Выжить. Его правила 2

ГЛАВА 1. Алишер

Ради спасения чужого ребенка она бросила вызов самому опасному мужчине в своей жизни.

Полина знает правила выживания: доверять нельзя никому, особенно таким мужчинам, как Алишер Юсупов. Его мир — это власть, деньги и жестокость. Его страсть — это огонь, который опаляет. Сбежав от него с мальчиком из детдома, она совершила непростительное преступление.

Теперь за ней охотятся лучшие сыщики криминального мира. Каждый шаг может стать последним. Но ради Вани, который смотрит на неё глазами, полными надежды, она готова научиться быть матерью, печь пироги и сражаться до конца. Даже если этот конец придёт с ледяным взглядом человека, который когда-то был её единственной страстью и самым большим страхом.

Тик-так. Тик-так.

Часы на стене протяжно тикали, вызывая то ли мигрень, то ли приступ бешенства. Я сидел на диване, пялясь на них не моргая. Сука. Сука! Сука!!! Она снова сбежала у меня из-под носа.

Я думал, что в ее красивой головенке не взрастет эта мысль, если я ее окружу всем нужным. Но этой недоделанной матери-героине понадобился мальчишка!

Сжал кулаки до хруста костяшек. Предательски вспомнил, как эти же пальцы впивались в ее бедра на этом диване. Как она смотрела на меня — ненавидя и желая одновременно. Отравила мозг, сука. Вытравила всю логику, оставив только эту животную ярость.

Она украла мальчика. Просто взяла и выкрала из детдома. Без единого выстрела. Без следа. Чистая работа. Меня бы почти восхитило, не будь я тем, кого она сделала полным идиотом.

Полина никогда не играла по правилам. Она шла напролом и думала, что может уничтожать всё подряд и оставаться целой. Это было одновременно её даром и проклятьем. Я видел это в ней с первого дня: дерзкая, ехидная, с глазами, которые одновременно смеются и заставляют тебя гадать, что она выкинет на этот раз. И всё же — мальчик. Почему он?

Я набрал номер, который знал наизусть. Человек, которому доверял больше, чем себе. Ответили после второго гудка.

— Саныч, здорова! Чё там? Голяк?

На том конце послышалось шуршание, глухой вдох. Саныч затянулся сигаретой.

— Умная девка, — выдохнул он сквозь дым. — Три телефона, что у тебя стащила, рассовала по автобусам. Ни в одном ее нет. Покупала билеты с рук. На камерах тоже не засветилась.

Я стиснул телефон. Так и есть. Чистая работа. Она училась у лучших. У Ромы. Только, даже его она смогла превзойти, поскольку в отличие от него, жива. Пока.

— Этого следовало ожидать. — Я прошелся по кабинету. — А что по пацану?

Пауза. Слышно, как Саныч щелкает зажигалкой.

— На вокзалах камеры не засекли его. Была зацепка по симке. Барышня, по описанию очень похожа на нашу, была замечена во «Фригате». Но там дохлый номер.

— Говори.

— Парни поехали по паспортным данным и наткнулись на старуху. Восемьдесят лет, инсультник. Лежачая. Владелица той симки.

— Ёбаный в рот! — я не выдержал. Встал с дивана, закурил прямо в квартире. — Одна ебучая баба с ребенком.

— Не пыли, Юсуп. Парни день и ночь страну прочесывают. Но у меня есть ощущение, что ее здесь уже и след простыл.

— Она не могла малого вывезти из страны, — это была не констатация. Это был приказ. Самому себе. Вселенной. Законам логики, которые эта сука регулярно переписывала под себя.
— Мы с тобой об одном и том же человеке говорим? Да у этой женщины, при желании, связей от батона до гандона. Небось, уже по поддельным документам тратит твои бабки где-то на Мальдивах.

Мальдивы. Белый песок. Синее море. И её черные волосы на фоне всего этого идиотского счастья. Картинка вспыхнула в мозгу, обжигая яростью

— Саныч, найди мне ее, — голос мой упал до опасного шёпота. — Из-под земли достань! Она не просто укусила руку, которая ее кормила, она, блять, отгрызла от нее кусок.

В трубке повисло молчание. Уважительное. Саныч понимал. Он один из немногих, кто видел, во что это превратилось. Не в охоту. В одержимость.

— Будет сделано, — наконец сказал он. Коротко. Чётко. — Но, Алишер… Она ведь не дура. Если заляжет на дно…

— Тогда подними со дна всё дерьмо! — прошипел я. — Вспугни каждую крысу, которая может знать, где она! Дай понять всем, что за её голову я плачу вдесятеро больше, чем платил Сотников!

Телефон с глухим стуком ударился о спинку дивана. Хотелось разнести здесь всё к чертовой матери. Но я взял себя в руки. Схватил кожаную куртку с кресла, ключи от «Крузака» и ушел нахер из квартиры, где каждый угол пропах этой чертовой женщиной.

Колеса несли на Краснопресненскую, где на пятнадцатом этаже меня уже ждали.

— Привет, малыш, — большие губы мазнули по моей щеке персиковым блеском. Ненавижу ебучие персики.
— Привет, Марин. Я с ночёвкой. Пожрать есть что?

Маринка стояла в длинном шелковом халате. Руки скрещены на груди. На лице нежная улыбка. Она всегда меня ждала и всегда была мне рада. Любила меня, дура. В то время как я был одержим другой.

Я прошел в гостиную, скинул куртку на белоснежный диван. Марина пахла дорогим парфюмом, уютом и спокойствием. Всё, чего не было в моей жизни последние месяцы.

— Холодильник полный, — её голос ласкал слух, как тёплый мёд. — Стейки, салат. Вино открыть?

— Виски есть? — бросил я, опускаясь в кресло и проводя рукой по лицу. Усталость навалилась внезапно, тяжёлая и липкая.

— Конечно, родной.

Она принесла бутылку моего любимого «Макаллана» и бокал.

Села напротив. Смотрела на меня с обожанием, которое я не заслуживал уже несколько лет. Она была удобной. Тихой. Безопасной гаванью, в которую я заходил, когда штормило.

ГЛАВА 2. Алишер

Прошла неделя, как Маринка уехала. Мы созванивались с ней каждый день. Она рассказывала мне о погоде в Питере, музеях, которые успела посетить, о маленьком шпице, которого купила на выставке. Я слушал, согласно кивал, глядя на нее по видеосвязи. Красивая, все как я люблю – фигура на месте, большие сделанные сиськи, накачанные губы, белые волосы. Идеальная картинка. Готовая к употреблению.

Но почему тогда в мозгу засел образ черноволосой змеи, ебучей плоскодонки?

Маринка улыбалась с экрана, щебетала что-то о каком-то хуевом фарфоровом слонике, купленном в Эрмитаже. Я смотрел на её безупречные черты и видел другое лицо. Следы усталости под глазами. Слегка обветренные губы. Взгляд, в котором плескалась целая гребаная вселенная — из дерзости, страха и какой-то дикой, неукротимой воли.

— Ты меня слушаешь, Алиш? — голос Маринки прозвучал обиженно.

— Конечно, — автоматически ответил я. — Шпиц. Класс. Как его? Пушистик?

— Фенси, — поправила она, и её брови поползли к идеально сделанным волосам. — Ты опять не в себе. Эта… тварь всё ещё не даёт тебе покоя?

Я чуть не рассмеялся. Тварь. Да, именно так. Тварь, которая вцепилась в мой мозг клыками и не собирается отпускать.

— Дела, — отмахнулся я, чувствуя, как по телу проходит знакомая волна агрессии. — Не твои проблемы.

— Нет, это моя проблема, если мой мужчина сходит с ума из-за какой-то проститутки! — Её голос вдруг сорвался на ультразвук, обнажив всё то, что обычно скрывалось под слоем косметики и шелка.

Я нажал на кнопку, не дослушав. Изображение погасло. Тишина в пентхаусе снова стала оглушительной.

Я подошел к панорамному окну. Внизу копошился ночной город. Миллионы огней. Миллионы жизней. А я стоял здесь, и был готов всё это променять на один-единственный адрес. Её адрес.

