Выбор

Пролог

— Мария Степановна… вы уезжаете?

Женщина остановилась, но не обернулась сразу. Чемодан с глухим стуком коснулся асфальта.

— Да, Вита.

— А надолго? — спросила я, чувствуя, как в груди зарождается холодок тревоги.

Она медленно повернулась. Взгляд её был тяжелым, потухшим. Таким я его видела год назад, на похоронах её мужа.

— Насовсем.

В горле пересохло. Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Я не понимаю… Куда? Ведь скоро Максим вернется. У нас же…

— Он не вернется.

— Как… как не вернется?

Мария Степановна отвела глаза. Она смотрела куда-то мимо меня, на пыльную дорогу, на сентябрьское небо — куда угодно, лишь бы не на меня. Было видно, что ей физически больно произносить то, что она должна была сказать:

— Он женится, Вита. Через два дня у него свадьба. — Она сделала паузу. — У него другая.

Мир покачнулся. Асфальт под ногами поплыл, деревья вокруг слились в одно сплошное желто-зеленое пятно.

— Этого не может быть! — вскрикнула я. — У нас свадьба в октябре! Платье висит в шкафу, гости приглашены, мама торт заказала!

Я кинулась к ней, вцепилась в её руку, заглянула в родные с детства глаза.

— Вы ведь пошутили, Мария Степановна?

— Нет, Виточка…

Ледяной иглой страх вошел под ребра и растекся по венам, превращая кровь в холодный кисель. Пальцы онемели, но я сильнее вцепилась в её руку и начала трясти, будто это могло вытрясти из неё правду. Слёзы обожгли глаза, мир расплылся в мутное пятно:

— Это неправда! — Я захлебывалась словами. — Скажите, что это неправда! Ну скажите же! Зачем вы так со мной? За что? Скажите, что вы пошутили!

— Будет свадьба, Вита. — Голос её звучал глухо. — Но только у него. Прости его… если сможешь, девочка.

— Я НЕ ВЕРЮ! НЕ ВЕРЮ! — выкрикнула я.

Мария Степановна схватила меня за плечи, прижала к себе так сильно, что стало трудно дышать.

— Держись, Виточка! Держись, родная! — Она гладила меня по голове дрожащей рукой. — Знай, что мне очень жаль, я люблю тебя как дочь, но я не могу на него повлиять. Это его решение. Его выбор…

— Его выбор… — трясущимися губами повторила я. — Выбор.

Слезы душили меня. Они текли градом, падали на её пальто, смешивались с пылью.

— Где?

— Не надо, Вита. Не делай себе ещё больнее. Отпусти его.

— ГДЕ БУДЕТ СВАДЬБА?! — Я отстранилась и посмотрела ей в глаза.

Мария Степановна сжала губы. Она понимала: если не скажет, я сойду с ума от неизвестности. Если скажет — пошлёт меня на казнь.

— В ресторане «Турандот». — дрогнувшим голосом ответила она.

Я стояла и смотрела вдаль. Слезы дрожащими дорожками текли по щекам. Я видела Максима перед собой: в белом костюме, который мы купили на нашу свадьбу, с чужой невестой рядом. Их смех, музыку, тосты — всё то, что принадлежало мне.

— Я должна увидеть его. Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал, что разлюбил. Сказал, что я ему больше не нужна.

— Остановись, девочка… — плача вместе со мной над моим горем выкрикнула она.

— А потом я скажу ему...

— Что, Вита? Что ты хочешь ему сказать?

Я положила руку на живот. Туда, где ещё никто ничего не мог заметить.

— То, что он бросает не одну меня, Мария Степановна. — Мой голос стал тихим. — Он бросает меня и… своего ребенка.

Тишина взорвалась. Мария Степановна побелела так, что я испугалась за её больное сердце. Она схватилась за грудь, хватая ртом воздух.

— Что ты… — прошептала она побелевшими губами. — Вита… Господи… ты… ты беременна?

Я молча кивнула.

— Пять недель. Я ждала его, чтобы сказать. Хотела сделать сюрприз.

Мария Степановна зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Мы стояли посреди двора. Где-то далеко, словно в другом измерении, кричали дети, игравшие в футбол. Мимо проплывали соседи, бросая на нас любопытные взгляды. А мы не видели никого. Мы просто стояли и смотрели друг на друга. Две женщины, которых связала любовь к одному человеку.

Глава 1

ВИТА

Волгоград остался позади.

Я сидела у окна, сжимая в руках небольшой рюкзак — там паспорт, вода и тест на беременность. Какая чудовищная ирония: я еду на свадьбу к собственному жениху. К тому, с кем знакома с седьмого класса. С кем прошла рука об руку долгих десять лет. Чтобы сказать, что беременна, в день его свадьбы с другой.

Десять лет.

Всё это время я думала, что знаю его лучше, чем себя.

И ведь в Москву он уезжал, чтобы заработать на нашу собственную свадьбу. На нашу будущую жизнь.

Мы ведь так часто это обсуждали! Бесконечными вечерами, лёжа на кровати, укрывшись одним пледом, строили планы. Я так любила эти разговоры. Закрывала глаза и представляла всё до мельчайших деталей.

— — Распишемся в октябре, — говорил он, перебирая мои волосы. — Ты будешь самая красивая невеста. Представь: ты в белом платье… купим тебе белую шубку, чтобы тепло было.

Я слушала его и улыбалась. В его голосе было столько уверенности, столько любви, что я верила каждому слову.

— Белая шубка, Макс? — смеялась я. — Это же непрактично. Куда я потом в ней?

— А мне всё равно, — он целовал меня в висок. — Ты будешь моей снегурочкой. Самой красивой невестой на свете.

Я глупо улыбалась и кивала. Я верила. Я всегда ему верила.

— А в свадебное путешествие... — тянул он загадочно.

— В Анапу! — перебивала я, как ребёнок. — Я хочу на море. Мы никогда не были вдвоём на море. Хочу, чтобы ты учил меня плавать, и мы ели кукурузу на набережной.

Он смеялся и целовал меня в нос:

— Витка, ну какая Анапа в октябре? Там уже холодно будет. В Турцию полетим.

— Макс, это ведь так дорого...

— Я заработаю, Вита. За это не беспокойся. — Он становился серьёзным, смотрел мне прямо в глаза. — У нас всё с тобой будет. И свадьба, и белая шубка, и Турция. Обещаю.

А потом мы начинали мечтать о том, как будем жить дальше. В моей однокомнатной квартире, доставшейся от бабушки. Маленькой, старенькой, со скрипучими полами и видавшим виды ремонтом, но такой родной. Нашей. Мы уже два года в ней жили. Потихоньку делали ремонт. Своими руками. Обновили обои, заменили кухонный гарнитур на самый простой, но мы так гордились, когда его собрали.

— Здесь, — водила я пальцем по воздуху, — я поставлю свою швейную машинку. У окна, чтобы света хватало. Буду шить по ночам, а ты будешь носить мне чай.

— А здесь, напротив, — он перехватывал мою руку и показывал на противоположный угол, — будет мой рабочий стол. Представляешь? Сидим, работаем, смотрим друг на друга. Красота.

