Высота 837

Глава 1: НОЛЬ ЦЕЛЬСИЯ

Книги ОТРЯД «ВЫСОТА 837»

Автор Игорь Рудай

Глава 1: НОЛЬ ЦЕЛЬСИЯ

Дверь в спортзал распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли тараном. Егор Поляков, запыхавшийся, с лицом цвета перегретого кирпича, замер на пороге. Его взгляд, панический и вытаращенный, метнулся по залу, выхватывая детали с неестественной резкостью.

Внешность Егора Евгеньевича Полякова в этот момент была законченной иллюстрацией понятия «разгром». Молодой человек двадцати трех лет, высокий — метр восемьдесят пять — но пока что в этой высоте не было мощи, только угловатая, не сбитая в единый механизм длина костей. Его фигура напоминала неокрепший молодняк: широкие, но плоские плечи, резко переходящие в узкую талию, длинные, чуть сутулые руки, которые он пока не знал, куда деть. Он был одет в новенькую, темно-синюю спортивную форму МЧС, но сидела она на нем, как на вешалке — где-то мешковато, где-то неестественно натянуто. На груди алел только что выданный шеврон — «Спасатель».

Его лицо, обычно, наверное, располагающее к себе открытостью, сейчас было искажено маской предельной концентрации, граничащей с ужасом. Кожа, покрытая тонким, почти персиковым пушком юности, пылала румянцем от бега и стыда. Лоб, высокий и открытый, был испещрен морщинами напряжения. Волосы — густые, цвета спелой пшеницы, — были коротко, почти по-солдатски острижены по бокам, но на макушке выбивались непослушной, влажной от пота прядью. Он смахивал её механическим жестом, оставляя на лбу грязный след.

Но главное — глаза. Большие, широко поставленные, цвета незамутненного летнего неба. Сейчас в них бушевала целая буря: паника, стыд, яростное желание угнаться за ускользающим шансом и детский, беспомощный вопрос «ну почему же?!». Под правым глазом, на скуле, уже наливался синеватый фингал — памятка о недавнем, неловком столкновении с дверным косяком на бегу. Его губы, полные и мягкие, были плотно сжаты в белую ниточку. Он тяжело дышал, и каждое его дыхание казалось оглушительно громким в внезапно наступившей тишине.

Тишина длилась ровно три секунды. Её нарушил низкий, спокойный, будто намеренно растянутый голос.

— Поляков. Ноль по Цельсию.

Егор замер, словно его вморозили в пол. Голос принадлежал человеку, стоявшему в центре зала. Иван Родионович Соколов. Командир.

Соколов не делал никаких движений. Он просто стоял, заложив руки за спину, и смотрел. Но под этим взглядом Егор почувствовал себя лабораторным препаратом, разложенным на предметном стекле. Иван Родионович был в той же спортивной форме, но на нем она выглядела как вторая кожа, как естественное продолжение тела. Форма была не новая, потертая на сгибах, с едва заметными следами отбеливателя — следы многих стирок после многих загрязнений.

— Я… я бежал… — начал Егор, и его голос, хриплый от одышки, сорвался на фальцет. Он сглотнул. — Тренировка же на девять…

— На восемь сорок пять, — отчеканила женщина, сидевшая на скамье у шведской стенки. Паша Орлова. Она не глядя наматывала на ладонь и локоть ярко-оранжевую альпинистскую веревку. Движения ее рук были гипнотически быстрыми и точными. Она бросила на Егора быстрый взгляд своих зеленых, чуть раскосых глаз. — Объявили вчера на вечернем разборе. Который ты, как я погляжу, благополучно проспал.

— Восемь сорок пять — время прибытия, — все тем же ровным, ледяным тоном продолжил Соколов. — Время начала — девять ноль-ноль. Ты опоздал на пятнадцать минут. Пятнадцать минут в условиях реального ЧС — это разница между жизнью и смертью. Чаще — смертью. Поэтому твоя температура участия в сегодняшних занятиях — ноль градусов. Садись. Наблюдай. Учись.

«Садись» прозвучало как приговор. Егор кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поплелся к скамейке у стены, стараясь стать как можно менее заметным. Его взгляд скользнул по остальным.

В зале царила дисциплинированная, энергичная тишина, нарушаемая лишь скрином резины о пол, равномерным дыханием и краткими, четкими командами. Дима Волков, похожий на добродушного, но крайне сосредоточенного медведя, отрабатывал с карабином и страховочной системой. Его мощные пальцы управлялись с хитросплетением строп и железа с неожиданной для его комплекции филигранностью.

На беговой дорожке, задавая немыслимый темп, летела Соня Коваль. Казалось, её стройное, поджарое тело не бежало, а парило над полотном. Лицо было серьезным, взгляд устремлен в невидимую точку на горизонте, короткие каштановые волосы, damp от пота, прилипли ко лбу. Она дышала ровно и глубоко, как хорошо отлаженный мотор.

Анна Зарецкая и вовсе не походила на человека в спортзале. Она сидела в углу на складном стуле, положив на колени разобранную аптечку. Её движения были не спортивными, а хирургическими: точными, экономными, без единого лишнего жеста. Длинные пальцы раскладывали бинты, проверяли сроки годности препаратов, собирали шприц-тюбики. Её лицо, обрамленное убранными в тугую косу волосами, было спокойным, почти отрешенным, но в уголках серо-голубых глаз читалась предельная концентрация. Для нее это тоже была тренировка.

Соколов двинулся в центр.
— Так. Прерываемся. Волков, Коваль, ко мне. Орлова, связка готова?
— Готова, командир, — Паша встала, держа в руках аккуратно смотанный бухтом «клубок» веревки.

Иван Родионович кивнул.
— Ситуация учебная. Многоэтажный жилой дом, пожар на пятом этаже, сильное задымление лестничных пролетов. Есть информация о ребенке, предположительно оставшемся в квартире на восьмом. Лифт не работает. Эвакуация по наружной стене осложнена навесными балконами и кондиционерами. Ваши действия. Волков, ты — первый номер, ведешь связку. Коваль — обеспечение, работа с пострадавшим. Орлова — ассистент и страховка. Время на оценку обстановки и подготовку — две минуты. Начали.