Она была как заноза. Вошла глубоко, под самое ногтевое ложе. Не выковыряешь. Любое движение — дикая боль. И любое движение — напоминание о том, что она там есть.

Маринка была морфием. Притупляла боль. Давала иллюзию покоя. Но я уже подсел на боль. Мне было мало забыться. Я хотел чувствовать. Я хотел эту боль, эту ярость, это жгучее, неконтролируемое бешенство, которое она во мне вызывала.

Я отвернулся от окна и налил в стакан виски. Не тот, что пил с Маринкой. Другой. Крепче. Грубее. Как она.

Поднял тост перед своим отражением в тёмном стекле.

— За тебя...

***

О ней не было слышно ничего уже год. Она просто растворилась, исчезла, как будто ее и не было. Как будто мой больной мозг сам ее выдумал.

Я же — делал всё, что положено делать порядочному психопату в подобной ситуации. Растворился в делах. Не в виски, нет — это было бы банально. Я лично тренировал новых пацанов для конторы, выбивая из них всё, кроме послушания и хладнокровия. Открыл ещё одну точку на севере, в городе, где зимой плюёшься — слюна замерзает в воздухе. Идеальное место, чтобы заморозить любые оставшиеся чувства.

Проверял объекты, вникал в отчёты, заключал контракты. День за днём. Месяц за месяцем.

Подумывал сделать предложение Маринке.

Прекрасная, правильная Маринка. С её силиконовой грудью, в которую можно уткнуться, как в теплую подушку, и не думать ни о чём. С её мягкими волосами, с ароматом дорогого парфюма. Она была готова. Ждала того самого вопроса, сверкая безупречными карими глазами и бриллиантовыми серёжками. Идиллия, блять. Готовая открытка из жизни, которую я должен был хотеть.

Ведь всё было идеально. Успешный бизнес, новая жизнь, без криминала и проблем с законом, правильная женщина. Я почти убедил себя, что мне это нужно. Что этот ровный, предсказуемый уклад с рестораном по пятницам и поездками на море лучше, чем тот, в котором я жил раньше — с её запахом дыма, дешёвой помадой и взглядом, прожигающим меня насквозь.

Но мозг, больной мозг, продолжал своё. Иногда ночью я просыпался от того, что мне чудился скрип гравия под ее грубыми ботинками. Я вставал, закуривал и стоял у окна, всматриваясь в темноту, как последний дегенерат. В ожидании, что из мрака появится её худая фигура и она скажет что-нибудь язвительное. Про кольцо. Про Маринку. Про мою жалкую попытку играть в нормальность.

Раздался звонок. Не на личный номер. На другой. На экране высветилось «Саныч». Голос его был ровным, без эмоций — как у хорошего врача, сообщающего диагноз.

— Слушаю, — бросил я, откладывая отчет по новой партии оружия.

— Юсуп. Нашли следы твоей воровки. — Голос Саныча был спокоен, будто докладывал о погоде. А у меня в груди всё сжалось в один тугой, горячий комок.

— Да ты гонишь? Диктуй адрес. — Я уже мысленно схватил ключи от машины, строил маршрут.

— Не пари горячку. — Саныч, чёрт бы его побрал, усмехнулся. — Пока только известно, что она была в Гомеле.

— Беларусь? — Вырвалось у меня с неподдельным удивлением. Не Прага, не Берлин. Гомель. В трёх шагах от границы. Это было… слишком просто. Слишком глупо для неё.

— Да. Купила два билета до Минска. А в хостеле обмолвилась к администратору, что планирует с сыном путешествовать по Европе.

Тишина в трубке повисла густая, как смог. Я медленно опустился в кресло, проводя ладонью по лицу. Европа. Билеты до Минска. Разговоры с администратором.

Идиотка. Неужели она правда так обнаглела? Или… Или это был ход?

Мозг, привыкший просчитывать варианты, заработал на повышенных оборотах. Всё это было уж слишком очевидно. Как будто она специально оставляла хлебные крошки, ведя меня за нос. Она что, решила, что я поведусь на эту дешёвую уловку? Брошу всё и рвану в Беларусь, пока она с пацаном уплывает в другую сторону?

Я фыркнул. Сука. Умная сука.

— Саныч.

— Я всё понял, Юсуп. Уже кидаю людей в Гомель и Минск.

— Не надо. — Я позволил себе улыбнуться. Впервые за долгое время. Холодной, хищной улыбкой. — Отзови всех. Оставь одного, самого незаметного. Пусть понаблюдает за вокзалами. Но не более.

— Ты это серьезно? — В голосе Саныча прозвучало неподдельное изумление. — Она же уйдёт.

ГЛАВА 3. Алишер

Как и ожидалось, в Минске был голяк. В Гомеле тоже. Я рвал и метал. Хотелось разъебать все вокруг к чертовой матери. Потому, что и в Москве ее не было. Она будто провалилась сквозь землю.

Я часто представлял, какая она сейчас. Состригла ли волосы, перекрасилась ли? А может, свела все свои татуировки? Вполне реально, моих денег ей хватило бы на это с лихвой. Но самый терзающий, взъебывающий вопрос, нашла ли она кого-то? Пустила ли к себе в сердце и под юбку?

Я представил, как какие-то потные, чужие руки касаются её кожи. Как какой-то нищеброд целует её в губы, что выдыхали мне в лицо едкие, ядовитые слова, от которых кровь стыла и вскипала одновременно.

Она позволяла бы ему трогать себя. Говорила бы ему тихие слова. Терпела бы его ласки. И, чёрт побери, возможно, даже получала бы от этого удовольствие.

Я врезал кулаком в стену. Боль была острой, чистой, отвлекающей. Гораздо лучше, чем эта разъедающая душу гниль — ревность.

Она где-то есть. Дышит. Живет. Строит свою новую, «нормальную» жизнь. С новым именем. С новым лицом. Возможно, даже с новым мужчиной.

— Алиш, — Маринка выпорхнула из гостиной с привычной грацией, застав меня выходящим из уборной. — Папа уже интересуется, не сбежал ты?

Она нежно улыбнулась и поправила мой галстук, ее пальцы легкие и уверенные. Я поймал ее взгляд — теплый, полный ожиданий, которые я давно перестал оправдывать.

— Все в порядке, — кривовато улыбнулся я в ответ. — Работа.

— Мы же договаривались, сегодня никакой работы.

— Да, ты права. Прости.

Словно робот, я выдавал нужные реплики. Извинялся, улыбался, позволял вести себя. Маринка подхватила меня под локоть и потащила в гостиную, как трофей, который нужно продемонстрировать.

Там, за огромным столом из темного дерева, сидела чета Одинцовых. Петр Андреевич, ее отец, смотрел на меня оценивающе поверх бокала с коньяком. Виктория Павловна, мать, улыбалась сладкой, застывшей улыбкой, за которой пряталась вечная тревога. И Света — Маринкина младшая сестра, — избалованная дура, которая уже сейчас, в двадцать лет, знала цену всему и не ценила ничего.

Я чувствовал себя не в своей тарелке на этом празднике жизни, в честь годовщины свадьбы ее родителей. Воздух был густ от дорогих духов, притворных улыбок и невысказанных требований. Казалось, все они чего-то от меня ждали. И я даже догадывался чего — следующего шага. Кольца. Официального предложения. Запечатанного контракта под названием «счастливая семья».

И я смотрел на их сытые, довольные лица и думал об одном: где-то там, в этой ночи, прячется женщина с глазами цвета ядовитого зелья. Та, что не боится ограбить меня и послать нахуй. Та, что не натянула бы на себя эту маску благополучия, даже если бы я приставил пистолет к ее виску.

— Алишер, как дела в твоем охранном бизнесе? — раздался гладкий голос Петра Андреевича. — Говорят, конкуренция растет.

Я сделал глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло.

— Конкуренцию я всегда воспринимаю как вызов, Петр Андреевич, — ответил я, глядя куда-то за его спину, будто в пустоте могло проступить другое лицо. — Интереснее работать, когда есть достойный противник.

