходит судорога. Она, даже не читая мысли, знает, о чём он сейчас подумал. Но сдаваться не в его правилах. Сильный мальчик.

Он встаёт и подтягивает их нехитрый скарб. Леванна Джи расстилает внутри одеяла, завешивает бугристые стены плащами.

– Раздевайся! – приказ получается хриплым. Она видит, как замирает Лерран и усмехается. – Будет очень жарко, красавчик, если не хочешь умирать от жары, снимай лишнюю одежду.

Она тоже, поколебавшись, раздевается до нижней сорочки. Сейчас не до скромности. Кидает быстрый взгляд на Леррана. О, да. Идеальный торс.

Внутри укрытия очень тесно, но придётся потерпеть. Последней встаёт на место «заслонка». Теперь они отрезаны от мира.

Вскоре начинает завывать ветер. Успели.

Снаружи бушует стихия. Их убежище вскоре закидает песком. Воздух становится горячим. Они сидят, согнувшись в три погибели, прижавшись друг к другу плечами. Она видит, как по его груди стекает пот, как прилипают ко лбу чёрные пряди. Она выглядит намного хуже. Тихо смеётся и вытирает куском ткани лицо.

– Умоюсь заодно, – комментирует, разглядывая тёмные полосы на белом лоскуте. – Ты не пугайся, если я впаду в беспамятство. Слишком много сил потратила.

Лерран кивает, и Леванна Джи облегчённо выдыхает, прикрывая глаза.

Красное мешается с чёрным. Круги плывут, приближаясь, колышутся и тянут за собой; пышут жаром так, что она мечтает выскочить из собственной кожи. Хочет кинуться в засасывающие омуты, что вспыхивают и плавятся, но чьи-то руки удерживают её у края. Крепкие мужские руки.

– Не надо, Вернар! – просит у того, чьё имя стёрлось на дорожных вёрстах. – Время ушло, дожди смыли следы. Из прошлого – только второе имя, которое ты дал, чтобы я выжила!

– Леванна Джи! – она теряется, как заблудшая в диком лесу девочка: это не его голос, но зовёт он правильно, поэтому ей хочется верить. – Открой глаза, Леванна Джи! Открой! Иначе я за себя не ручаюсь!

Сколько властной злости, сколько яростной твёрдости. Крепкие пальцы больно впиваются в плечи. Там, наверное, останутся синяки. Круги отскакивают, как пугливые мерцатели, сжимаются до вращающейся точки. Леванна с трудом разлепляет веки. Жарко. Рубашка прилипла к телу. Блуждающим взглядом наткнулась на твёрдый подбородок.

Лерран. И они пережидают песчаную бурю. Ветер воет в трубе, как голодная нежиль.

– Говорят, в такое время из Мёртвых песков выходят тёмные силы, – голос у неё надтреснутый, в горле царапается сухость. Лерран даёт ей воды. Она делает несколько глотков и морщится. Горячая. Но это лучше, чем ничего. – Я опять напугала тебя, да?

– Нет, – он отпускает её плечи и смотрит в глаза. – Просто показалось, что ты уходишь.

– Да уж, – растягивает губы в улыбке, – остаться в Мёртвых песках одному – та ещё радость. Ничего, самое страшное – позади. Выкарабкаемся.

Он стоит на коленях и смотрит, как она кривляется. По груди его течёт пот – полосами. Тёмная мокрая прядь смешно торчит вверх. Лицо – пятнами от недавних солнечных ожогов и слезшей кожи. Но он всё равно красив: тёмные глаза, прямой нос, идеальные губы: чётко очерченные, обветренные, притягивающие взгляд.

– Мне не страшно, Леванна Джи. Ничего уже не страшно. Я умираю, и ты знаешь об этом. Какая разница, когда и где это случится? Сейчас или днём позже? В пустыне или приюте милосердия? Я лишь не хотел, чтобы и ты ушла на Небесный тракт из-за того, что пыталась спасти нас обоих от песчаной бури. По-моему, слишком высокая плата.

Самое время откровенничать и тратить драгоценный кислород на болтовню. Но в замкнутом пространстве, где жарко как в печи, всякое лезет в голову.

Глава 8. Праздник Зимы в Бергарде

Дара

Пока они искали засаду, я не находила себе места. Что-то не сходилось, о чём-то недоговаривали ни Геллан, ни Раграсс. Вряд ли это были посланцы Раграссова батюшки – он бы не вернулся, поджав хвост, прося о помощи. Нет, он не из таковских! А это значит, в засаде ждали кого-то из нас.