Егор, сидя на скамейке, завороженно смотрел, как трое спасателей ожили, превратившись в единый организм. Дима Волков, перестав быть добряком, стал похож на бульдозер, оценивающий препятствие. Его карие глаза сузились, он быстро оглядел воображаемую стену, кивнул Паше. Та уже раскатывала веревку, ее пальцы летали, завязывая узлы, которые Егору даже назвать было трудно. Соня, не теряя ни секунды, скинула с плеча разгрузку с медицинским набором и стала раскладывать оборудование: шейный воротник, складывающиеся носилки, кислородную маску.

Глава 2: МИНУС СОРОК

Глава 2: МИНУС СОРОК

Вой сирены не стихал. Он пронизывал всё — ледяной утренний воздух, стены зданий, самые кости. Для Егора этот звук был физической болью, наложившейся на ломоту в мышцах после сорока отжиманий и на сосущее чувство пустоты в желудке от страха.

Он бежал по длинному, выложенному кафелем коридору казармы к складу снаряжения, сбиваясь с ритма, его новенькие ботинки гулко и неуверенно стучали по полу. Впереди, уже почти не видные в конце туннеля, мелькали тени его сослуживцев. Они двигались не бегом — стремительным, энергосберегающим шагом профессионалов, которые знают: адреналин нужно тратить экономно, он понадобится позже.

Склад снаряжения походил на святая святых какого-то техно-культа. Высокие стеллажи, клетки с оборудованием, запах резины, металла, пропитки для брезента и… чего-то еще. Острого, медицинского. Егор замер на пороге, ослепленный рябью ярко-оранжевого, желтого, серебристого цветов. Вокруг царил сосредоточенный, почти молчаливый хаос.

Именно здесь, в эти минуты, раскрывалась суть каждого.

Иван Соколов стоял у своего персонального шкафа, не открывая его. Он смотрел на список, прикрепленный к дверце магнитным держателем. Список был исписан аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Он пробегал его глазами, шевеля губами, сверяя внутренний чек-лист. Никакой суеты. Потом — одно движение. Шкаф открыт. Руки, будто обладающие собственной памятью, начали вынимать, раскладывать, проверять. Каждый предмет — каска, тепловизионный монитор, рация, лом-гвоздодер («багор»), — он брал, на долю секунды задерживал в ладонях, ощущая вес, исправность, и клал на стол. Это был ритуал. Последним он снял с крючка свой старый, потертый спасательный жилет. На его груди, помимо обязательных шевронов, была нашивка, которой не было ни у кого: стилизованный феникс, вышитый грубоватыми нитками. Егор успел рассмотреть. Соколов погладил пальцем птицу, будто проверяя стежки, и быстро надел жилет поверх формы. Его лицо оставалось непроницаемым, но в этом жесте было что-то личное, интимное — надевание доспехов перед битвой.

Дмитрий Волков преображался. Добродушный медведь исчез. На его место встал узкопрофильный хищник. Он двигался к стойке с водолазным и альпинистским снаряжением — его вотчина. Его руки, толстые и сильные, с невероятной скоростью собирали «обвязку» — систему строп и карабинов. Каждый карабин он щелкал, проверяя защелку на звук. Каждую стропу перетирал в пальцах, ища невидимые глазу повреждения. Его рот был плотно сжат, брови сдвинуты. Он что-то бормотал себе под нос — считал, проверял по памяти. Увидев Егора, он не улыбнулся, лишь кивнул на соседний стеллаж.
— Евгеныч! Твой комплект — там, в углу, под номером семь. Список на дверце. Одевайся по списку. Не умничай, не «улучшай». Строго по списку. Быстро, но не торопясь. Понял разницу?
— Понял, — прохрипел Егор, кидаясь к указанному шкафу.

Паша Орлова была подобна вспышке плазмы. Она уже была одета в базовый слой — черное термобелье, обтягивающее ее жилистое, гибкое тело. Сейчас она натягивала поверх него ярко-красную, усиленную кевларом куртку с нашивкой «Альпинист-спасатель». Ее движения были резкими, точными, почти злыми. Она не просто одевалась — она вооружалась. Она ловко, одной рукой, заправляла в ножны на бедре универсальный нож-стропорез, другой проверяла заряд на рации. Ее короткие волосы были уже убраны под обтягивающую черную бандану. Взгляд, брошенный на Егора, был быстрым и оценивающим.
— Поляков, шлем не забудь. И перчатки. Не хозяйственные, а спасательные, с усиленными пальцами. Видишь, такие, — она мельком показала свою, уже надетую. — Без них в завале пальцы в кровь сотрешь за пять минут.

Соня Коваль действовала в своей, отдельной вселенной — у стойки с инструментом и связью. Перед ней лежал развернутый кейс с приборами. Одной рукой она настраивала портативный газоанализатор, другой — проверяла заряд на рации особой, дальнобойной модели. Ее лицо, обычно сосредоточенное, сейчас было абсолютно пустым, отрешенным — лицо оператора, сливающегося с машиной. Она надела наушник с микрофоном, что-то сказала в него тихо, проверила связь. Увидев метущегося Егора, она, не отрываясь от экрана газоанализатора, сказала монотонно:
— В твоем шкафу, на верхней полке, рация. Канал уже настроен. Только слушай. Никаких «прием», «понял» без команды. Фоновая болтовня в эфире убивает.

Анна Зарецкая работала у медицинского стеллажа. Это был ее алтарь. Ее длинные, тонкие пальцы уже заполняли две огромные сумки-«травмотеки». Она не смотрела на этикетки — она знала расположение каждой ампулы, каждого бинта на ощупь. Ее движения были быстрыми, но плавными — она не бросала, а укладывала. Шприцы, обезболивающее, кровоостанавливающие турникеты, инфузионные системы. Все летело в сумки с выверенной точностью. Рядом уже стоял укомплектованный носимый дефибриллятор. Она поймала взгляд Егора и на секунду остановилась.
— Егор, в твоем шкафу есть индивидуальная аптечка. ИПП. Надень ее на пояс, справа. И запомни: если тебе там, на месте, станет плохо — не геройствуй. Скажи мне или любому. Лучше один вышедший из строя, чем двое пострадавших. Это правило.

