Выгорание

Глава 1. «Я в порядке» (и другие ложные надписи на дверях души)

Утро началось с того, что Алиса не смогла встать.

Не потому, что устала. Не потому, что лень. Не потому, что заболела.

А потому что её тело отказалось слушаться.

Словно кто-то внутри шепнул: «Хватит. Достаточно. Больше нельзя».

Она лежала на спине, уставившись в потолок — белый, ровный, без единой трещины. Как её жизнь.

Снаружи — идеально.

Внутри — пустота, гудящая, как ветер в заброшенном доме.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Ладони вспотели. Воздух стал густым, как кисель. Она пыталась вдохнуть — и не могла.

Паническая атака.

Слово, которое она вычитала в интернете три месяца назад, когда впервые почувствовала, как земля уходит из-под ног в супермаркете. Тогда она списала это на голод. На усталость. На «переработала».

Сегодня списать было не на что.

— Алис? Ты проснулась? — донёсся голос Максима из кухни. Спокойный. Привычный. Безмятежный.

Она открыла рот, чтобы ответить — и не смогла.

Голос застрял где-то в горле, как кусок ваты.

Она попыталась сесть — мышцы не откликнулись.

Тело стало чужим. Тяжёлым. Бесчувственным.

— Алис? — теперь громче. Шаги в коридоре.

Дверь спальни приоткрылась.

— Я… сейчас, — выдавила она, с трудом поворачивая голову.

Её голос прозвучал хрипло, неестественно.

Максим замер в дверях, в пижамных штанах и футболке с логотипом стартапа, в котором работал. Он смотрел на неё с лёгким недоумением — не тревогой, нет. Просто: «Опять что-то не так?»

— Ты больна? — спросил он, подходя ближе.

— Нет. Просто… устала. Переспала. Сейчас встану.

Она улыбнулась.

Автоматически.

Как улыбалась всегда: на совещаниях, когда её перебивали; на семейных ужинах, когда свекровь критиковала её стиль; в постели, когда не хотелось, но «надо»; в зеркале, когда ненавидела своё отражение.

Улыбка — её маска. Её броня. Её тюрьма.

Максим кивнул, не вникая.

— Хорошо. Кофе сделаю. Ты же на девять к клиенту?

— Да, — прошептала она.

— Тогда поторопись.

Он вышел.

Дверь закрылась.

И Алиса снова осталась одна — с паникой, с сердцем, бьющимся в висках, с телом, которое не слушалось, с мыслью, которая крутилась, как игла в проигрывателе:

«Я не могу. Я не могу. Я не могу».

Но она встала.

Потому что должна.

Потому что завтра — презентация квартального отчёта.

Потому что вчера обещала маме позвонить.

Потому что Максим не поймёт.

Потому что «все так живут».

Потому что, если она скажет правду — всё рухнет.

А она не знает, как жить среди руин.

Она встала.

С трудом. По частям. Сначала ноги. Потом спина. Потом руки.

Она дошла до ванной, держась за стену.

Посмотрела в зеркало — и не узнала себя.

Под глазами — синяки. Не от бессонницы. От постоянного напряжения.

Губы — сухие, потрескавшиеся.

Взгляд — пустой. Как у куклы, которую забыли завести.

Она включила воду, умылась. Холодная вода не помогла.

Она накрасила губы — тёмно-бордовой помадой, которую носила на важные встречи.

Надела блейзер. Юбку-карандаш. Туфли на шпильке — те, в которых «чувствую себя уверенно».

(На самом деле — чувствую боль в стопах и желание лечь и не вставать.)

На кухне Максим пил кофе, листая ленту в телефоне.

— Ты отлично выглядишь, — сказал он, не отрывая глаз от экрана.

— Спасибо, — ответила она.

Он даже не посмотрел.

Она налила себе кофе. Чёрный. Без сахара. Как всегда.

Потому что «надо держать форму».

Потому что «сладкое — для слабых».