– Нельзя брать всё на себя, – многозначительно брякнула Росса. – Не мешай, дай мальчикам взрослеть. Они и так долго за бабскими юбками скрывались.

Я посмотрела на неё, как на полоумную. Это Геллан за юбками прячется? Да, собственно, никто из них не тянул на роль приспособленцев и маменькиных сынков!

– Ты не понимаешь, Дара, – плела паутину лендра, – на Зеоссе, где главные – женщины, трудно оставаться мужчинами и брать ответственность на себя.

– Да я бы о них так не сказала, – попыталась я спорить, но Росса сверкала зелёными глазами, сияла загадочной улыбкой.

– Это потому, что никто из нас не вмешивается. Не бряцает силой, как оружием. Если подумать, мы гораздо сильнее мальчиков, что сейчас отправились искать засаду.

В общем, мозги у меня по-другому устроены, да. Я привыкла, что мужчины – сильный пол и всё такое. Но в бою, мне кажется, тот же Геллан или Сандр куда искушённее, чем женщины.

Росса закатывает глаза и ухмыляется.

– Не хочешь же ты сказать, что вы их одной левой уложили бы?

Два плюс два в голове моей никак не хотели складываться.

– Я хочу сказать, что справились бы не хуже. Не физической силой, конечно, а силой дара. В каждой из нас – стихия и особенные способности.

– Но у них же они тоже есть, – упрямствовала я.

– Есть, – согласилась Росса, – но спрятаны глубоко, забыты и не развиты. И если продолжать их опекать, они так и будут спать дальше.

Было в её словах что-то правильное, но стоять в стороне казалось мне неправильным, хоть тресни.

– Думаешь, мне легко?

Я уставилась на неё как баран на новые ворота.

– А тебе-то почему? – удивилась искренне. Лендра повела плечом и тряхнула кудрями. Какие красивые у неё волосы – густые, блестящие, крупными кольцами.

– Тоже хочется бежать впереди и закрывать грудью, – ответила она со смешком и спрятала глаза. Было что-то странное, в голове звоночек тилиликнул, но сразу я момент не уловила, что в ней не так, а потом не сосредоточилась больше. Почему-то воображение нарисовало Россу, бегущую впереди. Юбка развевается, грудь – колесом.

Я хихикнула. Нервненько так. Не спорю: она меня отвлекла разговорами, но я всё равно тревожилась и усилием воли заставляла себя сидеть на месте. А то бы бегала туда-сюда, как маятник, заламывая руки.

Потом мы замолчали, думая каждая о своём. Я тёрла глазами дорогу, по которой умчался небольшой отряд. Будь у меня сила зеосских баб, там бы уже дымилась воронка. А может, и не одна.

Геллана я увидела издалека. Он мчался на Савре как демон: конь белый, а Геллан во всём чёрном, как всегда. Только золотые волосы не развеваются, как обычно, а скручены сзади, стянуты туго.

Я не выдержала и побежала навстречу. Вцепилась в него как обезьянка. Я бы и ногами его обхватила, если бы посмела. Он сжал меня крепко-крепко, и на какой-то миг мне показалось… в общем, показалось.

Он привычно, по-братски, ткнулся лицом мне в волосы, а затем отступил. Сказал, что всё хорошо и нет никакой засады. И мы отправимся дальше.

Я смотрела ему в прямую спину и чувствовала, что злюсь. Расстроилась, наверное.

– Как хочешь, – крикнула ему в затылок, – но больше такой номер у тебя не пройдёт! Я больше ни за что не останусь ждать, а поеду за тобой хоть в преисподнюю!

Он обернулся резко. Вероятно, хотел что-то сказать, но посмотрел в глаза и промолчал. И взгляд у него такой… встревоженный, что ли, или взволнованный – не понять. Брови сведены, обезображенная щека дёргается. Но меня уже не напугать этим – пусть хоть треснет. Собралась ещё что-нибудь мстительно выкрикнуть, но он меня опередил.

– Я сам больше тебя не оставлю. Никогда.

И сказал он слова эти мрачно-торжественно, словно клялся в вечной любви. Я даже растерялась. А пока тупила, он развернулся и пошёл дальше. Командовал там возле возов и фургонов, а я поймала себя на том, что стою и как попугай повторяю про себя: «Ну и ладно, ну и подумаешь». Детский сад.