Егор, оглушенный лавиной указаний, кивал, как марионетка. Он распахнул свой шкаф. Перед ним висел новый, пахнущий заводской смазкой комплект: тяжелая каска с фонарем и щитком, бронежилет, комбинезон из огнестойкой ткани, сапоги с стальными носками. На полках лежали инструменты: ломик, кусачки. Он начал одеваться, путая порядок, натягивая комбинезон на спортивную форму. Ткань была грубой, негнущейся. Он чувствовал себя пародией на космонавта.

Пока он боролся с застежками, его слух выхватывал обрывки низких, отрывистых фраз, которыми обменивались остальные.

Волков, затягивая карабин на груди, бросил Соколову:
— «Прогресс». Цех три. Это аммиачные холодильники, если я правильно помню план.
— И цистерны с хлором для водоподготовки, — отозвалась Соня своим монотонным голосом, не отрываясь от экрана. — В радиусе пятисот метров. Данные по взрывоопасным средам уже загружаю.
— Значит, возможен выброс, — тихо произнесла Анна, укладывая в сумку дополнительные противогазы. — Будем готовы к химической травме.
— Завалы гарантированы, — сказала Паша, проверяя длину веревки на своей катушке. — Каркасно-панельное здание семидесятых. Плиты, балки, арматура. Ад для разбора.

Глава 3: ЧЕРНАЯ ПАСТЬ

Глава 3: ЧЕРНАЯ ПАСТЬ

Город, в котором базировался отряд, назывался Тишинск. Ирония названия была горькой и многогранной. Когда-то это был тихий, почти идиллический городок на реке, но бурный промышленный рост середины века превратил его в важный узел. Теперь здесь стояли химические гиганты, фармацевтические заводы и нефтеперерабатывающие мощности. Тишина в Тишинске была обманчивой — она таила в себе гул машин, шипение пара в трубах и вечную, незримую угрозу. База МЧС, где жил и работал отряд «Высота 837», располагалась на окраине, в непосредственной близости от промзоны. Отсюда до любого завода — не больше пятнадцати минут на сирене. Это было не удобство. Это был расчет.

Но сейчас о Тишинске никто не думал. Все мысли были там, в черной щели под нависающей плитой.

Мир сузился до размеров туннеля. Темнота была не просто отсутствием света — она была плотной, живой субстанцией, пропитанной пылью, запахом гари и чем-то еще… сладковато-едким, щекочущим заднюю стенку глотки. Хлор.

Егор полз за широкой спиной Соколова, задевая плечами и каской за неровные, острые выступы бетона. Каждый звук здесь становился грохотом: шуршание комбинезона, стук инструмента о пряжку, его собственное, прерывистое дыхание в противогазе. Фонарь на каске командира выхватывал из мрака сюрреалистичные картины: оборванный пучок проводов, исковерканный стальной шкаф, крошевку бетона, медленно сыплющуюся со «потолка» их туннеля.

— Не торопись, — глухой, искаженный противогазом голос Соколова донесся до него. — Смотри под руки. Острый край слева.

Егор кивнул, забыв, что его не видят.
— Понял, — пробормотал он в свой шлемфон.

Ползти приходилось почти пластунски. Просвет между плитами то сужался, так что грудь прижимало к холодному бетону, то ненамного расширялся. Егор чувствовал, как паника, холодный и липкий комок, снова подбирается к горлу. Его сжимало со всех сторон. Это было похоже на погребение заживо.

Впереди Соколов замер.
— Слышишь?

Егор затаил дыхание. Сквозь гул в ушах и собственное сердцебиение он различил это. Тот же стук. Но теперь он был ближе. И между ударами слышалось что-то еще… хриплое, прерывистое посапывание. Дыхание.

— Человек в двадцати метрах впереди, за завалом из арматуры, — тихо доложил Соколов в рацию. — Продвигаемся. Контролируйте газ.

— Концентрация растет, но медленно, — отозвался ровный голос Сони. — У вас еще время. Но ветер капризничает.

Соколов пополз дальше, и Егор, сделав глубочайший вдох липкого воздуха, пополз за ним.

Именно в этот момент из динамика в его шлеме прозвучал новый, незнакомый голос. Хриплый, с легкой насмешливой ноткой.
— «Высота», прием. Слышу у вас там возню. Это Борисыч из «Бурана» на связи. Мы на подходе к вашему пятачку с юга, будем страховать с фланга. Доложите обстановку в своей норе, Иван Родионович. А то у меня тут молодежь нервная, боятся, как бы вы там с вашим новым талисманом не накосячили.

Егор моргнул. «Буран» — это соседний спасательный отряд, тоже из Тишинска, известный своим жестким, немного бравадным стилем. А «Борисыч»… это мог быть только Борис «Борисыч» Валерьевич Комаров, легенда местного МЧС, командир «Бурана». Человек-скала, спасатель первого часа, известный своей феноменальной физической силой, крутым нравом и… странной, почти мистической способностью находить живых там, где, казалось, шансов уже не было. Говорили, у него нюх на жизнь. А еще говорили, что он единственный, с кем Иван Соколов поддерживал что-то вроде уважительных, хотя и натянутых, отношений.

Соколов не замедлил движения.
— Борисыч, обстановка: один пострадавший в полости, жив, в сознании, контактирует стуком. Идем на сближение. Препятствие — арматурная клетка. Утечка хлора в нижних ярусах, контролируем. Ваша задача — не пустить сюда любопытных и быть на подхвате.
— Принял-принял, — проворчал в эфире Комаров. — Арматуру грызть — это тебе не на физре отжиматься. Ну, давай, Сокол, не подгадь. А новичка-то жалко, парень, гляжу, еще молоко на губах не обсохло. Как он, не обос…лся у тебя там от страха?

Егор почувствовал, как по его щекам разливается жар. Стыд и злость пересилили на мгновение даже страх.

— Поляков справляется, — холодно парировал Соколов. — Эфир для дела, Борис.

— Ладно, ладно, не кипятись, — засмеялся в ответ Комаров. — Удачи в норе. «Буран» на связи.

Эфир снова стал чистым. Но присутствие другого отряда, этой брутальной, насмешливой силы где-то снаружи, почему-то добавило Егора уверенности. Они не одни.

— Вот, — Соколов остановился.

Перед ними был именно что клетка. Пучок толстенных стальных прутьев арматуры, вывернутых взрывом и переплетенных в хаотичный, но невероятно прочный барьер. Через него можно было разглядеть пространство за ним — небольшой карман, образованный упавшей наклонно плитой. И там… движение.