Маринка нежно коснулась моей руки под столом. Ее прикосновение было легким, как пух, и таким же неосязаемым. Оно не жгло, не цеплялось, не требовало.

Я сидел в этой вылизанной питерской гостиной, улыбался и кивал. А внутри меня бушевала буря. Потому что я знал — я не сделаю этого. Не опущусь на одно колено. Не произнесу тех слов.

Эта жизнь, эта женщина, эта семья — все это было красивой обложкой для пустоты. А я был одержим содержанием. Грязным, опасным, ядовитым.

Маринка что-то нежно говорила мне, положив руку на мою. Её прикосновение было правильным, ожидаемым.

— Алишер? — Маринка посмотрела на меня с лёгкой тревогой. — Ты как будто не здесь.

Я заставил себя улыбнуться, по-актёрски широко.

— Всё прекрасно, дорогая. Просто наслаждаюсь моментом.

Ложь.

Я не наслаждался. Я выживал. В этой гостиной, в этом городе, куда меня притащила на выходные Маринка. И единственное, что по-настоящему держало меня в тонусе, была мысль, что где-то там существует она.

— Крис Петрова замуж выходит, — как бы невзначай обронила Света, щурясь на меня через бокал. — Ты слышала, Марин?

— Да, она выкладывала фотки с кольцом, — спокойно произнесла Маринка, но я почувствовал, как её рука на моём запястье слегка напряглась.

— Свадьбу в «Талионе» играть будут. Бабок, наверное, потратят. А еще, ей Дима «Бешку» купил на помолвку. — Света бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд, выжидая реакцию.

Все взгляды за столом мягко упёрлись в меня. Ожидающие. Я положил вилку, отпил воды.

— «Бешка» — не лучшая инвестиция, — сказал я ровно, глядя на Свету. — Двигатель капризный, через год на вложениях в сервис можно было бы купить что-то более перспективное. Дима, видимо, считает иначе.

Наступила лёгкая пауза.

— Ну, дело не в машине, Алишер, — вступила Виктория Павловна, сладко улыбаясь. — Дело в жесте. В готовности… создать семью. Закрепиться.

Я перевёл взгляд на неё. Хотел уже, было, ответить. Но тут опять вступила Света:
— Так, а вы с Мариной когда жениться-то планируете?

Я опешил.

Марина слегка напряглась, но все еще улыбалась:

— Свет, не приставай. У Алишера сейчас много работы.

— Ну, работа работой, а законный брак — это уже другой уровень! Папа, правда же? Ты ведь всегда говорил, что семья — это главное.

— Конечно. Мужчина должен быть надежным. Поставить любимую женщину под надежную защиту. Официально. Чтобы все всё понимали. А то какие-то... неопределенности — это несолидно.

Я почувствовал, как за столом повисла вязкая тишина. Света, сучка, смотрела на меня с хищным интересом

— Так когда свадьба? — повторила эта наглая мелкая дрянь.
Папаша Одинцов чуть подался вперёд — в его взгляде не любопытство, а контроль. Мол, давай, парень, не подведи.
Маринка — рядом, напряжённая.

ГЛАВА 4. Алишер

Мы вернулись с Мариной в Москву. Ситуация с Сотниковым улеглась, и я, почти не боялся, что ей могут причинить вред. Практически год его адвокаты боролись за его шкуру, подавали апелляции, меняли суды, пытались купить или запугать всех и вся. Но против фактов не попрёшь. Роман собрал мощную доказательную базу против этого ублюдка. Железобетонное дело. Сотникову светила долгая отсидка в колонии строгого режима.

Ирония судьбы. Я потратил столько лет, чтобы уничтожить человека, которого ненавидел. И добился своего. Но победа оказалась пустой. Не принесла облегчения, на которое я рассчитывал.

Мне казалось, что если Сотников получит по заслугам, эта ненависть, этот огонь внутри меня угаснет. Что я смогу, наконец, выдохнуть. Закрыть эту чёрную главу. Но по итогу, легче не стало. Ни на йоту.

Этот ублюдок когда-то втянул мою жену в проституцию. Как и Полину. Две разных женщины. Одна — тихая, из хорошей семьи, сломавшаяся и закончившая жизнь самоубийством. Другая — дерзкая, уличная, выжившая. А корень один. Он. Его гнилая, алчная сущность, превращавшая всё в товар.

И вот он в клетке. Его империя рухнула. Его имя стало плевком на асфальте. А что изменилось? Ничего. Лена не воскресла. Её глаза, пустые в тот день, когда я нашел её, не наполнились вновь жизнью. А Полина... Полина не вернулась.

Я сидел в тишине своего кабинета и ждал, когда же наступит то самое чувство торжества, справедливости, возмездия. Но внутри была только выжженная пустота. Я мстил за обеих. Но ни одну не спас. Одну не успел. Другую... другую сам и прогнал .Всё это время я думал, что ненавижу Сотникова за то, что он сделал с Леной. За то, что опозорил её, превратил в товар, сломал ей жизнь и тем самым сломал что-то во мне.

Но теперь, когда его карьера и репутация лежали в руинах, а ему самому светило пожизненное, я понял. Яркий, ослепляющий факел моей ненависти к нему горел так яростно лишь потому, что подсвечивал другую, более глубокую и тёмную правду.

Он был всего лишь символом. Громоотводом для той ярости, которую я испытывал к самому себе. За то, что не уберёг Лену. За то, что не увидел, что творится у меня под носом. За мою слепоту, за моё эго, за мою глупую, мальчишескую веру в то, что деньги и власть — это стены, которые можно построить вокруг счастья.

А Полина… Полина была живым напоминанием обо всём этом. В её глазах я видел то же падение, ту же грязь, тот же цинизм, что и в Лене к концу. Только Полина была сильнее. Она не сломалась. Она сбежала. От него. И в итоге — от меня.

И теперь, когда Сотников уничтожен, этот громоотвод сломан. И вся нерастраченная ярость, вся боль и вся ненависть, которые я так привык направлять на него, остались без цели. Они развернулись и ударили в меня самого.

Я добился справедливости. Но справедливость оказалась пеплом во рту. Она не вернула мне прошлое. Не очистила меня. Не потушила огонь.

Она просто забрала у меня удобную мишень, за которой я прятался от самого себя. И теперь мне не на кого больше злиться. Только на себя. И на неё. На ту, что оказалась достаточно умна, чтобы сбежать от меня, и достаточно сильна, чтобы оставить меня наедине с этой пустотой.

Я думал, что, уничтожив его, отмою их — и ту, первую, и эту, последнюю. Сотри позор. Но грязь никуда не делась. Она въелась в меня самого. В мою память. В то, как я смотрел на женщин. В то, как я не мог доверять. В ту холодную ярость, что стала моим главным топливом.

И теперь, когда объект ненависти исчез за решёткой, я остался наедине с этой яростью. С пустотой, которую она скрывала. С пониманием, что даже самая сладкая месть не воскресит веру, не вернёт невинность, не залатает дыры в собственной душе.

Я добился справедливости для всех. Для Ромы. Для всех тех, кого сломал Сотников. Но для себя? Я лишь подтвердил то, что всегда знал: мир — это дерьмо, а люди в нём — либо жертвы, либо палачи. И я уже так давно выбрал свою роль, что забыл, каково это — просто жить, а не мстить.

Ненависть была проще. Она давала цель. А что делать теперь, когда цель достигнута? Я не знал. И это незнание пугало куда сильнее, чем все воротилы Сотникова, вместе взятые.

— Алиш, — Маринка вошла беззвучно, застав меня с бокалом бренди. — Ты целый день здесь. Может, хватит пить?

— Марин, не душни, — я закатил глаза. Алкоголь ударил в голову, и сейчас Маринкины руки на моих плечах казались самым правильным, что может быть.

Она мягко надавила на мышцы шеи. Провела ладонями по плечам. Сжала так, что вдоль позвоночника побежало приятное тепло.

— Да, вот так очень хорошо.

— А вот так? — она легонько куснула меня за ухо.

— Недурно, — ухмыльнулся я. — Но так будет лучше.