— А потом, — я заговорщически понижала голос, — мы обязательно купим другую квартиру. Большую. Светлую. Чтобы хватило места не только нам двоим...

Он замирал. Смотрел на меня долго-долго, а потом притягивал к себе и шептал куда-то в макушку:

— Чтобы и дети наши там поместились. Много детей. Трое минимум.

— Минимум, — соглашалась я, уткнувшись носом в его шею, вдыхая знакомый запах.

Мы лежали так часами. Строили воздушные замки. Планировали жизнь, которая должна была случиться вот-вот, сразу после его возвращения из Москвы.

А теперь я сижу в поезде, сжимаю в руках рюкзак с тестом на беременность и еду на его свадьбу. С чужой женщиной. В чужом городе.

Я строила будущее с ним. Я видела нашу жизнь до мелочей: как просыпаемся утром, как пьём чай на нашей кухне, как я шью, а он стучит по клавиатуре, как по выходным ездим к родителям, как встречаем Новый год, как достаём с антресолей ёлку и печём на Пасху куличи...

А он, видимо, тоже строил будущее. Только не со мной.

Горькая усмешка обожгла губы. Турция, значит. Белая шубка. Трое детей минимум.

С другой.

Я зажмурилась, слёзы снова пробились сквозь плотно сжатые веки. Тёплые, солёные, они текли по щекам, падали на куртку, на руки, на рюкзак.

— Дура, — прошептала я в темноту вагона.

Я вспоминала, как провожала его на вокзале два месяца назад. Был теплый июньский вечер, ветер ласкал мои длинные каштановые волосы, собранные в высокий хвост. Мне было так хорошо, когда Максим обнимал меня, целовал шею, но, с другой стороны, сердце разрывалось от тоски — нам предстояло расстаться.

Он прижимал меня к себе так крепко, будто боялся отпустить. Целовал в висок, в щеку, в губы, не в силах остановиться. А я утыкалась носом в его футболку, вдыхала знакомый запах и пыталась запомнить каждую секунду.

— Потерпи немного, Витка, — шептал он мне в самое ухо. Его голос вибрировал где-то внутри меня. — Я скоро вернусь, и мы начнем жить по-настоящему. Я такую свадьбу тебе устрою — весь город завидовать будет.

Я рассмеялась тогда, хотя на глазах блестели слезы.

— Да не нужно мне этого, Максим... — отмахнулась я и уткнулась лбом в его плечо. — Зачем мне чужая зависть?

— Ну как же? — Он отстранился, заглянул мне в глаза и улыбнулся. — Это же такое событие...

Глава 2

ВИТА

Мама Максима так и не смогла доехать до вокзала в тот день.

Когда я сообщила ей правду — что Максим бросает не просто Виту Новикову, девушку, с которой у него был первый поцелуй, первая близость, девушку, которая была его опорой и поддержкой все эти годы, — но и то, что он бросает меня беременную, бросает своего еще не рожденного ребенка, — мне показалось, что у неё остановится сердце.

— Что ты… — прошептала она побелевшими губами. — Вита… Господи… ты… ты беременна?

Я молча протянула ей тот самый тест. Две полоски. Она смотрела на них, и я видела, как рушится и её мир тоже.

А потом она начала оседать. Прямо у подъезда. Я еле успела подхватить её, закричала, на помощь прибежали соседи — мы усадили Марию Степановну на лавочку, кто-то уже вызывал скорую. Руки у меня тряслись так, что я никак не могла попасть пальцем в экран телефона.

Я смотрела на её побелевшее лицо, на посиневшие губы, и мне стало очень страшно. Она ведь не виновата в том, что Максим сделал. Новость о его предательстве подкосила её не меньше, чем меня. Наши отношения развивались у неё на глазах все десять лет.

Мы ведь все из одного двора. Наши дома напротив: я жила на третьем этаже, он на четвертом. Тогда еще не было сотовых, и городские телефоны были не у всех. У Максима был, а у нас с мамой — нет. И мы перекрикивались через весь двор.

Выйдем на балконы — и Максим кричит во все горло:

«Витка-а-а-а! Ну Вииит!»

Я улыбаюсь: «Чего тебе?»

«Ты матешу сделала?»

«Сделала!»

«Дай списать!»

«Не-а!»

«Ну Вит! А за мороженку?»

Я грозила ему кулаком, но смеялась. А он посылал мне воздушный поцелуй и называл своей злючкой-колючкой.

А на выпускном он впервые меня поцеловал. Я так засмущалась, что рванула от него. Буквально развернулась и со скоростью звука выбежала из зала, где мы минутой ранее танцевали медленный танец и спорили, как правильно: «позвОнишь» или «позвонИшь». Правда, далеко убежать мне не удалось — я впервые надела каблуки и еще не научилась на них не то, что бегать, а хотя бы толком ходить.

Максим догнал меня, дернул за руку, развернул к себе.

— Ты чего, Витка?

— А ты чего? Зачем поцеловал? Мы же друзья! — выпалила я, запыхавшись.

Он посмотрел на меня серьезно, без тени улыбки:

— А я не хочу больше дружить. Я встречаться с тобой хочу.

— Ты что такое говоришь? — опешила я.

— Люблю я тебя, Витка, — сказал он тихо, но так, что у меня мурашки побежали по коже. — Вот до костей пробрало, как люблю. И жениться на тебе хочу.

— Что ты такое говоришь, Жуков? Тебе только восемнадцать на днях исполнилось. Мне еще семнадцать. Нам рано еще жениться.

— А я подожду, Вит. — Он улыбнулся и взял меня за руку. — Но мы точно поженимся. Вот честное слово.

После школы Максим поступил в Волгоградский институт управления. Он хотел стать известным юристом. А я с детства любила возиться с тканью, придумывать наряды своим куклам. Поэтому пошла в Волгоградский техникум учиться на швею, а после окончания поступила в институт бизнеса на факультет дизайна. Моя мечта была стать известным дизайнером. Создавать одежду, в которой каждая женщина, а не только дива с экрана, будет чувствовать себя шикарной.

В этом году Максим закончил институт. Но устроиться сразу на престижную работу в Волгограде не смог. Поначалу был на подхвате у адвоката, бегал по судам, а потом нашел работу в Москве. Требовался юрист в договорной отдел на четыре месяца. Максим согласился — чтобы заработать деньги на нашу свадьбу.

С первых дней знакомства Мария Степановна называла меня дочкой. Она всегда мечтала, чтобы у нее помимо Максима родилась еще девочка, но у них с мужем так и не получилось. А моя мама много работала — ей приходилось вкалывать на двух работах, чтобы прокормить и меня, и себя. Отец ушел от нас, когда мне был год. Бросил жену с ребенком, собрал чемодан и сказал, что ему всё это надоело: эта нищета, уставшая жена, орущий ребенок. Я его никогда не видела — даже на фото.