— Сережа? — громко, четко произнес Соколов, выключая на мгновение свой шлемфон и приподнимая маску противогаза. — Сережа, ты меня слышишь? Мы спасатели. Мы тебя вытащим. Потерпи немного.

Из-за арматуры донесся сдавленный звук. Не стук. Голос. Слабый, сорванный.
— Я… я тут… Нога… не могу…

— Слышу тебя, — отозвался Соколов, и в его голосе снова появились те странные, человеческие нотки. — Ты не один. Сейчас будем пробиваться. Может больно, потерпи.

Он снова включил рацию.
— Волков, Паша, нам нужен гидравлический резак. Подать сюда через линию. Быстро. Полость подтверждена, пострадавший в сознании, травма ноги.
— Уже несем, командир! — тут же отозвался голос Димы.

Пока ждали инструмент, Соколов оценивал ситуацию. Он светил фонарем в щели между прутьями.
— Вижу его. Мужчина, лет сорока. Лежит на боку. Левая нога под плитой, у самого края. Кровь есть. Но плита легла не всей массой, есть точка опоры. Если аккуратно резать арматуру и сразу подвести домкрат под плиту, есть шанс освободить без обрушения.

Егор прильнул к соседней щели. Он увидел. В пыльном полумраке лежал человек в синей робе. Его лицо было бледным, испачканным сажей и кровью из ссадины на лбу. Глаза, широко открытые, смотрели в их сторону, отражая луч фонаря животным, безумным блеском надежды. Его левая нога была придавлена у щиколотки краем бетонной плиты. Роба вокруг темнела от крови.

Глава 4: РАЗБОР ПОЛЁТОВ

Глава 4: РАЗБОР ПОЛЁТОВ

Тишинск встретил их серым, скупым утром. Туман, вечный спутник промышленных окраин, стелился по земле, скрывая ржавые заборы и унылые корпуса, но не мог заглушить привычных звуков: далекого гула машин, шипения пара и теперь — приглушенных, но отчетливых голосов, доносящихся из открытых окон столовой базы МЧС.

Столовая «Высоты 837» не была похожа на армейскую. Это была их своя территория, их клуб. Большая комната с длинными столами, заставленными не казенной мебелью, а тем, что притащили сами: удобным старым диваном в углу, доской с расписанием дежурств, заляпанной надписями и шутками, и даже каким-то хилым фикусом, за которым ухаживала Анна. На стенах висели не только уставы и схемы, но и фотографии: команда на фоне разобранного завала, Волков с огромной рыбиной где-то на отдыхе, Паша, висящая на отвесной скале, Соня возле разобранного до винтика двигателя «Урала». Была здесь и пустая рамка, висевшая чуть в стороне. Никто не говорил, что должно быть в ней. Но все знали.

Утром после операции здесь пахло крепким чаем, жареной картошкой с тушенкой и… легким раздраем. Главной мишенью, как и следовало ожидать, стал Егор.

Он вошел, чувствуя себя так, будто его разобрали и собрали заново. Каждая мышца ныла, в висках стучало, а в памяти всплывали обрывки вчерашнего кошмара: шипение хлора, лицо Сережи, стальной взгляд Соколова. Он надеялся на тишину, на возможность раствориться.

Не вышло.

Первым его «встретил» Дмитрий Волков. Сидя за столом и уплетая гигантскую порцию каши, он поднял глаза и расцвел в улыбке, какой-то слишком уж добродушной.
— А, герой прибыл! Проходи, проходи, место зарезервировано! — Он ткнул ложкой в стул, на котором ктото нарочно положил табличку, вырезанную из картона. На ней корявыми буквами было выведено: «МЕСТО ЧЕЛОВЕКА-ПРОБКИ».

Егор замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Со всех сторон послышались сдержанные смешки. За соседним столом сидели двое молодых спасателей из вспомогательного состава, которые не были вчера на выезде, но уже, видимо, наслушались историй.

— Не стесняйся, садись! — продолжал Волков, наливая себе чай. — Ты ж теперь специалист по трубозатыканию. Кстати, у меня дома краник подтекает — не смотаешься после дежурства? Говорят, у тебя теперь фирменный метод: минвата, куртка, ремень. Гениально, просто!

Егор молча снял табличку и сел. Он пытался сохранять равнодушное выражение лица, но чувствовал, как уши горят.
— Я просто сделал, что мог, — пробормотал он.
— И правильно! — громко согласился Волков. — Главное — инициатива! Вот только, слышал я, у Борисыча с «Бурана» свое мнение. Говорит, ты у них теперь в списке «самоделкиных». Обещал, если что, свою авторскую пробку прислать — из бинтов и энтузиазма.

Тут к столу подошла Паша. Она несла поднос, на лице ее играла едва уловимая, хитрая улыбка.
— Освободите, прошу, место для нашего подрывника, — сказала она, ставя перед Егором тарелку. На тарелке лежали два абсолютно черных, обугленных тоста. — Это тебе. По специальному заказу. В честь твоего первого выезда на «горячий» объект. Мы тут с поварихой постарались — воссоздали атмосферу.

Один из парней за соседним столом фыркнул. Егор покосился на свои тосты. Они и правда выглядели так, будто их вытащили из-под завала.
— Спасибо, — скрипуче сказал он. — Очень… аппетитно.
— Не за что, — парировала Паша, садясь напротив. — Кстати, насчет аппетита. Анна сказала, что после вдыхания химических агентов может быть потеря обоняния и вкуса. Так что ты даже не заметишь разницы. Практично, да?

Она отломила кусок от своего нормального белого хлеба и принялась есть, наблюдая за ним своими зелеными, насмешливыми кошачьими глазами.

Егор понял, что отбоя не будет. Это была инициация. Ритуал. Его проверяли не только на прочность в завале, но и на прочность духа здесь, на базе. Смолчит, взорвется, расплачется? Он решил молчать и есть. Он взял один тост и откусил. Он был не просто черным — он был горьким и пах гарью. Видимо, его действительно подержали над конфоркой. Он стал жевать, делая безразличное лицо.
— Вкусно, — сказал он, глотая сухую крошащуюся массу. — Напоминает… атмосферу вчерашней полости.

Волков рассмеялся, хлопнув себя по колену.
— О, смотри-ка! И на сарказм способен! Прогресс налицо!