Я ловко усадил ее себе на колени. Миниатюрная Маринка будто была создана для меня. Худая, легкая, но при этом высокая и статная, как борзая. С длинной шеей, тонкими лодыжками и красивыми запястьями. Я внимательно смотрел в ее глаза. Карие, почти золотые. Лисьи. Она вся была похожа на лисицу. С этим ее прямым, чуть вздернутым на кончике носом, длинными ресницами и острыми скулами. Красивая ты, Маринка.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Аккуратно, нежно, как что-то хрустальное. Ее губы были мягкими и послушными. Она ответила мне с такой готовностью, с такой отработанной нежностью, что на мгновение мне показалось — да, так и должно быть. Уют. Покой. Предсказуемость.

Но чем дольше длился поцелуй, тем острее становилось ощущение фальши. Словно я целую не ее, а идею о ней. Идею нормальной жизни, которая должна была наконец-то исцелить все те трещины, что оставили после себя Сотников, Рома и… она.

Я углубил поцелуй, уже не так нежно, пытаясь загнать подальше навязчивые мысли. Рука сама потянулась к замку на ее платье.

Закрепиться. Словно эхо, в голове прозвучал голос Виктории Павловны.

Я резко оторвался. Маринка смотрела на меня с легким удивлением, губы влажные, взгляд затуманенный.

— Что-то не так? — прошептала она.

ГЛАВА 5. Полина

Мы с Ваней покинули Россию. Таков был план. И ближайшей страной была Беларусь. План был прост – наследить и сбежать. Юсупов был слишком умен. И слишком недальновиден. Поэтому, когда он узнает, что мы с Ваней пересекли границу, ему и в голову не придет, что мы вернемся обратно. Его логичный, выверенный ум будет искать нас в Вильнюсе, Варшаве, может, даже в Праге. Он будет прочесывать Европу, задействуя все свои связи, в то время как мы будем там, где нас меньше всего ждут.

Гомель встретил нас мартовским холодом. Вокзал был наполнен людьми. Вокруг витал притягательный аромат свежезаваренного кофе и сдобной выпечки с местных рынков. Город казался умытым, спокойным и чуждым той лихорадочной гонке, что осталась за спиной.

— Пахнет булками, — прошептал Ваня, крепче сжимая мою руку. Его глаза, уставшие от дороги, широко распахнулись.

— Пахнет, — кивнула я, окидывая взглядом толпу. Никаких подозрительных лиц, никаких пристальных взглядов. Только обычные люди с чемоданами и дорожной суетой. — Купим?

Он кивнул, и мы купили две пышные булочки с корицей. Устроились на холодной скамейке, грея руки о картонные стаканчики с какао. Я смотрела на спешащих людей, на парочки, смеющиеся у киосков, и чувствовала не страх, а странное, почти дерзкое спокойствие. Мы были призраками. Мы оставили следы на границе — два билета до Минска, купленных на настоящие документы, пару небрежных вопросов о том, как проехать в Брест. Юсупов, конечно, проверит все варианты. Его люди будут рыскать по всем хостелам и вокзалам Беларуси, думая, что мы рвемся в Европу. А мы… мы собирались обратно в Россию.

Я купила два билета на автобус. Сняла неплохой хостел. Администратору пару раз намекнула, что мы планируем путешествовать по Европе. Ваня тоже до конца не знал, куда мы направляемся. А я старалась просчитать все наперед: риски, средства и возможности.

Я знала, куда мы поедем с Ваней. Об этом месте мне рассказывал один клиент, болтая, пока я развязывала на нем шибари. Я тогда очень часто задумывалась о том, чтобы посетить этот город. Светлогорск. Небольшой городок в Калининградской области. «Там, — говорил он, — время течёт иначе. И море пахнет не солёной водой, а янтарём и старыми соснами».

И вот мы здесь. После двух суток в Гомеле. Воздух и правда был другим — густым, влажным, с горьковатым привкусом хвои и чего-то незнакомого. Возможно, того самого янтаря.

Ваня притих, вцепившись мне в руку. Его маленький рюкзачок болтался за спиной. Мы шли по пустынным улочкам, мимо немецких домиков с черепичными крышами, и я чувствовала, как внутри что-то медленно оттаивает. Или, может, это просто леденящий ужас от того, что я наделала.

Я сняла дом неподалеку от моря. Добротный, каменный, с фасадами, выполненными в баварском стиле. Хотелось, чтобы у Вани была возможность постоянно гулять на воздухе. Поэтому идея с квартирой сразу отпала. Хозяйка, пожилая женщина с глазами, как изюминки, окинула нас с Ваней оценивающим взглядом.

— Надолго? — спросила она, протягивая ключи.

— Не знаю, — честно ответила я. — Надеюсь, что да.

Ваня в это время тыкал пальцем в трещину на отмостке, будто пытался понять, насколько прочен этот новый «замок».

Хозяйка, представившаяся Кларой Петровной, кивнула, словно мой неопределенный ответ был самым правильным из возможных.

— Место тут тихое. Соседи далеко. Лишних вопросов не задают. — Она посмотрела на Ваню, который теперь с интересом изучал жука, ползущего по стене. — Ребенку хорошо будет. Воздух... лечебный.

«Лечебный». Хорошее слово. Мне казалось, что мне уже ничего не поможет, кроме полной смены кожи. Но для Вани… для Вани я была готова поверить в целебные свойства морского воздуха и каменных стен.

Мы зашли внутрь. Дом пах старым деревом, воском и немного сыростью. Солнечные зайчики плясали на потолке, отражаясь от полированного паркета. Ванин топот гулко разносился по пустым комнатам.

Клара Петровна уехала на своем стареньком «Фольцвагене». А я открыла окно на кухне и в очередной раз вдохнула морской воздух. Еще в поезде я пообещала себе не оглядываться. Новый город. Новая жизнь. Новая я. Теперь я была Белых Полина Георгиевна. Мать-одиночка. Со штампом разведенки в паспорте.

Соль на губах. Ветер с моря резкий, но чистый. Не то, что в Москве — пропитанный выхлопами и чужими амбициями. Здесь пахло свободой. Или мне так хотелось думать.

Ваня бегал по саду, трогал пальцами дикий виноград, ползущий по каменной ограде. Смотрел на всё широко раскрытыми глазами. Здесь не было ни высоких заборов, ни камер, ни вооруженных охранников с каменными лицами. Только небо, море и крики чаек.

Я обживалась методично. Сначала купила две сим-карты на новые документы. Потом — простенькую мебель в ИКЕА, которую собирала сама, с матом и потом, пока Ваня смотрел мультики на планшете. Купила ему кровать в виде корабля. Себе — двуспалку с ортопедическим матрасом.

По вечерам, когда Ваня засыпал, я выходила на балкон, закутывалась в плед и курила, глядя на огни в порту. Воздух пах солёным ветром, смолой и спокойствием. Таким непривычным, что поначалу я просыпалась от тишины. Ни рёва «Гелика», ни приглушённых голосов охраны, ни этого вечного чувства, что за тобой наблюдают.

— Я хочу пирог с яблоками, как баба Тоня делала, — Ваня надул губы и отодвинул от себя салат, купленный мной в небольшом магазинчике неподалеку от нас.

Внутри всё напряглось. Этот ребёнок выводил меня из себя за пять минут, а мне приходилось держаться из последних сил. Я не спала две ночи — сначала ночная смена, потом он заболел, кашлял до пяти утра.

— Ешь, что дали, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не люблю крабовые палочки, — он сложил руки на груди с таким видом, будто это не дешёвый салат, а личное оскорбление.

И меня прорвало.

— Слушай, друг. Я тебе не мамочка, и не собираюсь терпеть твои выходки. Если я сказала ешь, значит ты берешь и ешь.

Голос прозвучал жестче и громче, чем я планировала. Словно кто-то другой говорил — та самая Полина из прошлого, которая умела только ломать и требовать.

ГЛАВА 6. Полина

— Ваня! Ваня, выходи из воды, уже губы синие!

