Выжить в доме мафиози: невыполнимо

Глава 1.

Мои детские воспоминания... Пожалуй, стоит остановиться на одном подробнее, чтобы вы лучше поняли, почему я выросла той, кто я есть, почему не близка с мамой и почему любовь во мне атрофировалась и сдохла.

***

В магазине пахнет сыростью и дешевой выпечкой, которая, наверное, еще с утра на прилавке лежит и уже задубела совсем. Дверь за спиной хлопает — очередной покупатель зашел. Очередь небольшая: две бабки в платках и мужик в спецовке, от него соляркой за версту несет.

Тетя Зина на кассе лениво пробивает товар, даже не смотрит ни на кого. Продуктов мало, полки пустые, а ценники пожелтели — наверное, с прошлого года висят.

Я беру только одно. Водку. Две бутылки кладу в корзинку аккуратно и к кассе иду, голову опустив. Мне двенадцать, одета в старое, чужое, и синяки по всему телу — не спрячешь. Тетя Зина меня сто лет знает, знает и семью нашу. Отца моего знает — он всегда пил, а последние годы вообще слезть не может. Мать не лезет, молчит. Она смотрит на бутылки, потом на меня. Взгляд тяжелый, уставший, но не злой.

Рука тети Зины с мелочью зависла прямо над кассой. Губы сжала в нитку. Молчит секунду, другую...

И пробивает. В глаза не смотрит. Деньги взяла — те, что я отсчитала, без сдачи. В ящик убрала.

— Беги, — тихо говорит. И отвернулась.

— Спасибо, теть... — шепчу еле слышно.

Я рада, что продали. Если б нет, отец бы сам в магазин пришел, орал, позорил меня, а дома вообще избил бы. Беру пакет обеими руками и выхожу. Иду по нашей старой улице, мимо хрущевок этих, домой плетусь...

Пакет с бутылками больно бьет по ноге, пока я иду от магазина. Дождь моросит противный, холодный, небо серое, низкое — прямо на плечи давит.

— Настя! Насть, подожди!

Голос знакомый, звонкий. Из дверей Марина вылетает — растрепанная, щеки горят, в руках книжка старая зажата. Курточка ей велика, рукава висят, кеды мокрые, грязные уже.

— Привет, Марина. Ты чего тут? Что случилось? — спрашиваю, улыбаюсь ей. У них семья большая, тесно живут, донашивает всё за старшими. Но зато у них любят друг друга. Я это сразу вижу.

Она подскакивает ко мне, глаза горят, книжку к груди прижимает — будто отниму сейчас.

— Смотри, что нашла! На рынке! — И сует мне книгу прямо в лицо. Обложка потрепанная, но буквы золотые еще блестят, название какое-то про любовь и богатых. — Я полгода копила, представляешь? Думала, уже не достанется, а она там лежала, как будто меня ждала!

Марина с ноги на ногу переступает, кеды хлюпают по мокрому асфальту. Дождь на голову ей капает, на косички тонкие, а она не замечает совсем.

— Ого! Здорово! Ты уже читала? Про что? — мне правда интересно. Мы все тут, в нашем районе, любим читать про богатых. Про ту жизнь, которую никогда не увидим.

— Я только начала! — Марина аж подпрыгивает, книжка чуть из рук не выскальзывает. — Там девочка, сирота, из приюта! И её находит родная мама, которая уже замужем за богатым, понимаешь? Она забирает её в настоящую богатую семью!

Она так быстро говорит, захлебывается, будто боится, что я уйду и не дослушаю.

— У неё теперь комната своя, большая, с коврами, с мебелью красивой. И платья ей покупают настоящие, не с рынка.

Она зажмуривается, кружится на месте прямо в лужах, грязь разбрызгивает.

— Вот бы и мне так! Чтоб взяли и забрали. В красивую жизнь. Чтоб комната своя, чтоб не делиться ни с кем, чтоб не донашивать за старшими...

Марина останавливается, смотрит на меня. Глаза у неё светлые-светлые, детские совсем. Она еще верит, что сказки бывают.

— А ты бы хотела? Ну, если б тебя тоже... в богатую семью? — Хихикает, но в голосе слышно — ей правда важно, что я скажу.

— Хотела бы... — говорю тихо. — Чтобы жилось хорошо. Чтобы кто-то любил меня больше всех на свете. Чтобы я была самой счастливой и кому-то очень незаменимой. Наверное, я бы этого хотела даже больше денег... Чего бы это ни стоило мне на самом деле.

Я живу совсем без любви. Без отцовской, без материнской. Я б много отдала за капельку этого. И идеала мне не надо, я не прошу.

Марина притихла, слушает. Дождь моросит, на ресницах повисает, а она не моргает, смотрит на меня во все глаза.

— А мой папа... — Марина мнется, книжку теребит. — Он говорит, что богатые вообще людей за вещи считают. Что у них там жизнь своя, жестокая. Что они воруют много и душа у них от этого чернеет.

Губы поджала, задумалась.

— Но ведь не все же такие, да?

Она смотрит на меня с надеждой, будто я знаю ответ. Будто кто-то вообще знает.

— Ну... — запинается. — Это просто мечты... Зачем новый дом, если старый тоже ничего?

И тут повисает тишина. Марина сразу понимает, что спросила что-то не то — по лицу видно, как она сжимается, будто слова обратно хочет забрать. Забыла она, дурочка, какая у меня семья.

Я голову опускаю. В глазах пусто становится.

— Я... Мне домой пора, Марина. Прости. В школе поговорим.

Прощаюсь и спешу. Люблю ли я свою семью? Нет... Я желаю только одного: чтобы она исчезла. Как можно скорее. Это неправильно, да... Но мне невыносимо так жить. Они меня никогда не полюбят, что бы я ни сделала. Эта борьба была проиграна ещё с моего рождения. Ещё в животе у мамы я была никому не нужна.

Марина рот открывает, хочет что-то сказать, а я уже отворачиваюсь. Пакет с бутылками тяжело качнулся, по ноге ударил — я даже не почувствовала.

— Насть... — тихо, растерянно. — Я не хотела... Насть!

Дорога до дома короткая. Пять минут, если не спеша. Но я иду быстро, почти бегу — от разговора, от вопроса Марины, от всего сразу. Бутылки в пакете стукаются друг о друга, я прижимаю их к себе покрепче. Не дай бог разбить — отец убьет.

Подъезд встречает запахом кошек и сырости. Лифт не работает — уже месяц, никто чинить не собирается. Третий этаж пешком. Лестница серая, в пятнах, на площадках окурки валяются, у батареи пустые бутылки чьи-то — видно, опять пили вчера.

Поднимаюсь медленно. С каждым шагом внутри всё сжимается, будто пружина. Сейчас открою дверь — и начнется. Или не начнется, если повезет. Только везет мне редко.