Потому что «ты же не хочешь, чтобы клиенты подумали, что ты не в форме?»

Она выпила залпом. Жжение в горле. Пустота в желудке.

Она посмотрела на часы. 8:17.

Ехать — 40 минут.

Она должна быть идеальной.

Всегда.

В машине — тишина. Максим включил подкаст про инвестиции.

Алиса смотрела в окно.

Люди спешили на работу. Смеялись. Целовались. Зевали.

Они выглядели… живыми.

А она — как манекен в витрине: красивая, аккуратная, безупречная.

И совершенно ненастоящая.

На парковке у офиса она сидела ещё пять минут, не выключая двигатель.

Просто дышала.

Считала вдохи.

Пыталась убедить себя: «Ты справишься. Ты всегда справляешься».

Но внутри всё кричало: «До каких пор?»

В офисе — улыбки. Приветствия. Комплименты.

— Алиса, ты просто огонь в этом костюме!

— Спасибо.

— Как всегда собрала невозможное в срок!

— Это несложно.

— Ты вообще спишь?

— Конечно.

— Молодец. Так держать!

Она улыбалась. Кивала. Благодарила.

А внутри — пустота.

Как будто её душа ушла в отпуск. А тело осталось работать.

Перед презентацией она заперлась в туалете.

Села на закрытую крышку унитаза.

Достала телефон.

Открыла «Заметки».

Набрала: «Я не в порядке».

Пауза.

Стерла.

Написала: «Мне страшно».

Стерла.

Написала: «Я устала быть сильной».

Стерла.

Написала: «Помогите».

Стерла.

Закрыла приложение.

Поправила волосы.

Надела улыбку.

Вышла.

Презентация прошла идеально.

Она говорила чётко, уверенно, с паузами, с жестами, с графиками.

Клиенты аплодировали.

Начальник пожал руку: «Ты — наша звезда».

Коллеги просили поделиться «секретами успеха».

Она смеялась.

Шутила.

Обещала «провести мастер-класс».

Глава 2. «Мама говорила: не жалуйся»

Алиса не плакала в детстве.

Не потому, что не было повода.

А потому что ей сказали: «Плакать — для слабых».

Ей было шесть, когда она упала с велосипеда. Колено в крови, ладони в ссадинах, слёзы — горячие, обидные, настоящие.

Она подбежала к маме, протянула руки, как все дети: «Мама, больно!»

Мама посмотрела на неё. Не с жалостью. Не с тревогой.

С холодным раздражением.

— Встань. Вытри слёзы. Это не так больно, как ты думаешь.

— Но… — Алиса всхлипнула.

— Не «но». Ты уже большая. Большие девочки не нытиков.

— Я не нытик…

— Тогда докажи.

Мама отвернулась. Продолжила резать овощи.

Алиса стояла во дворе одна, с кровью на колене и слезами, которые нельзя было показать.

Она вытерла лицо рукавом.

Сама нашла йод в аптечке.

Сама смазала раны.

Сама села на велосипед — и поехала дальше.

Так началось её обучение.

Восемь лет. Школа. Первый раз — двойка.

Учительница вызвала маму.

— Ваша дочь не подготовилась. Ответила невпопад. Не старалась.

Мама кивнула. Ни разу не посмотрела на Алису.

Дома — тишина.

Потом — ужин.

Потом — холодный голос:

— Ты знаешь, сколько я работаю, чтобы ты училась в лучшей школе?

— Знаю…

— Тогда зачем подводишь?

— Я… не выучила…

— Это не оправдание. Это — слабость.

— Прости…

— Прощение не исправляет оценки. Завтра будешь учить в два раза больше.

Алиса не плакала.

Она сидела за столом до двух ночи.

Выучила.

На следующий день — пятёрка.

Мама кивнула: «Вот так и надо».

Никто не спросил, почему она не выучила.

Болела? Устала? Испугалась?

Неважно.

Результат — вот что имеет значение.