Мой голос потонул в шуме прибоя и криках чаек. Я стояла на краю воды, босиком, песок холодил ступни, и смотрела, как рыжий сорванец с упоением ныряет на дно, выныривая с очередной ракушкой в руке. Его смех был самым чистым звуком, что я слышала за последние полгода.

— Ну еще чуть-чуть! — донеслось до меня, пока он отплевывался от соленой воды.

— Никаких «чуть-чуть»! Всё! — уже строго скомандовала я, и в голосе зазвучали те самые нотки, которые не оставляли пространства для споров.

Он, надувшись, побрел на берег, оставляя на мокром песке цепочку следов. Я укутала его с головы до ног в огромное, пушистое полотенце. Несмотря на то, что на календаре стоял июль, балтийский ветер пробирал до костей, заставляя ежиться.

Мы плюхнулись на расстеленное на песке одеяло.

— На, поешь, — я протянула ему самодельный сэндвич с курицей и овощами.

Он с жадностью вгрызся в хлеб, и по его подбородку тут же потекла оранжевая струйка томатного сока.

— Балда, — с нежностью прошептала я, вытирая его лицо влажной салфеткой.

— Полин, — с набитым ртом начал он, — а мы сходим сегодня в пиццерию к Итальянцу?

Я вздохнула.

— Мы же были там на прошлой неделе, — напомнила я. — И не «Полин», а мама. Сколько раз тебе можно об этом напоминать? — я шикнула, машинально оглядываясь по сторонам. Пляж был почти пуст, но привычка прятаться, скрываться, жила во мне на уровне рефлексов.

— Но здесь никого нет, — пожал он плечами, доедая сэндвич.

— Ты должен привыкать, — сказала я мягче, но настойчиво. — К тому, что я твоя мама. Официально. По всем документам.

Он замолчал, его взгляд упал на песок, и его голос прозвучал тихо, но четко, разрезая шум волн:

— Моя мама умерла.

Воздух словно выбили из моих легких. Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как старый шрам на душе ноет от его слов.

Я взяла его руку в свою. Она была липкой от сока и холодной.

— Ваня, — я заставила себя говорить спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Мы с тобой уже все это обсуждали. Твоя первая мама, которая родила тебя, теперь ангел. Она очень тебя любила. А я… я твоя вторая мама. Та, которая будет с тобой всегда. Пока мы едим пиццу, пока мы купаемся в море, пока мы растем и стареем. Так бывает. У некоторых детей одна мама, а у других — две. Тебе повезло — у тебя их две.

Он молчал, глядя на свои сокровища, и в его глазах шла борьба. Между памятью о прошлом и искренним желанием верить в это хрупкое, новое настоящее. Потом поднял на меня глаза. В них была не детская обида, а глубокая, серьезная дума.

— А ты не умрешь?

От этого простого, страшного вопроса у меня защемило сердце.

— Нет, — ответила я твердо, вкладывая в это слово всю свою волю, всю свою веру в наше новое будущее. — Я никуда не денусь. Я обещаю. И знаешь что? Сегодня вечером мы идем к Итальянцу. Заказываем самую большую пиццу и равиоли.

На его лице, наконец, проступила осторожная улыбка.

— Правда?

— Правда. Но сначала — горячий чай и сухая одежда. Договорились?

— Договорились, — он кивнул и вдруг обнял меня, прижавшись мокрой щекой к моему плечу.

Мы сидели так, глядя на серую, бесконечную воду. Никто из нас не знал, что ждет нас завтра. Смогу ли я когда-нибудь стереть из его памяти ту, первую маму? Сможет ли он когда-нибудь называть меня этим словом без тени сомнения в голосе?

Но сегодня ветер дул с моря, пахло солью, водорослями и свободой. И этого пока было достаточно.

Ваня сидел по-турецки на нашем новом диване, уткнувшись в экран телефона. Летний вечер за окном был тихим и безмятежным. Я вышла из ванной, поправляя волосы. И замерла.

Как он вырос.

Всего полгода жизни без страха, с нормальной едой и свежим воздухом — и он словно расправил плечи. Сейчас он сидел, накупанный, причесанный, в своих любимых желтых слаксах, в льняной рубашке с коротким рукавом, которую я купила на маркетплейсе, и в белых носках. Мой рыжий вихрь. Упрямый, сложный, вечно о чем-то спорящий, но до костей родной. Он почувствовал мой взгляд, поднял голову, улыбнулся своей редкой, смущенной улыбкой и снова погрузился в виртуальную битву.

И тут, как черная змея, из самой глубины подползла мысль. Скользкая, ядовитая, мерзкая. Мысль, которую я гнала от себя с самого первого дня в Светлогорске. Мысль о том, что я... рада. Рада, что Ани не стало.

Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Я резко отвернулась, делая вид, что поправляю волосы, чтобы скрыть дрожь в руках. Я гоню эту проклятую гадину, запихиваю ее обратно в темный чулан сознания, заваливая тяжелыми камнями рациональных доводов. Ты с ума сошла. Это ужасно. Человек погиб.

Но она возвращается. Тихим, вкрадчивым шепотом, когда я вижу, как Ваня засыпает, доверчиво уткнувшись носом в мое плечо. Когда он зовет меня «мамой». Она шепчет: «если бы Аня не умерла, у тебя не было бы этой семьи. Ты никогда не стала бы его матерью».

Это знание — самое страшное из всех, что я ношу в себе. Хуже памяти о побоях, хуже страха перед Сотниковым, хуже Юсупова. Потому что это — часть меня. Мое собственное, личное чудовище, которое питается самым страшным из чувств — облегчением от чьей-то смерти.

Я глубоко вздохнула, глядя в свое отражение в темном окне. За моей спиной копошился мой сын. Мой сын, купленный ценой жизни другой женщины.

— Поль, — вдруг сказал он, не отрываясь от телефона. — А мы завтра пойдем на пляж? Ты обещала научить меня плавать брассом.

Я обернулась, сумев-таки натянуть на лицо спокойную, обычную улыбку.

— Конечно, пойдем. Только если ты прямо сейчас уберешь телефон и наденешь кеды. Сколько тебя еще ждать?

Он застонал, но послушно отложил телефон и поплелся в прихожую.

Я осталась стоять одна в центре комнаты, слушая, как он возится со шнурками. Да, я буду жить с этой змеей внутри. Буду бороться с ней каждый̆ день. Потому что альтернативы — позволить ей отравить все то светлое, что у нас есть, — не существует. Я не могу вырвать эту часть себя. Но я могу сделать так, чтобы ради Вани она никогда не высунула голову из своего убежища. Цена нашего счастья оказалась чудовищной. И я буду платить по этому счету до конца своих дней. Тихо, молча, притворяясь, что не слышу шепота из-под пола.

ГЛАВА 7. Полина

Мы пришли в «Мама Миа», небольшую, уютную пиццерию, затерявшуюся в одном из переулков Светлогорска. Воздух здесь всегда был густым и теплым, пахнущим дрожжевым тестом, расплавленным сыром и базиликом. Витторио и Белла, супружеская пара из Неаполя, застрявшая здесь во времена ковидных ограничений, от отчаяния открыли это место. А потом влюбились в суровое очарование балтийского побережья и остались навсегда.

Проходя мимо зеркала во входной группе, я машинально кинула взгляд на свое отражение и на секунду задумалась, задержавшись на шаг. Как же все-таки меня изменил этот город.

Всего полгода назад мое отражение было другим — напряженным, острым, с взглядом, постоянно сканирующим пространство на предмет угроз. Сейчас же в зеркале на меня смотрела женщина с расслабленными плечами и мягким светом в зеленых глазах. Даже осанка изменилась — исчезла та боевая стойка, будто я готова была в любой момент отразить удар или пуститься наутёк. Черное ситцевое платье, легкий загар на коже, живые завитки в волосах, разбросанные ветром с променада… Я выглядела… своей. Здесь. В этой пиццерии, в этом городе, в этой жизни.

Витторио, широкоплечий и улыбчивый, подошел к нашему столику с блокнотом в руке.

— Вы сегодня очень сияете, синьора Полина, — заметил он, по-доброму подмигивая. — Море, солнце… или, может быть, какой-нибудь красивый русский моряк? — Он хитро подмигнул.