Мама рассказала мне эту историю, когда мне было лет двенадцать. Я тогда окончательно измучила её вопросами, где мой отец. Помню, я была в шоке. Проплакала весь вечер, а потом подошла к ней, обняла и сказала: «Ты у меня самая лучшая. Я стану очень известным дизайнером и сошью тебе такое платье, что ты будешь самой красивой на свете». И я действительно сшила — но это было уже потом, когда выросла. Когда маме исполнилось пятьдесят пять.

Кроме неё у меня никого не было. А у неё — кроме меня. Правда, была еще моя бабушка — двоюродная, но очень родная. Она много болела, и маме приходилось ещё и за ней присматривать. А на мое восемнадцатилетие бабушка написала дарственную на квартиру — на мое имя. Её не стало несколько лет назад, за несколько дней до окончания мной колледжа.

Так что Мария Степановна была для меня как вторая мама. Мы вместе пекли пироги, вместе выбирали подарки Максиму на день рождения. А теперь она теряла не только сына, но и меня. И будущего внука.

Глава 3

ВИТА

Москва встретила меня холодным утром и моросящим дождём.

Сентябрь здесь оказался совсем не таким, как дома. Там, в Волгограде, в это время ещё тепло, солнце золотит листву, а воздух пахнет уходящим летом. А здесь — серо, неуютно, тоскливо. Город равнодушно скользил по мне мокрым асфальтом, отражал в лужах огни вывесок и спешил по своим делам, не замечая маленькую фигурку с рюкзаком.

Я вышла с Павелецкого вокзала, вдохнула влажный воздух и поняла, что дрожу. То ли от холода, то ли от страха. Пальцы совсем окоченели, хотя на термометре было плюс десять. Нервы. Они съедали всё тепло изнутри, оставляя только пустоту и звонкую, как натянутая струна, тревогу.

Я достала из рюкзака толстовку, натянула поверх кофты, накинула на голову капюшон и быстрым шагом двинулась к метро. Надо было ехать в центр. На Тверскую. Туда, где сегодня решалась моя судьба.

В метро было шумно, людно, пахло сыростью от мокрой одежды и волос. Люди спешили, толкались, смотрели в телефоны. Никому не было друг до друга никакого дела. Я сливалась с серой массой, и это успокаивало. Я была невидимкой. Просто одной из тысяч. Просто девушка с рюкзаком, каких много.

Ресторан «Турандот» находился в центре Москвы. Я ещё в поезде посмотрела, как до него добраться, проложила маршрут, перепроверила раз десять. Будто от того, что я не ошибусь станцией, зависело что-то важное. Наверное, зависело.

Ресторан оказался шикарным. Я хоть и не стала заходить внутрь, но было видно: это не забегаловка. Настоящий дворец: лепнина, колонны, огромные окна, дорогие машины у входа. Не для таких, как я.

Я остановилась напротив, чувствуя себя маленькой и никчёмной. Моя скромная толстовка, дешёвые кроссовки, рюкзак за плечами — я была чужой здесь. Чуждой этому миру денег и роскоши.

Мария Степановна сказала, что свадьба в одиннадцать. В ресторане будет и само бракосочетание, и банкет.

У меня было время попытаться успокоиться перед решающей битвой. Чтобы привыкнуть… Чтобы насмотреться на это место, на этих людей, на чужую жизнь, в которую мой Максим решил войти?

Или всё же... Нет, нет. Надо верить в лучшее. Пока не увижу собственными глазами — не поверю. Не смогу поверить.

Я зашла в соседнюю кофейню быстрого питания. Дешёвую, шумную, с пластиковыми столиками и липким полом. Купила кофе и бургер — позволить себе позавтракать в таком месте, как «Турандот», я не могла. Да и не хотела. Я бы там подавилась.

Сделала глоток кофе и поморщилась — накатила тошнота. Резкая, знакомая уже. То ли от беременности, то ли от страха. А может, от того и другого вместе. Я отодвинула еду, обхватила стакан руками и уставилась в окно.

Серый город. Мокрый асфальт. Люди под зонтами. И ресторан напротив — как маяк.

Часы отсчитывали минуты мучительно медленно. Каждая тянулась бесконечно, вязла в тошноте и страхе. Я смотрела на часы в телефоне — 10:15, 10:23, 10:31 — и думала. Думала о том, как мы дошли до этой точки.

Воспоминания нахлынули внезапно, смывая серую реальность.

Мне восемнадцать, Максиму девятнадцать.

Он получил свою первую стипендию и чувствовал себя миллионером.

— Витка, я тебя сейчас накормлю до отвала! — размахивал он бумажками. — Хочешь ещё одно мороженое?

— Лопну, — смеялась я.

— От мороженого не лопнешь. Ты худая, тебе есть куда расти.

Максим убежал в ближайший магазин за ещё одной порцией эскимо. Вернулся довольный, снял упаковку, тянет мне:

— Ну давай, Витка, ну вкусно же. Ты любишь ведь эскимо?

— Люблю, но я уже объелась, как таракан.

Максим будто не слышал. Поднёс мороженое к моим губам. Я сделала укус, и он тут же поцеловал меня в сладкие губы.

— Вкусно, — сказал довольно. — Какая же ты сладкая, Витка.

Я засмеялась и поцеловала его в ответ. А он подхватил меня на руки и начал кружить, не разрывая поцелуя.

— Упадём! — крикнула я смеясь.

— Не бойся, Витка. Со мной ничего не бойся.

И я не боялась. Просто шла, прячась за его спиной, и мне было спокойно. Я была уверена, что ничего плохого не случится.

Мне девятнадцать, Максиму двадцать.

Я заболела. Ветрянка — никогда не болела, и вот на тебе. Всё чешется, зудит, температура высокая. Лежу в нашей с мамой квартире, и спать не могу, и есть не могу. Каждый сантиметр кожи горит огнём.

Звонок в дверь.

Я, охая, встаю и иду открывать. На пороге — Максим. С лекарствами и огромным пакетом моих любимых яблок. А ещё с кассетой какой-то новой комедии про американскую молодёжь.

— Не боишься заразиться? — спросила я, уже откусывая яблоко.

— Неа, я в детстве переболел.

— Повезло тебе.

— Ничего, пройдёт всё у тебя. Зато вон какая ты симпатиШная.

— Я похожа на крокодила, — надулась я.

— На очень милого крокодильчика!

Глава 4

ВИТА

Я медленно шла к метро.

Меня здесь больше ничего не держало. Ничего и никто.

Рюкзак за плечами, мокрые кроссовки и странная пустота внутри, которая образовалась там, где еще час назад жила надежда. Слабая, призрачная, но жила. И билось сердце. А теперь оно словно остановилось — и я не знала, заведется ли снова.

Как же сложно осознавать, что тебе двадцать три года, а ты оказалась глупой девчонкой, живущей в своем розовом мире. Я сама построила этот мир — из его обещаний, из наших совместных планов, из десяти лет, которые казались нерушимым фундаментом. Я верила в него, как верят в восход солнца. Каждое утро оно встает — значит, и он всегда будет рядом.

Сегодня мой розовый мир рухнул.