Вскоре подъехали остальные охотники на засаду, и мы наконец-то тронулись с места. По идее, нам бы маршрут сменить, но Геллан сказал, что лучше ехать, как решили ранее. Просто надо быть внимательнее и осторожнее.

Мы больше не ехали ни впереди, ни сзади. Очень интересно. И тогда два плюс два сложились. Судя по всему, засаду устраивали на нас с Гелланом. Иначе подобную дислокацию вообще не объяснить. Я не стала спрашивать – всё равно не расскажет. Решила держать ушки на макушке. Как любит повторять моя бабушка: «Сколько верёвочке ни виться, конец всё равно найдётся». На том и успокоилась.

Геллан ехал рядом, но молчал. Хотелось бы знать, что у него в голове. Жаль, что я не зеосская ведьма. А с другой стороны, может, и хорошо, что я не слышу его мыслей. Так у меня остаётся место для фантазий и глупых надежд.

Глава 9. Огни, костры и фейерверки

Дара

Мы не помчались вслед за толпой.

– Успеем, – заявил Геллан и повёл нас к башне.

Огромное уродливое сооружение, надо сказать. Не совсем башня – бывший замок скорее. Мейхоновый, покорёженный временем и, наверное, войной. Он лежал, как раненое животное, что приползло в Бергард умирать. Из уцелевшего – как раз та самая башня, куда стягивались люди полюбоваться фонарными узорами.

Нам повезло: большая часть народа хлынула смотреть представление, забавлялась на игрищах или танцевала. Толпились только приезжие вроде нас.

Наверное, башня для того и существовала – наблюдать за городом. Высокая и тёмная, она терялась в вечернем небе. Прочная, как клятва и такая же неубиенная.

Наверх можно было попасть по винтовой лестнице, пересчитав сотни ступеней, или в подъёмном механизме – что-то вроде лифта. Первый механизм, что я увидела здесь.

Добротная массивная клеть со сквозными окошками в самом верху. Мы попали в неё своей компанией, и я в душе порадовалась, что никто из чужих к нам не присоединился.

Зеосский лифт взмыл вверх плавно и легко. Не знаю почему, но стало страшно, я даже вскрикнула. Я думала, что старое чудовище будет скрипеть, охать, ползти медленно и рывками; что цепь будут с натугой накручивать какие-нибудь рабы, спрятанные где-то там, внизу, и поэтому плавное скольжение, привычное в моём мире, удивило и напугало.

– Только не говорите, что у вас есть электричество, – пробормотала, поёживаясь. В открытые «окошки» залетал ветер, но колбасило меня не от холода.

– Магические кристаллы, – пояснил Геллан. – Я не знаю, как они действуют, но подъёмник исправно работает много лет. Может, их меняют – никогда не интересовался. Если хочешь, расспросим Ренна.

Из клети мы вышли на смотровую площадку – круглую, с изящными каменными перилами. Я задохнулась от красоты. Рядом ахнула Мила.

Не знаю, какой гений строил город и когда. Он был квадратным. В центре – площадь с идеальными, как под линейку, краями. А дальше, на равных расстояниях, шли улицы, подчиняясь всё той же геометрической фигуре.

– Странно как. Будто выстроили город вначале, а потом только люди заселяться начали. Так не бывает. Вот чтобы совсем идеально.

– Бергард когда-то был драконьим городом. Очень давно. Безупречная планировка осталась с тех времён.

– Так не бывает, – возразила я. – Со временем геометрия должна была нарушиться: меняются люди, строятся новые здания, а здесь словно всё застыло с тех времён, когда кто-то создал Бергард. Хоть где-то должна появиться ломаная линия, выбивающиеся из общего рисунка элементы. Так мне кажется. По крайней мере, на окраинах.

– Ты ищешь рациональное там, где его может не быть, – сказала Росса, задумчиво вглядываясь вдаль. – Геллан однажды пытался объяснить тебе, что здесь, на Зеоссе, многое не поддаётся логике. Даже если мы найдём старожилов или обратимся к властительнице Бергарда, вряд ли кто тебе вразумительно объяснит, почему за столетия не нарушена ни одна линия города.

Знаете? Было в том, что я видела, нечто странное. Не могу объяснить, но, когда эйфория от разноцветных фонариков спала, я словно другую картину увидела. Квадраты будто засасывали, жили своей жизнью, шевелились, двигались, как игрушечный поезд. Казалось: ещё немного, и я пойму что-то важное, но Иранна сжала мою ладонь, я моргнула, и наваждение спало.