Двенадцать лет. Первый день месячных.

Кровь на школьной форме.

Паника. Стыд. Ужас.

Она пришла домой, дрожащая, с сумкой, прижатой к животу.

— Мам… у меня…

— Что? — мама не отрывалась от клавиатуры. Работала. Всегда работала.

Алиса прошептала.

Мама вздохнула. Встала. Достала из шкафа пачку прокладок.

— Вот. Научись пользоваться. Это не трагедия. Это — женская ответственность.

— Мне страшно…

— Чего бояться? Все женщины через это проходят.

— А если опять в школе…

— Тогда будешь носить с собой. И следить. Ты не маленькая.

Никаких объятий.

Никаких «я рядом».

Никаких «это нормально, милая».

Только инструкция.

Как будто менструация — техническая неисправность, которую надо устранить.

Алиса заперлась в ванной.

Плакала. Тихо. В полотенце.

Потом вышла — сухая, собранная, с прокладкой в сумке и камнем в груди.

Шестнадцать лет. Первая любовь. Первое предательство.

Он — из старших классов. Красивый, уверенный, с обаянием хулигана.

Он говорил, что она — «единственная».

Он целовал её за школьным углом.

Он обещал — «никогда не брошу».

А потом — перестал отвечать на сообщения.

А потом — его видели с другой.

А потом — он сказал ей в лицо: «Ты слишком серьёзная. Мне скучно с тобой».

Алиса пришла домой с заплаканными глазами.

Села за кухонный стол. Молчала.

Мама посмотрела.

— Что случилось?

Алиса не ответила.

Просто сидела.

Смотрела в тарелку.

Глотала слёзы.

Мама положила перед ней чашку чая.

— Если ты не скажешь — я не узнаю. А если не узнаю — не смогу помочь.

Алиса подняла глаза.

— Он… бросил меня.

— За что?

— Говорит… я слишком серьёзная.

— И?

— Мне больно…

— Больно — это временно. А зависимость от чужого мнения — навсегда. Ты должна быть независимой. Всегда.

Мама встала.

— Завтра у тебя контрольная по физике. Ложись спать.

Алиса не спала.

Она лежала в темноте, сжимая подушку, и думала:

«Почему никто не обнимает, когда больно?

Почему никто не говорит: «я с тобой»?

Почему любовь — это всегда испытание?»

Двадцать лет. Университет. Первый срыв.

Она училась на «отлично». Работала официанткой по вечерам. Готовила маме еду по выходным. Писала курсовые за других — за деньги.

Она не спала. Не отдыхала. Не жаловалась.

А потом — однажды — сломалась.

Лежала в кровати в съёмной комнате. Не могла встать. Не могла плакать. Не могла говорить.

Просто — пустота.

Как будто внутри всё выгорело.

Она позвонила маме.

— Мам… мне плохо…

— Что значит «плохо»? Температура?

— Нет… просто… не могу…

— Чего не можешь?

— Всего…

— Алиса, ты взрослая женщина. Ты сама выбрала путь. Никто тебя не заставлял брать три подработки.

— Я хотела… помочь…

— Помощь не должна убивать тебя. Управляй своей жизнью. Не жди, что кто-то прибежит и всё исправит.

Мама положила трубку.

Алиса лежала ещё два дня.

Пила воду. Ела сухари.

Смотрела в потолок.

И думала: «Если даже мама не приходит… то кто придет?»

Тридцать лет. Свадьба.

Мама сидела в первом ряду. Элегантная. Сдержанная. Без слёз.

Когда Алиса в белом платье шла к алтарю, мама кивнула — как будто оценивая: «Достойно. Уместно. Хорошо организовано».

После церемонии — тосты.

Мама подняла бокал:

— Алиса — сильная, умная, независимая женщина. Я горжусь, что воспитала её без сантиментов. Жизнь не про сопли. Жизнь — про выживание. И она выживет. С любым мужем. В любой ситуации. Потому что я её так научила.