Я до последнего надеялась, что это ошибка. Что Мария Степановна что-то перепутала. Что сейчас произойдет чудо и всё окажется недоразумением.

Но это оказалось не ошибкой. Не недоразумением.

Это был осознанный выбор человека, которого я люблю.

Человека, который только что вошел в ресторан с другой под руку.

Телефон завибрировал в кармане. Я достала его мокрыми руками. На дисплее высветилось: МАМА.

— Да, мам, — ответила я. Голос мой прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. Будто я уже не здесь, а где-то далеко, куда не долетают звуки этого мира.

— Доченька. — Ее голос был теплым, родным, таким что к горлу снова подступил ком. — Ты его нашла?

Мама знала всё.

Знала о том, что мне рассказала Мария Степановна. Знала о моей беременности. Знала, что я еду в Москву, потому что иначе поступить не могла. И ни разу не попыталась остановить — потому что понимала: я должна увидеть всё своими глазами.

В тот день, когда госпитализировали маму Максима, я не поехала в бабушкину квартиру. Я поехала к маме. К единственному человеку, перед которым можно не держать лицо. Можно упасть на колени, размазать тушь по щекам, выть, не стесняясь, и знать, что тебя не осудят. Не отвернутся. Не скажут: «Я же тебя предупреждала».

Мы сидели на нашей маленькой кухне. За окном темнело, в соседней квартире лаял шпиц, а я сидела за столом, уткнувшись лбом в мамино плечо, и надрывалась от рыданий.

Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Навзрыд, взахлеб, всем телом. Слезы текли по щекам, капали на мамин халат, а я не могла остановиться. Каждый всхлип вырывался из груди с такой болью, будто меня резали ножом.

А мама молчала.

Она просто гладила меня по волосам своей теплой ладонью. Медленно, ритмично, как в детстве, когда у меня была температура или разбитая коленка.

— Ничего, Вита, — тихо говорила она ровными, спокойным голосом. — Всё наладится.

— Мама... — выла я, задыхаясь. — Как же так? Почему?

— Не знаю, дочка. — Она продолжала гладить, не останавливаясь. — Не знаю, почему люди предают. Не знаю, почему рушатся надежды. Но знаю одно: ты справишься.

— Я не справлюсь... — шептала я.

— Справишься. — Ее голос стал тверже. — Ты моя дочь. А мы, Новиковы, — живучие. Нас жизнь ломала, но ни разу не сломала. Тем более, ты ещё толком ничего не знаешь!

Я подняла на нее заплаканные глаза. Она смотрела на меня с такой любовью, с такой силой.

— А если это всё же окажется правдой?

— Если это правда — ты переживешь. — Мама убрала прядь волос с моего мокрого лица. — Сначала будет больно, очень больно, но однажды ты проснешься утром, посмотришь на себя в зеркало и поймешь: жизнь продолжается.

— Мама, я не смогу без него. Я ведь люблю его...

— Сможешь. — Она взяла мое лицо в ладони. — Ты сильная, Вита. Сильнее, чем думаешь. А он... он просто оказался не тем человеком.

— Как так возможно? Мы десять лет вместе. Росли на глазах друг у друга. И вот за каких-то два месяца он отказывается от нашего прошлого? От совместного будущего?

— Может и не отказался... — Мама вытерла мои слезы. — Вот когда увидишь своими глазами... тогда и будешь слезы лить. И знаешь, что я тебе скажу, Вита. Ты можешь годами жить с человеком. Сидеть с ним за одним столом. Преодолевать с ним препятствия, возникающие на жизненном пути. Рожать от него детей. И ты так и не будешь знать абсолютно на сто процентов, что он из себя представляет. Для этого нужен случай.

— Какой случай?

— Ну вот в твоем случае — отъезд Максима в Москву на заработки. Возникла ситуация, вы на время расстались. И что по итогам мы видим?

Я встрепенулась в попытке защитить его:

— Но мы же с тобой решили окончательные выводы делать только после того, как я всё увижу своими глазами...

— Правильно решили. — Мама кивнула. — После того, как он скажет, что разлюбил. Что ты не нужна.

— Я его возненавижу, мама, если это окажется правдой.

— Зря. Ненависть будет тебя саму изнутри разъедать. Скажи судьбе спасибо, что она показала истинное лицо человека, с которым ты решила связать жизнь. Со временем рана затянется. И твое сердце снова станет открыто для любви.

Глава 5

ВИТА

Максим стоял напротив меня — высокий, красивый, холеный. В том самом синем костюме, при галстуке, с дорогим зонтом в руке. Его дыхание немного сбилось и на лбу выступила испарина, будто он бежал за мной.

Я стояла и смотрела в его страшные глаза. Которые умеют смотреть влюбленным взглядом. В его страшные губы. Которые умеют лгать о любви. Которые умеют давать несуществующие клятвы. Которые умеют предавать.

Я молчала.

Он тоже молчал.

Дождь капал с неба, и несмотря на большой зонт, который он держал, вода продолжала попадать на меня. Кофта уже стала влажной, холод пробирался под одежду, но я не обращала на это внимания.

Я смотрела на человека, которого совсем не знала.

«Кто ты, незнакомец? — спрашивали мои глаза. — Зачем остановил меня? Зачем тебе это?»

Его глаза молчали. Только смотрели на меня — долго, пристально, изучающе.

А потом я увидела, как дернулся его кадык. Он сглотнул, медленно выдохнул.

— Вита... — начал он хрипло. — Я хотел тебе рассказать...

Он запнулся.

Моих губ коснулась усмешка.

«Хотел рассказать». Видимо, четырнадцатого октября, в день нашей свадьбы. В ЗАГСе, в присутствии гостей. «Дорогая, кстати, я уже женат, но это не считается».

— Всё очень сложно, — добавил он тихо.

Я продолжала смотреть на человека, которого любила. На человека, которого обязана буду разлюбить. Обязана — ради себя. Ради того, кто сейчас прятался под моим сердцем.

Он сделал порывистый шаг ко мне. Попытался взять свободной рукой мою руку.

Я шарахнулась от него как от прокаженного.

— Не трогай меня, — выдавила я.

— Прости меня, Вит. Прости, если сможешь...

— Как ты мог? — Мой голос зазвенел, прорываясь сквозь слезы. — Как ты посмел вывалять меня в грязи?

— Я не хотел...

— Ты поэтому не отвечал на мои звонки? Поэтому пропал?

— Я хотел приехать и всё тебе объяснить. Рассказать...

— Видимо, со своей женой приехать, чтобы весь Волгоград завидовал, как ты мне и обещал? — Мои губы тронула горькая улыбка.

— Вита... — Он снова потянулся ко мне.

— Я попросила не трогать меня! — Я отступила ещё на шаг. — У тебя есть невеста. Её и трогай.

— Я знаю, какой я мерзавец в твоих глазах. — Его голос дрогнул. — Знаю, что ничтожество. Но Вита, послушай... Это всё временно.

Я замерла.

— Что временно?

— Этот брак временный. Она… Света... из хорошей семьи. Очень состоятельной. — Он заговорил быстрее, горячее, глаза его загорелись знакомым блеском. — Это билет в будущее, Вита. Для нас с тобой билет!