– В такие иллюзии лучше не попадать, Дара, – жестко сказала муйба. Хотелось закидать её вопросами, но она покачала головой, давая понять, что не ответит. Не сейчас или никогда? Как же всё сложно-то…

Ни о чём больше думать не могла, пока, притихшие, спускались вниз. Очередные тайны без разгадки, начинавшие тяготить и раздражать.

Мы брели молча, словно опьянённые. Не знаю, как другие, а я всё видела перед глазами игрушечный поезд, что мчался по рельсам – не по кругу, а по квадрату, но так же замкнуто и монотонно. Отчего-то было страшно, но я никому не могла признаться в этом. Да мне и признаваться не в чем: они и так видят, если хотят.

Горячая ладонь Геллана сжала мою руку. Я вздрогнула. Он хотел поддержать меня, сказать, что рядом, что не нужно бояться. Я понимала, но легче не становилось. Накатило оцепенение, предчувствие чего-то важного или дурного. Того, что ждало нас впереди.

– В праздник Зимы жгут костры и развлекаются. Хочешь посмотреть? – Геллан попытался меня отвлечь. Я сглотнула ком в горле и согласилась. Лучше веселиться, пока есть время. Потом его может не быть.

Костры горели везде. Народ толпился и возбуждённо кричал. Я оживилась. Интересно, у них то же самое?

– У нас прыгают через костёр. Правда, летом. Здесь так же?

Они рассмеялись. Дружно, но по-доброму. В такие моменты я любила смотреть в их лица. У Милы – тонкий румянец на щеках, робкий, как луч рассветного солнца. У Ираны лицо смягчается и делает её красивой, аж глаза хочется прикрыть. Росса хохочет задорно, заливисто, заразно. Этому смеху хочется вторить, потому что он очень искренний и с огоньком. Но лучше всех смеётся Геллан: от его смеха светлеет на душе – не раз замечала.

– Нет, Дара, – говорит он, отдышавшись. – У нас не прыгают через костёр. Здесь костры прыгают через людей.

Глава 10. Везде чужой

Лимм

Лимм шёл к Верхолётному замку не спеша, пешком. Кривил губы, представляя, как обрадуется ему чернь. Но Верхолётный – его дом, пусть он никогда не жил в нём. Да и надо было где-то остановиться на время. Рассиживаться Лимм не собирался: слишком много дел, и везде не мешает твёрдая рука, чтобы руководить, строить планы и осуществлять взлелеянное.

Верхолётную Долину обошёл стороной. Нет желания пока туда соваться, слушать меданий рёв. Возможно, они вообще ему не понадобятся – жалкие людишки с низменными интересами и желаниями. Грязь, которую можно очистить без сожаления, когда придёт время. А пока пусть живут и радуются, что ему не до них.

Лимм без страха вступил на Небесный путь. Невидимая дорога для него не помеха: он видел её. Тайное для многих открыто драконам, настоящим владельцам этих мест.

Сколько времени прошло, сколько бурь отбушевало. Он не любил горы. Возможно, потому что родился не здесь и не мог проникнуться духом этих мест. Слишком мрачно и сурово вокруг. Не хватало размаха, как на его взгляд, но с этим придётся смириться пока что. Размах ждал впереди, ради этого можно немного потерпеть неудобства.

Древняя мейхоновая стена не открылась перед ним. Стояла корявым уродищем и молчала. Лимм не обиделся. У мейхона – своя память. Нужно освежить, чтобы снискать доверие.

Он полоснул ножом по запястью и приложил руку к стене. Мейхон молчал, не спешил, считывая информацию. Открыл проход, словно нехотя, через силу, признавая кровь, но как бы сомневаясь в правильности решения.

Будь он помоложе, подумал бы, что у мейхона есть мозги. Но у горной породы нет и не может быть ума.

Кровь потекла щекотной струйкой по ладони. Немного переборщил с надрезом. Лимм поморщился, но останавливать не стал: предстояло ещё открыть дверь замка.

Замок думал дольше. Не спешил впускать хозяина внутрь. Хорошо что Лимм умеет ждать. Розовое марево щупало его, как придирчивый купец – кусок ткани. Пусть. Осталось совсем немного потерпеть.

Даже камни знают хозяина. Это признание распирало его изнутри. Придавало сил и веры в собственное могущество и непоколебимость.