В этот момент в столовую вошла Соня. Она, как всегда, шла, уткнувшись в планшет, что-то просматривая. Проходя мимо стола, она, не поднимая глаз, бросила:
— Поляков, у тебя в статистике вчерашнего выезда интересный параметр. Средняя скорость перемещения по завалу — 0.7 км/ч. Это между «черепаха в спячке» и «бетонная плита в процессе остывания». Поздравляю, ты установил новый рекорд отряда по осторожности. Я занесла в базу. Теперь это эталон для новичков.

Она прошла дальше, к своему привычному месту у окна, где уже ждал ее ноутбук. Егор почувствовал, как злость начинает подступать. Это было уже слишком.
— Зато я не накосячил, — выпалил он в спину Соне.
Та обернулась, подняла одну бровь.
— «Не накосячил» — это не показатель мастерства, это отсутствие критических ошибок. Ты задел трубу, что привело к смещению балки. Ты не заметил источник хлора сразу. Ты потратил тридцать секунд на то, чтобы найти обезболивающее в своей аптечке. Это — косяки. Просто вчера тебе повезло, и они не привели к фатальным последствиям. Сегодня на разборе мы все это разберем по миллисекундам. С нетерпением жду.

Она отвернулась. Воздух за столом сгустился. Даже Волков перестал улыбаться. Паша внимательно посмотрела на Егора, изучая его реакцию.

И тут в дверях появилась Анна. Она несла медицинскую сумку. Ее появление действовало умиротворяюще, как струя чистой воды в замусоренном пространстве.
— Доброе утро. Егор, тебя ко мне. Осмотр после вчерашнего.
— Он уже завтракает, — сказала Паша. — Героическим пайком.
Анна подошла, взглянула на черные тосты, и на ее лице появилось выражение легкого, но строгого неодобрения.
— Прасковья, это несъедобно и не смешно. — Она взяла тарелку Егора и унесла ее на мойку. Вернувшись, поставила перед ним нормальную тарелку с омлетом. — Ешь это. Тебе нужны белки, а не карбонизированная целлюлоза. — Затем она повернулась к остальным. — И вообще, дайте человеку прийти в себя. Вчера он получил дозу токсина и психологическую травму. А вы тут как на допросе.

Глава 5: СКАЛОДРОМ И КАМЕННОЕ СЕРДЦЕ

Глава 5: СКАЛОДРОМ И КАМЕННОЕ СЕРДЦЕ

Шесть утра в Тишинске. Воздух, еще не успевший пропитаться заводскими выбросами, был холодным и колючим. Туман цеплялся за землю, как брошенная простыня. На базе «Высоты 837» царила непривычная тишина, нарушаемая лишь скрипом двери спортзала и размеренными ударами тяжелого мешка — там кто-то уже начал утреннюю разминку.

Егор Поляков, с трудом оторвав голову от подушки, брел к зданию скалодрома. Каждая мышца в его теле пела матерную песню после вчерашней каторги в гараже. Мысли путались, в глазах стоял песок, а в ушах все еще звенел голос Волкова: «Быстрее, Евгеныч, шланг не сам себя почистит!».

Скалодром представлял собой пристройку к основному спортзалу — высокий ангар с искусственными рельефами разных уровней сложности. Здесь пахло краской, резиной и потом. И здесь, в центре зала, под светом ярких галогеновых ламп, его уже ждала Прасковья Орлова.

И вид у нее был... боевой.

Вопреки всем уставам и понятиям о спортивной форме, Паша была одета в то, что можно было назвать ее личным «летним камуфляжем». Короткие, обтягивающие шорты темно-серого, почти черного цвета, из высокотехнологичной эластичной ткани. Они заканчивались высоко на бедрах, оставляя открытыми длинные, жилистые ноги, испещренные бледными шрамами от старых ссадин и царапин. На левом бедре, прямо на коже, чернела небольшая, стилизованная татуировка — горный козел, стоящий на крошечном уступе. Поверх шорт — обтягивающий черный топик без рукавов, едва прикрывающий спортивный топ под ним. Ткань обрисовывала каждую мышцу ее торса: плоский живот с прорисовкой пресса, узкую талию, сильные плечи и руки, где играли сухожилия. Волосы были убраны под черную бандану, на руках — тонкие, но прочные перчатки для скалолазания. Она напоминала не спасателя МЧС, а какую-то воительницу из футуристичного боевика — сосредоточенную, смертельно опасную и абсолютно уверенную в каждом своем мускуле.

Она не стояла на месте. Она медленно, с кошачьей грацией, тянулась, поднимая руки над головой, выгибая спину. Каждое движение было плавным и осознанным. Увидев Егора, она не улыбнулась. Ее зеленые глаза оценили его с ног до головы, и в уголках губ заплясали знакомые искорки насмешки.
— А, наш герой проснулся. Я уж думала, придется леденец под дверь подкладывать, чтобы дополз. Выглядишь бодро. Прямо как тот хлор после моей пробки.

Егор, все еще клевавший носом, промычал что-то невнятное. Его собственная форма — стандартные спортивные штаны и футболка — казалась сейчас мешковатой и нелепой.
— Доброе... утро, — выдавил он.
— Утро действительно доброе, — парировала Паша. — Особенно для тех, кто сейчас будет учиться летать. Вернее, падать. А потом — висеть. Надевай обвязку. — Она кивнула на валявшуюся на полу систему строп и карабинов.

Егор стал неуклюже вдевать ноги в лазы обвязки, путая правую и левую. Паша наблюдала, скрестив руки. Ее взгляд был не столько осуждающим, сколько изучающим, как тренер смотрит на особенно непонятливого щенка.
— Интересно. Ты в завале по трубам ползал как червяк, а тут в простую систему влезть не можешь. Парадокс.

Наконец, он был готов. Паша подошла, держа в руках катушку с веревкой. Ее движения были быстрыми и точными. Она щелкнула карабином на его грудной перемычке, проверила защелку.
— Так, слушай сюда, Человек-Пробка. Сегодня азы. Ты не будешь лезть. Ты будешь висеть и дергать. Понял? Я буду тебя страховать. А твоя задача — просто повиснуть на веревке и попытаться хоть как-то на нее воздействовать. Начнем с простого: срыв.