Я стояла и слушала его, не веря своим ушам.

— Это все ненадолго, понимаешь! Мне предложили хорошее место в престижной нефтяной компании. На должность начальника юридического отдела. В обмен на свадьбу с дочерью генерального. — Он выпалил это единым духом. — Светка влюбилась в меня с первого взгляда, проходу не давала. Её отец вызвал меня и сделал такое предложение. Я не мог отказаться, Вита! Это же такая возможность!

— А как же я, Максим? — Мой голос звучал глухо, будто издалека. — А твои обещания? Клятвы? Наша свадьба, которая должна состояться через три недели?

— Ты меня подожди, Вит. — Он схватил меня за плечо, сжал до боли. — Я разведусь через год. Ну, максимум два. Закреплюсь в должности, как следует, и разведусь. И приеду за тобой.

Тут я не сдержалась.

Я рассмеялась.

Сначала тихо, потом громче, истеричнее, чувствуя, как смех переходит в рыдания и обратно.

— Максим, ты что такое говоришь? Ты не в себе?

— Нет, Вита, послушай! — Он взял меня за плечо, пытаясь достучаться. — Это шанс выбраться нам из серости! Это шанс стать людьми другого уровня! Ты представляешь, какие возможности моя работа открывает для нас? Какие перспективы? Это сейчас я начальник юридического отдела. Но через пару лет я смогу стать на уровень выше, гораздо выше!

Он говорил, говорил, говорил, а его глаза горели огнём. Таким жадным, лихорадочным огнём, которого я никогда раньше не видела. Или просто не замечала?

— Нет, Максим. — Я вывернула свою руку из его захвата. — Эти возможности тебе что-то открывают. А мне они закрыли дверь к тебе.

— Ну ты как маленькая, Вита! — В его голосе проскользнуло раздражение. — Ну зачем эта драма...

— А ты в курсе, что твоя мама в больнице? — перебила я.

— В больнице? — Он моргнул, будто очнулся. — Нет... В этой суете... Я секретарю поручил с ней связаться, билет купить. Думал, она в пробке застряла...

— Значит, не знаешь. А её в больницу положили. — Я смотрела на него в упор.

— Я ей обязательно позвоню. Вот сейчас закончим всё... — Он пытался подобрать нейтральные слова, чтобы сказать: «когда я женюсь, я найду время позвонить маме и спросить, как у неё дела.»

Глава 6

ВИТА

Прошло уже больше недели с того момента, как я вернулась из Москвы.

Меня будто заморозили изнутри. Снаружи я вроде двигаюсь, говорю, даже иногда улыбаюсь, а внутри — словно ледяной кол. Холодный, острый, намертво вмороженный туда, где раньше жило сердце.

Я больше не плакала.

Слёзы высохли в тот самый день, когда я стояла под дождем у ресторана «Турандот» и смотрела, как дверь закрывается за его спиной. Вытекли до последней капли, оставив после себя только эту пустоту.

Но я не знаю, что было бы легче — слёзы или эта ледяная пустота. Слёзы — это эмоции. Это боль, которая выходит наружу. А пустота — она как вечная мерзлота. В ней ничего не растет. Ни надежда, ни любовь, ни боль.

Только мёртвая тишина.

Да я и была как живой мертвец.

Моё сердце было разодрано на две половинки. Одна так и осталась валяться, истекая кровью, в Москве. Под тем самым навесом, где я стояла и смотрела, как он уходит в новую жизнь. Вторая половина работала вполсилы — просто чтобы организм функционировал. Просто чтобы я могла вставать по утрам, пить чай, отвечать на мамины вопросы. Просто чтобы существовать дальше.

Хотя даже это делать совсем не хотелось, но я должна была. Ведь теперь я была не одна.

Поэтому каждое утро я вставала. Каждое утро пила чай и ела творог. Каждый день гуляла, готовилась к семинарам, делала вид, что жизнь продолжается. Не потому, что хотела. А просто потому, что так было нужно. Ради него. Ради того, кто еще не родился, но уже стал смыслом моего существования.

Вчера я провожала на вокзал Марию Степановну.

Она пробыла в больнице почти неделю. Врачи сказали, что ей нужно беречь сердце, избегать стрессов, не нервничать. Легко сказать — не нервничать, когда твой единственный сын женился на другой, а невеста, которую ты любила как дочь, теперь ходит как тень.

Когда я пришла к ней в палату после возвращения из Москвы, она сидела на кровати, бледная, осунувшаяся. Увидела меня — и глаза ее мгновенно увлажнились.

— Виточка... — прошептала она, протягивая ко мне руки.

Я подошла, села рядом, взяла её за руку. Пальцы у неё были холодные.

— Все хорошо, Мария Степановна. Вам нельзя волноваться.

— Ты ездила к нему? — спросила она, хотя ответ и так читался в моих глазах.

— Ездила. — Я тихо вздохнула.

Она закрыла лицо ладонями.

— Господи, как же я виновата перед тобой...

— Вы ни в чём не виноваты. — Я сжала ее руку крепче. — Это свадьба — осознанный выбор Максима. Рядом с той — карьера, деньги, связи. Рядом со мной... — я замолчала, даже не зная, что сказать. Видимо, для него рядом со мной — НИЧЕГО.

— Видимо, и не было никакой любви, — закончила я тихо.

— Господи, Вита, — Мария Степановна покачала головой, — чует моё сердце: жалеть он будет. Страдать будет.

Я улыбнулась ей. Бедная женщина. Она до сих пор верит, что её сын одумается. Наверное, так и должно быть. Что бы ни натворил твой ребенок — ты всегда веришь, что он исправится. Что он лучше, чем кажется.

— Всё у него будет хорошо, Мария Степановна, — сказала я, чтобы успокоить её.

Она вдруг встрепенулась:

— А как же ребенок? Ты сказала ему?

Я замерла. Сердце пропустило удар. Вот оно — то, чего я боялась больше всего.

— Ребёнок... — повторила я, собираясь с мыслями. — Нет никакого ребёнка.

— Я не понимаю, Вита... — Она зажала рот ладонью, видимо подумав что-то страшное. — Ты же не могла...

— Нет, Мария Степановна. — Я покачала головой, глядя ей прямо в глаза. — Тест оказался ложноположительным. Я сдала анализы — беременность не подтвердилась.

Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я молилась, чтобы она не заметила дрожи в моих руках.

— Бедная моя девочка, — прошептала она наконец и порывисто обняла меня. — Сколько испытаний на твою долю...

— Ничего, — ответила я, уткнувшись в её плечо. — Знаете же поговорку: что не убивает, делает нас сильнее.

— Прости меня, — повторила она в сотый раз. — Прости...

— Я не держу на вас зла. Ни капли. Вы для меня всегда были второй мамой. И останетесь.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Спасибо, Вита. Ты будешь счастлива. Ты обязательно будешь счастлива. Я в это верю.

Мы виделись каждый день. Я приносила ей домашнюю еду, которую готовила мама, сидела рядом, рассказывала какие-то новости, иногда мы просто молчали.