Я рассмеялась, качая головой.

— Нет, Витторио. Просто хороший день. Нам, пожалуйста, большую пеперони и две порции равиоли с курицей и шпинатом.

Я сделала заказ, глядя, как за окном медленно садится солнце, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Таким же персиковым был когда-то мой шампунь. Но теперь этот запах не вызывал в памяти ничего, кроме легкой, светлой грусти. Как воспоминание о сне, который был ярким, но уже не тревожил душу.

Светлогорск не пытался меня переделать. Он просто позволил мне расслабиться. Его неспешный ритм, шум прибоя, крики чаек, даже эти вечные облака и пронизывающий ветер — все это действовало как бальзам. Он медленно, день за днем, смывал с меня шелуху прошлого, как море смывает с гальки острые грани. Я больше не бежала. Я жила. Работала. Отводила Ваню в сад. Ходила на рынок за свежей рыбой. Смеялась здесь, в «Мама Миа», с Витторио и Беллой, которые стали нам почти семьей.

— Ай, мадонна! Мой дольче Полпетто*! — раздался мелодичный, полный жизни голос Беллы, прежде чем она сама, подобно яркой птичке, вспорхнула к нашему столику, размахивая руками. — Ну, рассказывай, рассказывай сразу! Тесто? Соус? Сыр? Этот безумец Витторио, — она драматично указала в сторону кухни, — он нашел какого-то сыровара из-под Калининграда! Говорит, коровы там особенные. Ну как? Говори же!

— Вкуфно! Профто отвал бофки, — выдохнул Ваня, его рот был полон. Быстро прожевав пиццу, он громко спросил: — Можно мне к Витторио? Он обещал показать, как крутит тесто!

Он уже подскочил, сжимая в руке половинку куска, с которого капал соус.

— Мама Миа, конечно! Беги, пикколо*, — улыбнулась Белла. Я кивнула, разрешая, и он помчался к открытой кухне, где усатый Витторио уже ждал его с широкой улыбкой и комом теста в руках.

Я покачала головой, с нежностью глядя ему вслед.

— Ну? Ты мне не отвечаешь! Новая моцарелла? Чувствуешь разницу? Я же говорила Витторио, что наш старый поставщик — no, no, no! — она качнула головой, закатив глаза, в типично итальянском жесте отчаяния.

— Очень вкусно, — рассмеялась я, поддаваясь ее заразительной энергии. — И новая стрижка тебе очень идет, Белла. Очень стильно.

— Спасибо, Полли, — она с легким кокетством поправила рукой свое темное, блестящее каре. И вдруг в ее глазах мелькнула знакомая искорка заговорщицы. — Мишеле! — она замахала рукой, и мигом переключилась, жестом подзывая к нашему столику знакомого, который только что вошел в зал. — Иди, иди сюда!

К нам подошел высокий, подтянутый мужчина с длинными волосами, собранными в низкий хвост, и бородой. Лет сорока пяти, с кожей, пропитанной солнцем и ветром, и с очень открытой, выразительной улыбкой. Он был одет просто — темные джинсы и белая рубашка с закатанными рукавами, но в этой простоте чувствовалась уверенность и привычка к качественным вещам.

— Добрый вечер, — его голос был низким и спокойным.

— Полина, знакомься, это Михаил, добрый друг Витторио и наш постоянный гость, — представила Белла.

— Рада знакомству, — я протянула руку для рукопожатия. Его ладонь была шершавой, сильной, но рукопожатие — аккуратным. — Вы знаете, ваше лицо мне кажется очень знакомым.

Он мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

— Я частенько заглядываю в туристическое агентство, в котором вы работаете. Пару раз мы даже пересекались, но вы всегда были заняты с клиентами.

— Точно, — я его сразу вспомнила. Образ сложился. Спокойный мужчина, который обычно листал буклеты у стойки, никуда не торопясь. — Вы путешествуете на своей яхте. «Медуза», кажется?

— Вы обладаете прекрасной памятью, — кивнул он, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Да, моя скромная обитель. Иногда беру попутчиков, если вижу, что человек не испугается настоящего моря.

Белла смотрела на нас с легкой, довольной улыбкой, как хозяйка, которая удачно свела двух хороших людей. В воздухе повисла легкая, но приятная пауза, заполненная разговорами других людей в пиццерии и доносящимся с кухни восторженным возгласом Вани.

— Ай, у Мишеле просто золотые руки! Без него Витторио до сих пор бы плакал над холодной духовкой! — восторженно прощебетала Белла.

Михаил улыбнулся ее напору, и в его глазах читалась теплая, снисходительная привычка к ее экспрессии.

— Белла немного преувеличивает мои заслуги, — сказал он, пожимая плечами

— Ничего она не преувеличивает! — тут же парировала Белла. — Ты нам как брат! Лучший друг! — Она повернулась ко мне, понизив голос до конспиративного шепота, но так, что слышно было на весь зал: — Три мастера — тю! — она презрительно махнула рукой, — ничего не нашли, а он пришел, посмотрел один раз — и бам! Печь как новая!

ГЛАВА 8. Полина

В Светлогорске время текло по-особенному — неспешно, но неуловимо быстро. Не успела я оглянуться, как рыжий вихрь, мой Ваня, надел строгий синий пиджак и пошел в первый класс. И, оказалось, вместе с букварем и прописями в нашу жизнь вернулись старые, не до конца зажившие шрамы.

Поначалу, в первые месяцы нашей новой жизни, ему было тяжело. Ночью он часто кричал во сне, просыпался в мокрой от пота постели, с глазами, полными немого ужаса. Ему снилась его первая мама, Аня. Снилась Тоня. А еще — Давид. Этот ублюдок, которого мне приходилось выковыривать из сознания сына с хирургической точностью, терпением и бесконечной болью.

Я не могла похвастаться образованием психолога. В принципе, я не могла похвастаться хоть каким-либо образованием. Девять классов — вот мой академический потолок. Дальше — улица, борьба за выживание и мужчины, видящие в тебе вещь.

Но я чертовски целеустремленная. Когда на кону стоит твой ребенок, ты становишься специалистом по всему. Я проглотила кучу вебинаров, подкастов, научно-популярных статей и видео от практикующих психологов. Я училась распознавать триггеры, отрабатывать техники заземления, говорить на языке детских травм. И вот, я уже могла, не хуже дипломированного специалиста, учить Ваню дышать, когда начиналась паника, лепить из пластилина его страхи, чтобы потом бесстрашно смять их в комок, или рисовать огромного, сильного защитника, который будет стоять на страже его сна.

Но был еще один призрак. Алишер. Этот гребаный Алишер, который прочно засел в голове у ребенка. Он видел, как тот, холодный и неумолимый, вышиб мозги Давиду. Видел кровь, видел насилие в его, Алишера, исполнении. И это навсегда отпечаталось в его памяти. Для Вани Алишер не был ни спасителем, ни мучителем. Он был Силой. Абсолютной, ужасающей и... притягательной. В его детских снах Алишер был тем, кто мог прийти и раздалить любое зло. И одновременно — тем, кого нужно было бояться.

— Поль, — как-то раз спросил он меня, лежа в кровати и глядя в потолок, — а если бы дядя Алишер был с нами, плохие люди сейчас бы нас не нашли?

У меня внутри все перевернулось. Я взяла его руку в свою.

— Но плохие люди нас не ищут, солнышко. Мы в безопасности. Мы сами по себе.

— Но если бы... — он не унимался, его мозг искал опору в том хаосе, что остался в прошлом.

— Мы сильные сами по себе, — твердо сказала я. — Мы с тобой. И нам никто не нужен, чтобы быть в безопасности. Понял?

Он кивнул, не до конца убежденный. Борьба за его спокойный сон была еще не окончена. Это была другая война — тихая, без выстрелов, но не менее жестокая. Война за душу ребенка. И я знала — я выиграю ее. Во что бы то ни стало.

И вот теперь, когда Ваня пошел в первый класс, этот новый, огромный мир обрушился на него всей своей тяжестью — шумными коридорами, требовательной учительницей, необходимостью сидеть смирно целых сорок минут. Невидимый груз снова лег на его хрупкие плечи.