Она подвела его к невысокой, почти вертикальной стенке с крупными зацепами.
— Лезишь сюда. До той желтой зацепины. Потом просто отпускаешь руки. И падаешь. Не бойся, веревка держит. Нужно почувствовать момент срыва и доверие страховке.

Егор глянул наверх. Три метра. Невысоко. В теории. Он начал карабкаться. Зацепы были удобными, ноги стояли уверенно. Он долез до желтой отметины.
— Всё, отпускай! — скомандовала снизу Паша.

Он отпустил. И в этот момент инстинкт взял свое. Вместо того чтобы просто повиснуть, он в панике попытался схватиться за стенку, дернулся, перекосился и, описав нелепую дугу, ударился коленом о выступ. Веревка, которую Паша ловко потравила, все же держала его, но он болтался, как марионетка с перепутанными нитками, потирая ушибленное колено.

Снизу раздался не смех, а короткий, резкий выдох.
— Потрясающе. Ты даже падать не умеешь. Тебя же учили группироваться при срыве? Ноги от стенки, руки свободно, смотри вниз на страхующего!
— Я... испугался, — признался Егор, краснея.
— Испугался три метров? А что будет на двадцати, когда под тобой не маты, а груда железа? Ладно. Спускайся. Давай еще раз.

Второй раз был немногим лучше. Третий — чуть менее позорным. К пятому разу он уже более-менее падал, а не кувыркался. Паша страховывала его молча, с каменным лицом профессионала, но Егор ловил на себе ее взгляд — он был безжалостно-аналитическим.

— Хватит падать. Теперь будем висеть, — объявила она, когда он спустился. — Импровизированный завал. Представь, ты провалился в узкую щель. Руки свободны, ноги не находят опоры. Ты висишь на страховочной системе час, два, три. И тебе нужно не сойти с ума, не перетереть бедро стропами в кровь и... например, достать из кармана фонарь. Поехали.

Она завела его на стенку посложнее и дала команду зависнуть на середине. Егор повис. Первые минуты были терпимы. Потом начали ныть плечи. Потом стропы обвязки начали давить на бедра с неожиданной, точечной жестокостью. Потом затекли руки.
— Паш... Прасковья Леонидовна, — попробовал он. — Уже можно?
— Можно. Если ты достанешь из кармана штанов воображаемый фонарь. Одной рукой. Не теряя равновесия.

Егор попытался. Повиснув на одной руке, он другой потянулся к карману. Его тело развернулось, он закрутился на веревке, как волчок. Карман оказался в самом неудобном месте.
— Вот видишь, — голос Паши звучал снизу, спокойно и методично. — Ты неправильно висишь. Ты напрягаешь все мышцы. Расслабь поясницу. Подтяни колени к груди. Создай точку опоры в самой системе. И доставай.

Глава 6: БАНЯ, БУБЛИКИ И БЕЗУМНЫЙ ЧЕТВЕРГ

Глава 6: БАНЯ, БУБЛИКИ И БЕЗУМНЫЙ ЧЕТВЕРГ

Четверг в Тишинске выдался на удивление солнечным. Даже вечный промышленный смог отступил, пропустив несколько бледных, но искренних лучей. На базе «Высоты 837» царило предвкушение. Потому что четверг был банным днем.

Традиция была священной и нерушимой. После недели тренировок, дежурств и возможных выездов баня была не просто гигиенической процедурой. Это был ритуал очищения, психической разгрузки и самого бесшабашного, беззлобного трёпа, какой только можно себе представить. Здесь стирались звания, здесь растворялась субординация, и оставались только люди, уставшие, пропахшие потом и адреналином, и теперь готовые выпарить из костей всю накопленную усталость.

Банный комплекс располагался в отдельном кирпичном здании на краю территории. Это было неказистое строение, но внутри царил свой, особый уют. Два отделения: мужское и женское (хотя, по слухам, женская баня была больше похожа на салон с аромасвечами, куда мужчинам вход был заказан под страхом смерти от взгляда Паши или Анны). В мужском же отделении царил спартанский минимализм: предбанник с деревянными лавками и столом, и сама парилка, где на полках уже лежали веники, а в углу стоял чан с ледяной водой.

Егор, следуя указаниям Волкова, пришел одним из первых. Он нервничал. Баня в его понимании была чем-то интимным, а здесь предстояло обнажиться перед теми, кто только вчера гонял его по скалодрому. Волков, уже сидевший в предбаннике и поедавший с плитки соленую рыбу, встретил его радостным воплем:
— А, Евгеныч! Пришел, красава! Раздевайся давай, быстрее! Сейчас Сокол подойдет, и пойдем ядро испарять!

Егор стал нерешительно раздеваться. Волков же, абсолютно естественно, сидел в чем мать родила, демонстрируя мощное, волосатое торсище, покрытое татуировками (якорь, дельфин, и непонятная надпись на латыни), шрамами и синяками. Он напоминал медведя, вышедшего из спячки и сразу нашедшего бочку меда.

— Что, стесняешься? — хмыкнул Волков, заметив нерешительность Егора. — Брось, тут все свои. И у всех одно достоинство, только у кого-то оно в характере, а у кого-то… ну, ты понял. Главное — не мерзни, а то сожмутся твои спасательные ресурсы до размера горошины, и Анне потом нечего будет осматривать!

Егор, покраснев, до конца разделся и быстро завернулся в простыню. В этот момент дверь распахнулась, и вошел Иван Соколов. Он был в тренировочных штанах и майке, неся в руках небольшой деревянный ящик.
— Все в сборе? — спросил он, и в его голосе не было командирской жесткости, а была какая-то непривычная, бытовая нормальность.
— Почти, командир, — отозвался Волков. — Ждем только нашу техническую элиту. Сонька, наверное, последние винтики в своем планшете проверяет, прежде чем раздеться.

Как по заказу, появилась Соня Коваль. Она была в обычной одежде и несла водонепроницаемый чехол, в котором, как все знали, был ее планшет. Она кивнула, молча поставила чехол на высокую полку, подальше от пара, и начала раздеваться с такой же методичной точностью, с какой разбирала двигатель. Ее тело оказалось неожиданно хрупким на фоне мужских фигур, но прошитым такими же шрамами — длинный, тонкий след от осколка на ребре, ожог на предплечье.
— Коваль, ты опять технику принесла, — без упрека заметил Соколов. — Отдыхай мозгом тоже.
— Я отдыхаю, когда все системы функционируют оптимально, — парировала Соня, заворачиваясь в простыню. — А пока — я загружаю лекцию по новой тактике тушения лесных пожаров. На фоне жара и пара информация усваивается на 17% эффективнее.
— Ну, ты даешь, — покачал головой Волков. — Ты у нас как тот паровоз, который и в бане под парами.