Моя ложь так и легла в её сознании правдой.

Я приняла решение солгать. Это было трудно. Очень трудно. Когда она смотрела на меня своими добрыми глазами, когда гладила по руке, когда говорила: «Ты еще будешь счастлива, Виточка, ты такая молодая, у тебя всё впереди», — мне хотелось крикнуть:

«Я беременна! У вас будет внук! Только ваш сын не хочет его знать!»

Глава 7

ВИТА

Дни потекли чередой промозглых серых дней.

Октябрь в этом году выдался холодным, дождливым, будто сама природа решила вторить моему состоянию. За окном — серость, сырость, низкое небо, которое давит на плечи тяжелой ватой. Внутри — то же самое. Только там, глубоко под сердцем, теплился крошечный огонек, который не давал мне окончательно превратиться в ледяную статую.

Я жила по инерции. Старалась не углубляться в размышления, не ворошить воспоминания, отгоняла их от себя, чтобы они не уволокли меня в пучину отчаяния. Учеба, дом, еда, сон. И снова по кругу. Только так можно было не сойти с ума.

Мама смотрела на меня с тревогой, но молчала. Только чаще стала обнимать. Подойдет сзади, обнимет, прижмет к себе, и я чувствую, как по телу разливается тепло. И мне так легко и хорошо становилось в ее объятиях. Словно я снова маленькая девочка, у которой разбита коленка, а мама знает, как вылечить.

Про Максима мы больше не говорили. Эта тема была закрыта для меня.

Через две недели после отъезда Марии Степановны я наконец собралась с духом и пошла вставать на учет в женскую консультацию.

Было страшно.

Незамужняя студентка. Растерянная, растоптанная. Именно такой я себя чувствовала, когда попала в это место.

Вокруг меня, на удобных диванчиках, сидели счастливые будущие мамы. Многие приходили на приемы со своими мужьями. Они тихонько переговаривались, улыбались друг другу, держались за руки.

Я сидела одна.

Я не улыбалась. Мне казалось, что улыбка больше никогда не появится на моем лице.

Я теребила край толстовки и рассматривала плакаты на стенах. «Грудное вскармливание — залог здоровья малыша», «Правильное питание будущей мамы», «Внимание: краснуха!». Лишь бы не видеть этих счастливых лиц вокруг.

— Новикова Вита Михайловна — выглянула медсестра из нужного кабинета. — Проходите.

Я встала, одернула толстовку, поправила рюкзак на плече. В горле пересохло от волнения — настолько, что я с трудом сглотнула. Холодные ладони покрылись противной липкой влагой, и я незаметно вытерла их о джинсы.

Двадцать пятый кабинет. Табличка: «Врач акушер-гинеколог Елизаров Трофим Петрович».

Я замерла на секунду, перечитала фамилию. Елизаров. Мужчина. Я как-то не думала об этом раньше, но сейчас, стоя перед дверью, вдруг остро осознала: меня будет смотреть мужчина.

Смущение накрыло с головой. Я представила, как зайду, разденусь, лягу на кресло... Щеки вспыхнули огнем. Максим был моим первым и единственным. Только он видел меня обнаженной. А тут мне придется... Как же неловко.

— Новикова, вы заходить будете? — раздалось снова из-за двери.

— Да, конечно, — пробормотала я и толкнула дверь.

Кабинет оказался светлым, просторным, не похожим на обычные больничные помещения. Стены выкрашены в приятный персиковый цвет, на подоконнике — живые цветы, на столе — аккуратные стопки бумаг и ноутбук. Приятный свет, чистота, уют.

За столом сидел мужчина.

Высокий, широкоплечий. Я остановилась, припечатанная его внимательным взглядом. Лицо спокойное, красивое. Очень красивое, если честно. Сам он больше походил на модель, нежели на врача. Лет ему около тридцати пяти, наверное. Может, чуть меньше.

Я окончательно смутилась. Застыла в дверях, чувствуя, как горят щеки.

— Проходите, присаживайтесь, — голос у него оказался глубоким, ровным, успокаивающим.

Я сделала шаг, но ноги будто приросли к полу.

— Я, наверное, пойду... — вырвалось у меня.

— Не тушуйтесь, — он чуть улыбнулся. — Вас здесь никто не съест. Проходите.

Он показал рукой на стул рядом с собой. Я сделала несколько шагов и села, не зная, куда девать руки. Спрятала их в карман толстовки.

— Итак, здравствуйте... Новикова Вита Михайловна? — он заглянул в экран компьютера.

— Здравствуйте, — выдавила я еле слышно.

— Меня зовут Трофим Петрович Елизаров. — Он чуть улыбнулся уголками губ. — Рассказывайте, с чем пришли.

Я сглотнула, собираясь с мыслями.

— Я... мне нужно встать на учет. По беременности.

— Понимаю. — Он кивнул и что-то пометил в компьютере. — Дата последней менструации?

Я открыла нужную программу в телефоне, назвала число.

Он сделал пометку. Дальше пошли стандартные вопросы: хронические заболевания, операции, количество беременностей. Я отвлеклась на эти вопросы и немного расслабилась.

— Хорошо, — сказал он, закончив опрос. — Теперь проходите за ширму, раздевайтесь и садитесь в кресло. Я сейчас подойду.

Когда я услышала его просьбу, меня снова накрыло. Я не то, чтобы покраснела — я стала просто пунцово-красной. И продолжила сидеть на стуле, как приклеенная.

— Вита Михайловна…? — он посмотрел на меня с легким недоумением.

Я набрала воздух в грудь и выдохнула.

Глава 8

ТРОФИМ

— Зовите Новикову, — обратился я к медсестре.

Та вышла за дверь. Я слышал, как в коридоре прозвучала фамилия. А потом наступила тишина. Секунда, две, три...

Дверь приоткрылась — нерешительно, будто человек за ней сомневался до последнего.

И на пороге появилась ОНА.

Сердце пропустило удар.

Обычная серая толстовка, синие джинсы, рюкзак за плечами. Волосы убраны в небрежный хвост. И глаза — огромные, карие, испуганные. Она зашла и застыла, как зверёк, который не знает, бежать ему или замереть в надежде, что его не заметят.

Неуверенная в себе. Всего боящаяся.

Она так была похожа на НЕЁ...

Вика тоже в первый раз, когда пришла в институт, стояла в коридоре растерянным котёнком и не знала, что ей делать, куда бежать. Тот же взгляд. Та же беззащитность. То же отчаянное одиночество, которое она пыталась спрятать за внешним спокойствием.

Дежавю. Невозможное, необъяснимое дежавю.

Я зажмурился на секунду, чтобы избавиться от видения.

Открыл глаза.

Она никуда не исчезла. Стояла на пороге моего кабинета, живая, настоящая, и смотрела на меня с такой же растерянностью, с какой я, наверное, смотрел на неё.

Я откашлялся, прогоняя спазм, сдавивший горло.

— Проходите, присаживайтесь, — выдавил я.

Она сделала нерешительный шаг. Остановилась.