И ночные кошмары вернулись. Не просто крики, а настоящие истерики, от которых леденела кровь. Он просыпался с дикими глазами, не узнавая меня, бился в слезах, задыхался.

— Мама! Мама, он здесь! Он идет! — рыдал он вчера ночью, вцепившись мне в руку так, что остались синяки. В его «он» было всё: и Давид, и тени прошлого, и может даже Алишер — все монстры, которых породил наш старый ужас.

Я держала его, качала, шептала успокаивающие слова, которые, казалось, разбивались о его панику как стекло. Внутри все сжималось от боли и жгучего чувства вины. Я думала, мы справились. Я думала, море и покой залатали самые страшные раны. А оказалось, они просто затянулись тонкой пленкой, которую школьный стресс порвал с первой же попытки.

Сегодня утром я отвела его в школу. Он шел, сжав мою руку, его пальцы были холодными и липкими. Перед входом он обернулся, его лицо было бледным, глаза — слишком большими.

— Ты меня заберешь?

— Конечно, заберу, солнышко. Обязательно. После уроков мы пойдем к Витторио, и он даст тебе покрутить тесто, ладно?

Он кивнул, не улыбаясь, и медленно поплелся внутрь, в гулкую, пахнущую краской и чужими людьми обитель.

Я стояла и смотрела ему вслед, и в горле стоял ком. Я выиграла столько битв — за нашу свободу, за наше выживание. Но эта война, война за его спокойное детство, оказалась самой изматывающей. И похоже, она была далека от завершения. В кармане у меня лежала распечатка с упражнениями по арт-терапии для тревожных детей. Вечером будем рисовать его страх, а потом сожжем рисунок. Снова и снова. Столько раз, сколько потребуется.

Море может шлифовать гальку годами. Годы у меня тоже есть.

Мой отпуск подходил к концу, и в воздухе уже витал легкий, знакомый трепет предстоящего возвращения к работе. Поэтому, пока Ваня был в школе, я решила сходить на рынок. Не в супермаркет с его стерильными полками, а на настоящий, шумный, пахнущий свежей рыбой и зеленью рынок, где продавцы знали тебя в лицо.

Моя миссия была ясна: забить морозилку до отказа. Чтобы мой рыжий вихрь, вернувшись из школы голодным как волчонок, ни в чем не нуждался, пока я снова растворюсь в ворохе билетов, загранпаспортов и туристических броней.

Я двигалась по рядам, как опытный тактик, составляющий продовольственный план. У старика-рыбака взяла хорошее, плотное филе трески — на уху и котлеты. Дальше — креветки, чтобы иногда баловать себя пастой. Кальмар — Ваня обожал жареные колечки. И, конечно, поскольку сентябрь — сезон корюшки, куда же без этой пахнущей огурцами мелочи? Набрала целый пакет.

Потом перешла к овощам. Замороженные стручковая фасоль, брокколи, шпинат — чтобы можно было закинуть в суп или на гарнир, не думая, что свежие пропадут. У молочницы взяла творога, чтобы сделать Ване его любимые пышные сырники на завтрак, и молока, потому что «оно полезно для растущих костей», как твердила каждая вторая статья в интернете.

Я остановилась у прилавка, где румяный мясник с закатанными рукавами разрубал туши.

ГЛАВА 9. Алишер

— Алиш, уходи! — визжала Маринка из-за тяжелой портьеры примерочной.

— Да брось, ну чего я там не видел? — я усмехнулся, прислонившись к косяку. Весь этот балаган со свадебным платьем начинал меня утомлять. Какая разница, в чем она будет? Все равно все упирается в то, что на ней не будет.

— Я сказала уходи, Юсупов! — такой серьезной Маринка была редко. Голос стал стальным, без привычной игривой нотки. И это меня еще больше раззадорило. Что там такого, в этой тряпке, что нельзя показать?

Я отодвинул взъерошенную консультантку, которая попыталась было что-то промычать про традиции, и ввалился в примерочную.

И охерел.

На небольшом подиуме стояла... не моя Маринка. Вернее, она, но какая-то другая. Ее белые волосы были убраны в высокую прическу, открывая длинную, аристократическую шею. Аппетитная грудь была затянута в корсет так, что просилась на зуб, словно две сдобные булки, только что из печи. А ткань платья... черт, эта ткань нереально обтягивала ее широкие, соблазнительные бедра, подчеркивая и без того охеренную фигуру. Я просто застыл, как последний дегенерат, с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова.

— Алишер, — в пространство между нами вклинился холодный, отточенный голос. Ее мать, Виктория Павловна, прилетевшая специально по этому поводу из Питера, смотрела на меня с укором. — Жениху не положено видеть платье до свадьбы. Это дурная примета.

— Ну все-е-е, — заныла Маринка, и ее лицо исказилось гримасой разочарования. Она нахмурила свой аккуратный носик и надула губы. — Теперь придется искать другое. Ну ты всегда так! Как слон в посудной лавке!

Я наконец нашел в себе силы пошевелиться. Сделал шаг вперед, не отрывая от нее взгляда.

— Не смей искать другое, — сказал я спокойно, но так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. — Это... идеальное. Ты в нем просто пушка. Нет слов.

И я улыбнулся. Впервые, кажется, за долгие месяцы — по-настоящему, не вымученно, не по деловому. Просто потому, что картина передо мной была божественной.

В углу Виктория Павловна довольно хмыкнула, оценив прямой, как удар, комплимент. А Маринка... Маринка просто поплыла. Все ее напускное недовольство растаяло, как дым. Она легко, словно пушинка, спрыгнула с подиума и подошла ко мне вплотную, задевая корсетом мой пиджак.

— Ну, вот что ты за человек, Юсупов? — прошептала она, глядя на меня снизу вверх, и в ее голубых глазах плясали черти. — Все тебе подавай не по правилам.

Она прильнула ко мне, и меня окутал знакомый, сладкий, как леденец, аромат ее духов. Я обнял ее за талию, чувствуя под пальцами жесткие косточки корсета.

— У меня свои правила, — бросил я, не сводя глаз с Маринки. — Платье берем.

Маринке еще предстояло подобрать туфли, сумочку и, конечно же, наряд для ее матери — очередной кретинский ритуал в этом цирке под названием «идеальная свадьба». Воздух в бутике был густым и сладким, как сахарный сироп, пахло дорогой пудрой и женским нетерпением. Поэтому, когда в кармане завибрировал тот самый, отдельный телефон, я, не раздумывая, сунул Маринке в потную от энтузиазма ладонь свою черную карту.

— Уезжайте на такси, — бросил я, уже отступая к выходу, и рванул в контору, оставив ее с разинутым, накрашенным ртом, матерью и тремя тетками-консультантами.

***

— Что там такого, что нельзя сообщить по телефону? — ввалился я в контору, скидывая кожаную куртку на кресло. Воздух густо пах зерновым кофе, табаком и холодным оружием.

— Алишер, — Саныч стоял у монитора, серьезный, сосредоточенный.

— Давай уже, Саныч, не тяни кота за яйца, я не на курорте, — прошипел я, чувствуя, как по телу разливается знакомый адреналиновый ток. — Я свалил с примерки Маринкиного платья. Они с мамашей теперь мне мозг ложечкой выедят.

— Мы нашли ее.

— Ты сейчас так ахуенно прикольнуться решил? — прошипел я, чувствуя, как на смену свинцу приходит знакомый, едкий состав — смесь адреналина и яда. — Саныч, у меня, блять, свадьба на носу! Ты в курсе, да?

— Никаких приколов, Юсуп. Подойди.

Я подошел, задевая бедром угол стола. Движения стали резкими, деревянными. И увидел ее. Колдовское зелье глаз, даже на этом дерьмовом, зернистом кадре. Мелкие веснушки, рассыпанные по переносице, которые я помнил на ощупь. Надменный, ехидный изгиб губ. На фото она сидела за каким-то дешевым пластиковым столом, в офисе, прижимая к уху телефон. Но даже через весь этот цифровой шум сквозила ее дикая, неукротимая суть. Она улыбалась. Сука, улыбалась, и нашлась как раз тогда, когда я уже планировал вид на Гавайи для своего ебаного медового месяца.