Дверь снова скрипнула, и в предбанник, словно вихрь, влетела Паша. Она была в большом банном халате, но из-под него выбивались ее короткие, все еще влажные после утреннего душа волосы. На лице — оживление.
— Наконец-то! Я уже там одна как вареник в котле сидела! Анна говорит, что женская парилка на два градуса холоднее, и это неоптимально для раскрытия пор. Так что, мужики, вы не против, если мы к вам? У нас там полный заговор с аромамаслами, а хочется нормального пара!

— Да ради Бога, — махнул рукой Волков. — Только ваши эти масла… от них потом пахнешь, как бордель для троллей.
— Умри, Волков, — беззлобно бросила Паша и скрылась, чтобы привести Анну.

Через минуту они вошли вдвоем. Анна Зарецкая в простом хлопковом халате, с лицом, лишенным обычной строгости, выглядела почти беззащитной и очень молодой. Она несла небольшую сумку-холодильник.
— Принесла закуску и травяной настой для регидратации после пара, — объявила она. — И, Дима, только попробуй сказать, что это «бабьи штучки» — в следующий раз буду ставить тебе капельницу с самым горьким витамином B.

— Да я молчу, я молчу! — засмеялся Волков, поднимая руки в знак капитуляции. — Только давай уже париться, а то я тут уже как перезрелый помидор.

Они вошли в парилку. Густой, обжигающий жар обволок их, как одеяло. Воздух пах дубовыми вениками и хвойным экстрактом, который все-таки просочился из женского отделения. Соклов методично поддал на каменку, плеснув ковшиком воды. Шипение пара заполнило пространство.

— Так-с, — сказал Волков, усаживаясь на верхнюю полку и вздыхая с блаженством. — Вот она, мать наша, баня-целительница. Выгоняет из костей всю хворь и глупость. Особенно глупость. Правда, Евгеныч?

Егор, сидевший внизу и уже покрывавшийся испариной, кивнул.
— Надеюсь, — прохрипел он.
— Надеяться надо, а париться — обязательно! — Волков схватил веник и легонько хлестнул им Егора по спине. — Поворачивайся! Сейчас я из тебя всю эту вчерашнюю пыль со скалодрома выбью! Будешь чистенький, как младенец!

Началось. Веник Волкова обрушился на Егора не столько с силой, сколько с размашистой энергией. Это не было больно — это было оглушительно и весело.
— Ой, смотрите-ка, — комментировал Волков свои действия. — А тут у нашего героя целая карта мира на спине! Вот это синяк — от балки на «Прогрессе». А эта царапина — от любовных объятий скалодрома. А это что? Да это же след от шланга, когда ты его неправильно положил! Веником не выбить, тут, наверное, отскребать надо!

Глава 7: УЧЕНИЯ, ИЛИ БИТВА С КЛОУНАМИ И МЕДВЕДЯМИ

Глава 7: УЧЕНИЯ, ИЛИ БИТВА С КЛОУНАМИ И МЕДВЕДЯМИ

Заброшенная ткацкая фабрика «Красный Октябрь» на окраине Тишинска была идеальным полигоном для учений. Четыре этажа полуразрушенного кирпичного здания, лабиринты цехов, обвалившиеся перекрытия, ржавые станки и призрачное эхо прошлого. А еще здесь водились крысы размером с небольшую собаку, что добавляло экзотики.

Ранним утром на пустыре перед фабрикой выстроилась техника двух отрядов. С одной стороны — суровые, вылизанные «Урал», «Камаз» и «Соболь» «Высоты 837». С другой — такие же, но почему-то кажущиеся более брутальными и слегка разукрашенными граффити машины отряда «Буран». На их дверях красовался стилизованный северный ветер, срывающий крыши с домов.

Иван Соколов и Борис «Борисыч» Комаров стояли друг напротив друга, изучая друг друга взглядами двух старых волков. Соколов — непроницаемый, собранный. Борисыч — с хитрой усмешкой в глазах, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Он был в своем фирменном, слегка мятом комбинезоне, на котором, кажется, было даже больше нашивок и значков, чем полагалось по уставу.

— Ну что, Сокол, — начал Борисыч, его хриплый голос разносился по пустырю. — Привез своих орлов? А то я смотрю, у тебя там один, с виду, еще молоко на губах не обсохло. — Он ткнул пальцем в сторону Егора, который старался выглядеть незаметным за спиной Волкова.

— Мои люди готовы, Борис, — сухо ответил Соколов. — Давай без лишних слов. Сценарий?
— Сценарий простой, как три копейки, — расцвел Борисыч. — На третьем этаже главного цеха — «пострадавшие». Манекены, естественно. Но не простые! Мы их там хорошо спрятали. Ваша задача — найти, обезвредить угрозы (у нас там «утечка условного аммиака» и «неустойчивые конструкции»), эвакуировать и оказать помощь. Наша задача — вас всячески… гм… усложнять. Создавать реалистичные помехи. Победит тот, кто быстрее и с меньшими «потерями» выполнит задачу. Вопросы?

— Какие именно помехи? — спросила Паша, ее глаза сузились.
— О, самые что ни на есть учебные! — Борисыч широко улыбнулся, показывая не совсем белые зубы. — Шумовые, световые, ну, может, небольшие физические. Ничего такого. В рамках устава. Ну почти.

Все из «Высоты» переглянулись. «Почти» у Борисыча могло означать что угодно — от петард до нападения муляжом медведя.

— Принято, — кивнул Соколов. — Готовимся к старту. Через пятнадцать минут.

Они отошли к своим машинам. Волков сразу начал ржать.
— Ну всё, приехали. Борисыч в ударе. «Почти в рамках устава» — это он, помнится, на прошлых учениях нам в вентиляцию перцовый баллончик учебный запустил! Пол-отряда потом с красными глазами и соплями по завалу ползало!

— У него есть доступ к химзащите, он не преминет этим воспользоваться, — мрачно констатировала Соня, проверяя датчики на своем планшете. — Вероятность применения слезоточивых или дымовых средств — 87%. Рекомендую сразу надеть противогазы.