— Я, наверное, пойду...

— Не тушуйтесь, — я попытался выдавить из себя улыбку. Это далось мне с трудом. С того самого момента, как... — Вас здесь никто не съест. Проходите.

Она сделала несколько шагов и села на краешек стула. Готовая в любую секунду сорваться и убежать.

— Итак, здравствуйте... Новикова Вита Михайловна? — я заглянул в экран компьютера. Не потому, что забыл, как зовут пациентку. Мне нужно было хоть на секунду отвести взгляд, чтобы переключить внимание, чтобы не смотреть на неё так откровенно.

Вблизи она была ещё моложе. Лет двадцать, может, чуть больше. Непослушная тёмная прядка выбилась из хвоста, и она аккуратно заправила её за ухо. Я неотрывно наблюдал за этим движением. Таким естественным. Таким женственным.

В сердце вновь проснулась та ноющая тоска и боль, которая, как мне казалось, начала понемногу проходить. Оказалось, не прошла. Просто ждала своего часа.

— Здравствуйте, — поздоровалась Вита.

Почти как Вика... Неужели это судьба? Неужели она даёт мне второй шанс?

— Меня зовут Елизаров Трофим Петрович. — Я постарался, чтобы голос звучал ровно, профессионально. — Рассказывайте, с чем пришли.

Она немного нахмурила лоб, собираясь с мыслями.

— Я... мне нужно встать на учет. По беременности.

— Понимаю. — Я кивнул. — Дата последней менструации?

Вита завозилась, доставая телефон. Назвала число, и я вбил его в её медицинскую карту. Дальше пошли стандартные вопросы. Они позволили мне снизить градус напряжения в присутствии этой девушки. Но я всё равно то и дело возвращался к её лицу. К испуганным карим глазам. К пухлым розовым губам. К двум маленьким сердечкам, свисающим с мочек её ушей.

«Вика не носила серёжек. У неё не были проколоты уши. Но это её не портило. Она всегда была красивой.»

Новый спазм сдавил горло. Я достал из ящика стола бутылку воды, сделал глоток. Прохладная жидкость обожгла горло, приводя в чувство.

— Хорошо, — сказал я, убрав бутылку обратно в ящик. — Теперь проходите за ширму, раздевайтесь и садитесь в кресло. Я сейчас подойду.

Я продолжил вносить последние данные в карту. Поднял глаза.

Вита сидела на стуле, так и не шелохнувшись.

— Вита Михайловна?.. — я посмотрел на неё с недоумением.

— Трофим Петрович, — решилась она, — а можно... поменять врача?

Я поднял бровь. Шок — вот что я испытал в первую секунду. Чем я её не устраиваю? Мне пациентки телефон обрывают, откуда только достают, с просьбой вести их беременность. А тут впервые в моей практике девушка хочет наблюдаться у другого врача.

Меня это задело. Очень задело.

— Есть какие-то причины? Я вас чем-то не устраиваю?

Она ещё больше смутилась. Глаза опустила в пол. Руки вцепились в лямку рюкзака.

— Нет, просто... — голос её дрожал. — Вы мужчина. Я как-то не думала... мне очень неловко.

Я откинулся на спинку кресла и с облегчением выдохнул.

Вот значит, в чём дело.

Смешная. Нежная. Чистая девочка.

— Понимаю, — сказал я как можно мягче. — Это нормально. Но, поверьте, моему опыту: иногда пациенткам легче говорить с мужчиной. Мы меньше суетимся, меньше паникуем. И потом, — я чуть наклонил голову, — поймите одну вещь: для врача нет пола. Мы все — бесполые существа, когда заходим в кабинет. Я смотрю не на женщину, я смотрю на пациентку. На организм, которому нужна помощь. Это просто работа, Вита.

Глава 9

Я медленно обернулась.

Сзади меня стоял Елизаров Трофим Петрович.

Мой гинеколог. Тот самый, перед которым я сегодня раздевалась и чьи серые глаза так внимательно рассматривали меня. Тот, чьи прохладные пальцы касались моего живота, пока я лежала на кресле и считала про себя до ста, чтобы не провалиться сквозь землю от смущения.

Сердце рухнуло куда-то вниз, а потом подскочило и забилось как сумасшедшее. Щеки вспыхнули мгновенно, и я физически чувствовала, как они наливаются предательским румянцем.

— Вы... — только и смогла выдохнуть я.

Голос прозвучал так жалко, так тонко, что мне захотелось провалиться сквозь пол прямо здесь, у кассы.

Он смотрел на меня с легкой улыбкой. Вблизи он был ещё красивее, чем в кабинете. Спокойное, уверенное лицо, легкая щетина на щеках, которая делала его чуть старше и мужественнее, и глаза — серые, глубокие, с теплыми лучиками в уголках. Сейчас, при мягком свете кофейни, они казались почти прозрачными.

— Вита Михайловна, — кивнул он. — Неожиданная встреча.

— Я... спасибо, — выдавила я, показывая на кассу. — Вы не должны были. Я обязательно верну! У меня есть другая карта, просто она в рюкзаке затерялась...

— Да бросьте, — он мягко махнул рукой. — Это мелочи.

Я окончательно смутилась. Мелочи? Для него, может, и мелочи. А для меня — целая буря эмоций.

— Нет-нет, я настаиваю, — я продолжала шарить в рюкзаке, уже нащупав заветную карту. — Дайте я переведу...

— Вита, — его голос прозвучал твёрже, но по-прежнему мягко. — Перестаньте. Правда, не стоит.

Я замерла, не зная, что делать. Стоять и спорить с врачом посреди кофейни? Глупо. Принимать от него помощь? Ещё более глупо. И неловко. До скрежета зубов неловко.

— Тогда... тогда позвольте хотя бы угостить вас кофе, — выпалила я, сама не ожидая от себя такой смелости.

Он удивленно приподнял бровь, а потом улыбнулся — широко, открыто, совсем не так, как в кабинете.

— А вот от кофе в вашей компании не откажусь.

Мы взяли заказ и сели за свободный столик.

Я нервно теребила салфетку, не зная, куда девать глаза. Смотрела на свои руки, на стол, на пирожки в пакете — куда угодно, только не на него. Он сидел напротив, спокойный, уверенный, и, кажется, совсем не испытывал неловкости.

— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал он, отхлебывая кофе. — Вы часто сюда заходите?

— Да, — кивнула я, всё ещё не решаясь поднять глаза. — Это моя любимая кофейня. Здесь вкусные пирожки и всегда уютно.

— Пирожки я заметил, — он улыбнулся, глядя на пакет, который я всё ещё сжимала в руках. — С чем?

— С луком и яйцом для мамы, с картошкой и зеленью для себя, — ответила я и вдруг почувствовала, как щеки снова краснеют. — Мама их любит. Я иногда ее балую... и себя.

— Это замечательно, — он одобрительно кивнул. — Мам надо баловать. А вы где учитесь, Вита?

— В институте бизнеса, на дизайнера, — ответила я, наконец решаясь взглянуть на него. — Хочу создавать одежду.

— Интересная профессия. Почему именно дизайн?