Не то, чтобы он беспокоился – нет. Демонстрация силы крови отлично прошла проверку на непокорном драко. Он рисковал, как никогда. Рисковал умереть или остаться калекой, как Геллан. Если не хуже. Но лучше попробовать и выиграть, чем всю жизнь сидеть на задворках чьей-то жизни и быть всего лишь сумасшедшим гением, не смеющем выйти из тени.

Лимм и так ждал слишком долго. Теперь только вперёд.

Естественно, его не ждали. Он смотрел в круглые глаза прислуги, что собралась как по команде, стоило только кому-то одному увидеть чужака.

– Леррана больше нет, – сказал жёстко. – Я теперь ваш новый властитель. Настоящий и полноправный динн замка и Верхолётной долины. Лиммуарий из рода Северных драконов. Я здесь по праву крови, – заявил он тем, кто собрался возле порога замка.

Скомканная толпа – жалкая и какая-то потерянная. Лимм рассматривал их с брезгливостью, но без зла. Низшие расы – мохнатки и деревуны, подчистую проигравшие людям. Он никогда не считал их древними или первыми. Тот, кто проиграл, не имеет права прикрываться первородством. Утратили, не сумев удержать. Достойны презрения. Стоят молча, не смеют перечить.

– Мне всё равно, кто из вас останется, а кто уйдёт. Не нуждаюсь в комфорте, особом отношении. Я здесь дома. Кому что не нравится – на выход.

Лимм развернулся и вошёл в замок, не заботясь, что будет дальше. Был уверен: часть людей и нелюдей останутся и будут служить. Им деваться некуда.

Он обошёл владения, подёргал закрытые двери, ухмыльнулся. Пусть остаются маленькие тайны бывших владельцев. При желании можно сломить любое сопротивление. Но сейчас он не хотел тратить на это силы.

Вечером, когда подали ужин, он мысленно аплодировал себе: как и предполагалось, большая часть слуг никуда не ушли. А может, остались все. Он не считал их, не знакомился. Просто принял факт их существования рядом с собой.

Под себя выбрал комнату – просторную, но небольшую, пустую, без следов пребывания других людей. Сосредоточившись, послал чёткие образы мейхону. Ему нужен прочный стол, удобное кресло, широкая кровать и кое-что по мелочам. Родные стены не подвели: сделали всё, о чём просил.

Мейхону можно верить больше, чем людям. Исполнительный, молчаливый, хорошо знающий своё дело, беспрекословный. Даром, что всего лишь строительный материал. Зато послушания в нём – на зависть и в назидание всем.

Пугливая бесцветная девица из мохнаток споро застелила новым бельём кровать, принесла фрукты на блюде, поинтересовалась, не нужно ли что ещё. Не нужно. Отослал прочь. Снова брезгливо морщился, видя, как дрожит мелкий грызун, что сидел в её душе.

Он дождался, пока закроется дверь. Подошёл и наложил печать. Теперь никто не войдёт сюда без его разрешения. Но вряд ли найдётся сейчас безумец, что захочет его потревожить.

Ночью замок попытался вытолкнуть его. Это неприятно кольнуло. Смешно: старые стены, колыбель северных драконов, пришлось усмирять кровью. После первых капель, что упали из разрезанного запястья, замок угомонился, притих. Съел свою дань, но Лимму не понравилась ни его тишина, ни наступившая покорность.

Глава 11. Противостояние

Лимм

Решение созрело спонтанно. Незачем тянуть и выдумывать отговорки. Давно пора действовать. Шараканов замок немного выбил из него дух. О выходке драко и ненормальной муйбы Лимм не думал.

Он ценил свою особенность: быть гибким в нужных местах. Не брать близко к сердцу ни одно мнение. Наговорить можно кучу пустых слов, собрать их до небес. Есть два выхода: либо сжечь всё подчистую и не оборачиваться, либо страдать, перебирая каждый звук и думая, что он мог бы значить.

Лимм никогда не перебирал. Он сжигал за собой и другими ненужный хлам. И тогда приходили решения – простые и ясные.

В этот раз случилось то самое озарение. Он уходил с берега озера широкими шагами, уже зная, что будет делать дальше.

Может, и к лучшему, что Верхолётный замок его не принял. Лерранов стоит пустой, скучает. Властитель в Облачное Ущелье уже не вернётся. Там находится его детище, так что всё сложилось, как надо.

Он отправился в Верхолётную Долину, и пока шёл, придумал, что говорить. Им понравится. Меданы и их мужики будут рады избавиться от очередного властителя – чужого и непонятного.

