Высокая кухня, или как примирить людей и орков

пролог

Ася

Я сидела на табуретке в пустом зале и смотрела на витрину.

Там лежал один эклер.

Он лежал там уже третий день, и за это время его кремовая шапочка заветрилась и превратилась в твёрдую корочку. Я должна была его выбросить ещё вчера. Или съесть самой. Но мне почему-то казалось, что если он лежит там, то значит, ещё не всё потеряно. Значит, кто-то может зайти, увидеть его, обрадоваться и сказать: «О, а у вас есть эклеры! Дайте два!» Ну или хотя бы один. И я б ему сразу дала свеженьких, с пылу с жару…

Но никто так и не зашёл.

За окном уже темнело, фонари на улице зажглись, а в пекарне горела только одна лампа над кассой — остальные я выключила, потому что электричество в этом месяце подорожало, а платить мне уже нечем. На столике у входа лежала стопка счетов. Я знала их наизусть: три тысячи за шоколад, полторы за сливки, восемьсот за ваниль. И отдельно лежало письмо от арендодателя, где жирным шрифтом было написано «Задолженность за три месяца».

Три месяца.

Я открыла эту пекарню год назад. Мечтала, что здесь будет уютно, пахнуть сдобой и корицей, что бабушки с внуками будут заходить за корзиночками с малиной, а молодые пары — пить капучино с лимонным тартом или шоколадным чизкейком. Я вложила сюда все свои сбережения, которые скопила, пока работала в ресторане в Москве. Ещё и в долги залезла — взяла кредит на оборудование.

И вот оно…

Всё.

Завтра приедет арендодатель, составит акт, и пекарни «Сладкий мир» не станет. Название, кстати, было дурацкое, я это понимала, но ничего лучше не придумала. А теперь уже и не надо.

Над дверью звякнул колокольчик, и в зал ввалилась Ленка.

— О, ты ещё тут, — сказала она, стряхивая капли с пуховика. На улице моросило, её светлые волосы намокли и теперь висели сосульками. В руках она держала пакет. — Я чебуреков взяла. Ты же не ела ничего?

— Ела.

— Врёшь.

— Вру, — вздохнула я. — Но сейчас съем эклер.

Лена посмотрела на витрину, потом на меня.

— Этот? — она ткнула пальцем в сиротливо лежащий, заветренный эклер.

— Угу...

— Ася, он выглядит так, будто его кто-то уже съел, а потом выплюнул.

— Спасибо, подруга, ты меня очень поддержала.

Лена вздохнула, села на табуретку напротив и вытащила из пакета два чебурека. Один протянула мне. Я взяла. Чебурек был горячий, маслянистый, и от него вкусно пахло мясом и луком. Я откусила кусочек и чуть не расплакалась.

Не потому, что было вкусно, очень даже вкусно, потому что это был самый обычный чебурек из ларька за углом, и его любили все. А мои лимонные тарты с заварным кремом и миндальными лепестками никто не любил. Вернее, их хвалили. Говорили: «Какая красота! Вы, наверное, учились где-то заграницей?» Я кивала. Потом они смотрели на ценник, округляли глаза и говорили: «Ой, дороговато». И уходили… в ларек за чебуреком.

— Ась, — Ленка жевала и говорила с набитым ртом, что было не очень прилично, но кто бы её тут осудил, кроме пустой витрины, — ну сколько можно мучиться? Закрывай эту… высокую кухню. В столовую повар кстати требуется, там хоть какая-то стабильность.

— Я училась в Париже, Лен.

— Я помню.

— У меня сертификат по работе с темперированным шоколадом.

— Я его видела. Он кстати красивый, завитушки там прикольные.

— И ты предлагаешь мне пойти котлеты лепить?

Лена доела чебурек, вытерла руки о салфетку и посмотрела на меня так, как смотрят на маленьких детей, которые не хотят надевать шапку.

— Ася. Котлеты… это не так уж и плохо. И между прочим, их любят. Очень даже любят. Сильнее, чем твои тарты за четыреста рублей.

— Триста пятьдесят.

— Какая разница. Их всё равно никто не покупал.

Я замолчала. Потому что она была права. Она всегда была права, и меня это бесило. Лена работала бухгалтером в какой-то строительной конторке, не умела готовить даже яичницу и жила в съёмной однушке, как и я. Но у неё была стабильность. Она знала, что завтра утром встанет, поедет на работу, сядет за компьютер и через неделю получит зарплату. А я не знала ничего. Я даже не знала, куда пойду завтра вечером, когда из пекарни вынесут мои любимые формочки шкафы и планетарный миксер, который я покупала с такими надеждами.

— Ладно, — сказала я. — Подумаю про столовую.

— Вот и думай, — Лена встала, натянула пуховик. — Мне пора, Кирилл ждёт. Ты как, нормально?

— Нормально.

— Не ври.

— Честно. Нормально.

Она посмотрела на меня, постояла секунду, потом подошла и обняла. Крепко, по-бабьи, как умеют обнимать только самые верные подруги.

— Позвони, если что, — сказала она чмокнув меня в макушку.

— Позвоню.

Колокольчик грустно звякнул, и Лена ушла, оставив после себя запах мокрой куртки и чебуреков.

Я осталась одна.

Некоторое время я сидела и смотрела на витрину. Потом перевела взгляд на счета. Потом на эклер. Потом на дверь, в которую никто не вошёл и уже не войдёт.

И тут мне пришла в голову мысль.

Не знаю, откуда она взялась. Может, от отчаяния. Может, от того, что делать всё равно было нечего. Может, я просто хотела почувствовать себя снова живой, а не вот этой тёткой, которая сидит в пустой пекарне и считает убытки.

Я решила испечь шоколадный фондан.

Просто так. Просто чтобы в последний раз — нет, не в последний, я не хотела думать, что в последний — просто чтобы сделать что-то красивое и вкусное. Идеальное. Лучшее в моей жизни.

Я встала с табуретки и пошла на кухню.

Кухня была маленькой, но я любила её. Здесь пахло шоколадом и ванилью, здесь на стенах висели мои лопатки и венчики, стоял мой планетарный миксер, который потом увезут чужие люди. Я включила свет, достала масло — хорошее, вкусное, восемьдесят два процента жирности, последняя пачка. Шоколад был французским, семьдесят процентов какао, я берегла его для какого-нибудь особенного случая. Особенный случай наступил.

Я растопила масло с шоколадом на водяной бане. Смотрела, как тёмная масса становится гладкой и блестящей, расходится ровными кругами. Пахло чем-то тёплым, почти уютным. Отдельно взбила яйца с сахаром, чтобы потом смешать с шоколадом, добавить муку, щепотку соли и ваниль.