— С детства я люблю шить, — пожала я плечами. — Сначала куклам наряды шила, потом маме платья переделывала. А потом поняла, что хочу, чтобы это стало моей профессией. — Я задумалась на секунду, подбирая слова. — Понимаете, мне всегда хотелось, чтобы самые обычные женщины были красивыми. Не только модели с обложек, а простые женщины, уставшие, замотанные работой и детьми... Они тоже достойны красивой одежды. Чтобы смотрели на себя в зеркало и улыбались.

Я говорила и чувствовала, как горят щеки. Наверное, для него это звучит как наивный детский лепет. Но он слушал очень внимательно, будто каждое мое слово было для него важным.

— А вы всегда хотели стать врачом? — спросила я, снова удивляясь своей смелости.

— Всегда, — кивнул он. — С детства мечтал помогать людям. Правда, думал, буду хирургом. А судьба привела в гинекологию.

— И не жалеете?

— Ни разу, — он улыбнулся. — Это удивительная работа. Помогать появляться новой жизни. Поддерживать женщин в самый важный период.

Я смотрела на него и слушала. Он рассказывал о работе, о пациентах, о том, как важно быть внимательным и чутким. А я говорила о своих мечтах, о маме, о том, как боюсь не справиться с учебой и беременностью одновременно.

Я сама не заметила, как выболтала ему всё.

И про то, что отца у ребенка нет. И про то, что буду растить одна. И про то, что иногда по ночам плачу в подушку, потому что страшно. И про то, что мечтаю, чтобы мой малыш гордился мной. И про то, как иногда просыпаюсь в холодном поту от мысли, что не справлюсь.

Он слушал. Просто слушал, не перебивая, не давая советов, не осуждая. И от этого становилось так легко, будто груз, который я тащила на плечах последние недели, начал понемногу таять.

Когда я спохватилась, было уже поздно.

— Ой, — выдохнула я, прикрывая рот рукой. — Простите, я вас, наверное, замучила своей болтовней. Я вообще-то не такая болтушка, просто...

Глава 10

ВИТА

Сквозь пелену забытья я пыталась пробиться к реальности.

Веки были тяжелыми, но я изо всех сил старалась открыть их.

Машина. Я в машине. Рядом взволнованный голос Трофима Петровича. Он что-то говорит, но слова расплываются, теряют смысл, утекают сквозь пальцы, как вода.

Я снова проваливаюсь в темноту.

В следующий раз, когда сознание возвращается, я вижу над собой серое октябрьское небо и его лицо — обеспокоенное, напряженное. Он несет меня на руках, что-то говорит, но я не понимаю. Только чувствую, как сильно бьется его сердце где-то рядом с моим ухом.

И снова темнота.

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто я выныривала из глубокого омута.

Сначала — звуки. Приглушенные голоса, чьи-то шаги, далекий звон металла.

Потом — запахи. Резкий, стерильный, больничный. Хлорка, лекарства, что-то еще неуловимо чужеродное.

Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто к ним привязали гири. Получилось не сразу.

Белый потолок. Белые стены. Белая казенная лампа под потолком.

Неужели я в больнице?

Мысль ударила острой вспышкой, и я резко села на кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна, к горлу подступила тошнота.

— Тише-тише, — чьи-то руки мягко, но настойчиво уложили меня обратно на подушку. — Лежите спокойно. Вам нельзя резко вставать.

Я повернула голову. Рядом стояла медсестра — молоденькая, симпатичная, в белоснежном накрахмаленном халате.

— Где я? — прошептала я пересохшими губами. — Что случилось?

— Вы в приемном отделении, — улыбнулась она. — Не волнуйтесь, с вами всё в порядке. И с беременностью тоже.

Я выдохнула. Целая гора свалилась с плеч. Живот больше не болел — только ныла где-то внизу тупая, едва заметная боль.

— Как я тут оказалась? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Мужчина какой-то привез, — медсестра чуть прищурилась, разглядывая меня с любопытством. — Высокий, красивый. Сказал, что ваш врач. Елизаров, кажется.

— Трофим Петрович, — кивнула я.

— Он, — подтвердила она. — Очень за вас переживал. Пока вас оформляли, всё рядом ходил, врачей торопил. На руках вас занес в приемное отделение, я сама видела. Бледный был, как полотно. Потом только ушел, когда ему сказали, что опасности нет.

Я почувствовала, как щеки теплеют. Зачем я краснею? Глупо. Просто врач. Просто профессиональная забота. Просто человек, который оказался рядом.

— Что со мной? — спросила я, отгоняя ненужные мысли.

— Анализы уже взяли, — медсестра пододвинула капельницу поближе. — Пока сложно сказать. Придут результаты — врач скажет. Сейчас мы только УЗИ сделаем и полежите под капельницей. Давление у вас понижено, может и гемоглобин ниже нормы. Не волнуйтесь, проведем обследование, и врач назначит вам лечение. Всё наладится. Не бережете вы себя!

Я виновато отвела глаза.

— Вот-вот, — погрозила она пальцем, но с улыбкой. — Беременным нельзя так с собой обращаться. Сейчас прокапаем вас, стабилизируем, и, если всё будет хорошо — завтра выпишем. А пока лежите, понаблюдаем за вами.

Она ушла, а я откинулась на подушку и уставилась в белый потолок.

«Дура, — думала я о себе. — Совсем дура. Не пирожки с картошкой нужно было есть, а нормальную еду. Супы там, мясо, фрукты... Мама же предлагала, а я отмахивалась: «Не хочу, не лезет, тошнит».

Перед глазами снова всплыло лицо Трофима Петровича — обеспокоенное, напряженное, когда он нес меня на руках. Он был так близко. Я чувствовала тепло его тела, слышала, как стучит его сердце.

Господи, о чем я думаю? Он врач. Просто врач.

В палату заходили врачи, задавали вопросы, что-то писали в карту. Сделали УЗИ. Малыш был в порядке, матка, правда, в небольшом тонусе, но не критично. Снова поставили капельницу. Я лежала и смотрела, как прозрачная жидкость капает в вену, и чувствовала, как с каждой каплей возвращаются силы.

А на следующий день пришел ОН.

Я даже не сразу поняла, что это явь, а не сон. Просто открыла глаза, а он сидел на стуле рядом с кроватью и смотрел на меня. Спокойно, внимательно, чуть улыбаясь уголками губ. В руках пакет с фруктами.

— Трофим Петрович? — удивилась я. — Вы... что вы здесь делаете?

— Проведываю свою пациентку, — ответил он просто. — Как вы, Вита?

— Нормально, — я попыталась сесть повыше, он дернулся помочь, поправил подушку. — Мне сказали, завтра выпишут.

— Знаю. Я говорил с лечащим врачом. — Он чуть наклонил голову. — Вы меня напугали. Сильно.

— Простите, — я смутилась и опустила глаза. — Я не специально.

— Знаю, что не специально, — он улыбнулся шире. — Но всё же. Берегите себя. И малыша.

— Постараюсь, — пообещала я.

Он протянул мне пакет с фруктами.