— Какой-то ухажор, местный, — голос Саныча прозвучал приглушенно, будто из-под воды. — Решил пробить ее через своего знакомого мента, проверить, чистая ли. Ну и фото засветилось в общей базе. А мой человек, который сидит на этой базе, быстренько мне сообщил.

— Где она? — мой собственный голос прозвучал чужим, низким и хриплым, как скрежет железа. — Где, она, блять?

— Не поверишь. В Светлогорске.

— В том, что в Калининградской области? — вырвалось у меня с неподдельным, почти идиотским удивлением. Не в солнечной Италии, не в Праге, не в ебенях испанских. В Светлогорске.

— Да.

Я уставился на экран. На фотографии она выглядела... спокойной. Не той загнанной дикаркой, которую я помнил. На ней была какая-то светлая блузка, волосы стали длиннее, они свободно спадали на плечи. Она улыбалась. Улыбалась, блять, в камеру, как будто у нее не было за душой ни одного греха. Как будто она не спиздила у меня бабки и не свалила в закат, по пути прихватив пацаненка, за которого я нес ответственность.

ГЛАВА 10. Алишер

И вот я стою посреди этого города, пялюсь на булыжник, по которому она ходила, и пытаюсь ответить себе на один‑единственный вопрос: что ты ей скажешь?

Голова раскалывалась от тишины. От этой спокойной, провинциальной тишины, в которой не было ни рёва московских трасс, ни гула собственной ярости. Только ветер с моря да крики чаек. И её следы, невидимые, но жгущие подошвы.

Для чего эта гонка? Я закрыл глаза, вдохнул. Воздух пах рыбой, водорослями и чем‑то чужим, домашним. Не персиком. Персика здесь не было. И от этого становилось невыносимо.

Просто потому, что эта дрянь обчистила меня? Воры приходили и раньше. Я ломал им руки, отправлял в больницы или в могилы — и забывал на следующий день. Но она… она украла не деньги. Она вынесла из меня что‑то важное, какую‑то несущую балку. И теперь всё во мне проседало, кренилось, готовое рухнуть.

Или потому, что сбежала? Да. Именно потому. У неё хватило наглости не бояться. Не цепляться, не выпрашивать, не притворяться. Просто развернуться и уйти. С пацаном, которого я даже не успел рассмотреть.

Тогда чем я лучше Сотникова? Вопрос висел в воздухе, холодный и острый, как лезвие. Чем я лучше всех тех, кто считал её вещью, территорией, трофеем? Я ведь тоже хотел приручить. Загнать в золотую клетку, кормить с руки, наслаждаться её дикостью.

И почему бы не дать ей просто жить дальше?

Мысль ударила тихо, но сокрушительно. Просто развернуться. Сесть в машину. Улететь. Вернуться к Маринке, к смокингу, к свадьбе, к этой выхолощенной, правильной жизни. Оставить здесь, на этом берегу, свою болезнь. Свой бред.

Но тогда я окончательно свихнусь.

Это было яснее ясного. Если я сейчас уеду, то сойду с ума по‑настоящему. Не с яростью, а с тихим, методичным безумием. Буду видеть её в каждой темноволосой женщине на улице. Слышать её смех в шуме дождя. Чуять запах персика в дорогих духах Маринки. И однажды ночью просто встану, возьму пистолет и приложу ствол к виску. Не из‑за тоски. Из‑за невозможности вынести собственное малодушие.

Эта черноволосая ведьма крепко засела в моих мозгах. Не как память. Как живой организм. Паразит, который питается моим рассудком. И если я снова не увижу её, не вдохну запах её кожи, не услышу её хриплый, насмешливый голос — он съест меня изнутри.

Моё помешательство — это болезнь. А если больное животное не вылечить, то лучше пристрелить.

Я думал, как лучше появиться в ее жизни. Прийти на работу? Много людей, не люблю свидетелей. Перехватить, когда будет отводить пацаненка в школу? Тоже не вариант, вокруг куча полоумных мамаш, которые запомнят лицо и марку машины. Ввалиться к ней домой? Словно туповатый антагонист очередного боевика? Киношно. Пафосно. Но я постарел. И все эти киношные, пафосные жесты в последнее время почему-то трогали мою душу. Было в них что-то отчаянно-прямолинейное. Отчаяние мне было знакомо.

Замок её входной двери одобрительно щёлкнул под напором отмычки. Пришлось вспоминать старые фокусы. Благо, навык, как и ярость, — вещь мышечная. Не забывается. Моя ведьма, выходит, не такая уж и параноидальная шизофреничка. А зря. На её месте я бы поставил три контура с биометрией и подключил всё к пульту вневедомственной охраны.

Я вошел и закрыл дверь за спиной. Тишина. Не гулкая и плотная, а какая-то... домашняя. Слышно, как за окном ветер с моря шелестит листьями какого-то куста. И пахнет не персиком. Пахнет воском для пола, яблоками и чем-то молочным — детским йогуртом, что ли.

Я замер в прихожей, давая глазам привыкнуть к полумраку. Вешалка. На ней — его маленькая куртка с динозавром, её лёгкая ветровка.

Прошёл дальше, в гостиную. Всё было... мило. Уютно. Душераздирающе обыденно. Книжная полка с потрёпанными детскими книжками и парой романов в мягкой обложке. Диван, заваленный подушками в виде звёзд и планет. На столе — неумело слепленный из пластилина дракон и кружка с остатками какао.

На кухонном столе лежал раскрытый блокнот. Я подошёл. Её почерк, угловатый и резкий. Список продуктов. «Хлеб, молоко, яблоки, лекарство от кашля. Ниже, другим цветом, будто нехотя: «Позвонить Вике. Оплатить коммуналку».

На холодильнике магнитами были прилеплены его рисунки. Кривые домики, зелёное солнце, какая-то тварь с множеством глаз. И фото. Я подошёл ближе. Она и он. На пляже. Она смеётся, зажмурившись от солнца, он, весь в песке, пытается забраться к ней на спину. Она выглядела... расслабленной. Счастливой. Такой, какой я её никогда не видел.

В груди что-то ёкнуло. Не ярость. Что-то другое, более острое и щемящее. Я сорвал фото с магнита. Рассмотрел. Её лицо. Морщинки у глаз от смеха. Свобода. Её свобода без меня.

Я сунул фото в карман пальто. Не как трофей. Как улику. Доказательство того, что эта идиллия — не сон. Она была. И я её нашел.

Тихо поднялся наверх. Её спальня. Простая двуспальная кровать, застеленная синим льняным покрывалом. На тумбочке — книга, очки для чтения (о, возраст, блять) и резинка для волос. Прошел дальше, к комоду. Потянул – как и ожидалось, нижнее белье. Топы, гладкие бюстгальтеры, хлопковые трусы. Я сжал в ладони ее стринги: маленькие, будто для подростка. Покрутил в руках. Он пружинил на пальцах, этот кусочек чёрного шифона, будто живой. Совсем крошечный. Я представил, как она их надевает, и в горле пересохло. Поднёс к лицу, вдохнул глубоко, жадным рывком лёгких — ждал её. Но пахли они не её телом, не её потом и духами, а безликим порошком «с ароматом альпийской свежести».

Я замер, сжимая эту бесполезную тряпицу в кулаке. Гнев подкатил волной — тупой, бессильной. Она победила даже здесь, в этом мелком жесте. Она оставила мне запах бытовой химии вместо себя. Это было оскорбительнее, чем если бы она бросила их в лицо.

Я швырнул стринги обратно в ящик, захлопнул его так, что комод вздрогнул. Моё дыхание стало громким, грубым в тишине комнаты. Всё здесь, каждая деталь, кричала о том, что у неё теперь есть быт. Ровный, предсказуемый, безопасный. Без меня. Этот комод, эта кровать, этот проклятый порошковый запах — всё это было стеной. Стеной из нормальности, которую она выстроила против меня.