Они напоминали детей – наивных и любопытных. Его увидели издалека, сразу поняли, откуда Лимм шёл, слух кинулся по поселению молнией. И пока одинокий путник дошёл до площади, его уже ждали.

Меданы стояли сурово, зыркали из-подо лбов. Рядом крутились сорокоши, орали дурными голосами, шипели и показывали острые клыки. Мужики, обвешанные с ног до головы камнями, держали руки на мечах.

Лимм скривился, как от кислого. М-да, стоило одному дураку припугнуть, как немного поубавилось в толпе радости и благодушия.

– Леррана больше нет, – сказал прямо, не заботясь о такте – не перед кем танцевать и юлить. – Я мог бы заявить, что перед вами новый властитель, но не буду этого делать. Вы поможете мне, и я уйду, чтобы больше не смущать ваши души и не тревожить ваши дома. Живите, как сможете. У вас есть всё, чтобы быть счастливыми.

Он почти не лукавил. Совсем не обязательно рассказывать, что счастье – величина нестойкая и недолгая. Пусть живут спокойно то время, что им отпущено.

– Чего ты хочешь, чужак? – напрямую спросил огромный мужик. Судя по кулакам и обожженным рукам – местный угар. Когда перестают верховодить бабы, стоит задуматься и напрячься. Зауважать, наверное, тех, кто смеет нарушать заведённый порядок. Но для Лимма Верхолётная Долина и её жители – почти кучка пепла.

– Мне нужны лошади и повозки. Хочу забрать кое-что, принадлежащее мне.

– Всего лишь? – съехидничала бойкая медана, не утерпела, не удержала свой язык и норов.

– Да. Выгодный обмен. Мне лошади и повозки, вам – свобода от очередного властителя.

Толпа переглядывалась и мысленно шушукалась. Лимм стоял спокойно и ждал. Уверен был: скоро всё разрешится в его пользу.

– Бери, что тебе надо, и проваливай, – резко махнул рукой угар. Лимм пошёл за ним, чувствуя, как движется вслед любопытная толпа.

Выбирал самых крепких тягловых коней, не церемонился. Брал крытые повозки, прикидывая, хватит или нет. Впрочем, всегда можно вернуться. Ни один трусливый гайдан не сунет нос к Кристальному озеру. Можно не беспокоиться.

Шестёрка мощных тягачей и три повозки. Править придётся самому, поэтому больше и не нужно.

Он справился. Руки помнили многое. Ни разу не запнулся, не усомнился под тяжёлыми взглядами жителей Верхолётной.

Повозки прикрепил одну за другой и, когда уверился в прочной сцепке, стегнул первую двойку лошадей.

– Не появляйся больше! – гудел угар. – Ноги переломаем, не посмотрим, что ты очередной якобы властитель!

Лимм не обернулся, но сделал зарубочку. «Ты умрёшь первым», – тянул про себя нараспев слова. Месть, даже крохотная, всегда сладка, как глоток воды в знойный день.

Через версту отвёл толпе глаза. Скалился, представляя, как трут очи меданы и их мужичьё. Пусть подумают о его силе. А лучше пусть не беспокоятся: чем они беззаботнее, тем ярче будет победа.

Он прибыл на пустынный берег. Пришлось немного повозиться, чтобы кони захотели спуститься. Упрямые зеосские твари. Но немного «лошадиного слова», натянутые на глаза уши – и пошли за ним покорно. Точно так ведут лошадей на смерть, а ему всего-то нужно, чтобы постояли смирно да дотянули повозки до Облачного Ущелья.

Солнечных камней на берегу много. Лимм собирал их и грузил в повозки. Не таскал руками, не гнул спину. Для этого ему дан мощный дар. Крутил руками, поднимал вверх блестящие воронки, любовался радугой на гранях и швырял небрежно каменья на возы.

Остановился, когда понял, что больше лошади вряд ли потянут. Теперь важно доехать, а остальное – потом. Того, что он набрал здесь, вполне хватит, чтобы завоевать если не весь Зеосс, то большую его часть.

* * *

Облачное Ущелье встретило его тишиной – затаившейся и тягостной, словно в доме тяжелобольного, где ждут не дождутся, когда дорогой родственник испустит наконец дух.

Лимм настороженно прислушивался и не мог разгадать гнетущей тиши. В Леррановом замке тенями скользила прислуга. Он чувствовал её полуобморочный испуг.