— А еще он обожает всякие звуковые эффекты, — добавила Паша, поправляя каску. — Как-то он запись плача ребенка включил в самом неподходящем месте. Ребята из «Вихря» тогда чуть с ума не сошли, полезли в абсолютно непроходимую дыру.

— Главное — не поддаваться на провокации и работать по плану, — сказал Соколов. — Поляков, ты будешь с Волковым. Задача — следовать указаниям, быть на подхвате и… смотреть в оба. Если увидишь что-то подозрительное, похожее на «помеху» — немедленно докладывай.

— Так точно, — ответил Егор, чувствуя, как в животе завязываются узлы. Не от страха, а от азарта.

Через пятнадцать минут прозвучал сигнал к старту. Команды бросились к входам в здание. «Высота» шла через главный вход, «Буран», по сценарию, уже был внутри, создавая «помехи».

Первое же помеха ждала их в вестибюле. Казалось бы, пустое пространство. Но как только Паша и Волков вошли первыми, из-за груды кирпичей с диким визгом выкатился… надувной клоун на колесиках, с ярко-рыжими волосами и дурацкой улыбкой. Из его рта била струя воды.

— Что за… — начала Паша, но не успела закончить. Клоун, управляемый, видимо, дистанционно, понесся прямо на них, поливая из своего рта-фонтанчика.

Волков, не растерявшись, пнул его сапогом. Клоун отлетел в сторону, зашипел и сдулся.
— Классика Борисыча, — вздохнул Дима. — Напугать и облить. Привет из девяностых.

Они двинулись дальше, к лестнице. И тут из динамиков, спрятанных в стенах, раздался оглушительный, душераздирающий рев медведя, перемешанный со звуками ломающегося дерева.
— Справа! — автоматически среагировал Егор, оборачиваясь на звук.
— Не ведись, балбес! — крикнула Паша. — Это запись! Иди вперед!

На втором этаже их ждала более изощренная ловушка. В узком коридоре висела «паутина» из тонких, почти невидимых леск. Соня, шедшая с газоанализатором, вовремя ее заметила.
— Стой! Проволочные растяжки. Не смертельные, но если зацепишь — сработает сигнализация. Борисыч отметит нам штрафные баллы за «нарушение техники безопасности».

Они аккуратно обошли. Но дальше, в цеху, было темно. Фонари выхватывали только клочья пространства. И тут из-за станка вынырнула фигура в полной химзащите и с огромным, игрушечным, но очень реалистичным шприцем в руке.
— АААА! Я аммиак! Сейчас заражу! — проревел «зараженный» и бросился на них, размахивая шприцем.

Это был один из ребят из «Бурана», здоровенный детина. Волков шагнул вперед, принял его на себя, и они оба с грохотом повалились на пол, возясь и смеясь.
— Вася, ты дурак! Отстань! — хохотал Волков, отбиваясь.
— Не отстану! Вы же должны меня обезвредить и эвакуировать! По сценарию! — вопил «Вася», пытаясь ткнуть Волкову шприцем в шею.

Пока они возились, Соколов и Паша уже продвигались дальше, к лестнице на третий этаж. Егор и Соня помогли Волкову «обезвредить» Васю, надев на него наручники из изоленты и уложив на носилки. Вася притворно стонал и требовал противоядия в виде шоколадки из НЗ.

На третьем этаже «реалистичность» достигла апогея. Часть перекрытия была искусственно завалена мешками с песком и макетами балок. Нужно было пробираться через узкий лаз. И тут, разумеется, «сработала» условная утечка аммиака. Не настоящего, конечно. Но Борисыч использовал какой-то резко пахнущий, безопасный реагент, который щипал глаза и нос даже через фильтры.
— Противогазы! — скомандовал Соколов.

Глава 8: СУББОТНИЙ МАРАФОН

Глава 8: СУББОТНИЙ МАРАФОН

Суббота в Тишинске начиналась с того, что дежурный синоптик в местной метеостанции, судя по всему, окончательно свихнулся. Он обещал «переменную облачность и небольшой ветер». Реальность же представляла собой нечто среднее между цирком и апокалипсисом. С утра лил такой дождь, что казалось, небо пролилось сквозь гигантское сито. К полудню дождь сменился колючим, мокрым снегом с градом. А после обеда выглянуло жалкое, бледное солнце, которое моментально превратило улицы в каток из растаявшей снежной каши и грязи. Иными словами — идеальный день для того, чтобы вся техногенная и человеческая хрупкость Тишинска дала трещину.

Для отряда «Высота 837» это означало одно: дневной марафон. Не одна большая катастрофа, а десяток маленьких, назойливых, как комары, вызовов. Те самые, о которых не пишут в газетах, но которые составляют львиную долю их работы.

Первый звонок раздался еще за завтраком. Дежурный голос был полон той особой, уставшей иронии, которую приобретают все, кто долго работает на пульте.
— «Высота», прием. Вызов №1. Ул. Заводская, 15. Заявка от бабушки Лиды. Кот на дереве. Сидит третий час, мяукает, слезть боится. Просит помощи.

В столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом Волкова, доедавшего бублик.
— Кот, — с невозмутимым видом произнес Иван Соколов, отпивая чай. — Орлова, Поляков. Ваша задача. Быстро и без последствий. Остальные — на месте, ждем следующего.

Паша вздохнула, но встала. Ее лицо выражало профессиональную скуку.
— Поехали, Меренга. Отработаем твои навыки обращения с живой, пушистой и глупой угрозой.

Егор, не до конца проснувшийся, поплелся за ней. «Камаз» Волкова (самая маневренная машина для таких выездов) уже ревел во дворе. Через десять минут они были на Заводской. У кривого тополя у забора действительно сидел пушистый, промокший до нитки рыжик и жалобно орал. Рядом стояла пожилая женщина в платочке, махавшая ему платком.
— Барсик! Барсик, слезай, дурачок!

Паша, уже в полной экипировке, оценила обстановку.
— Высота — метров семь. Дерево гниловатое. Кот — стандартный, паникер. План А: лестница-палка. План Б: я лезу. Поляков, тащи лестницу.

Они установили трехколенную лестницу. Егор полез. Лестница шаталась, мокрый кот, увидев его, полез еще выше.
— Эй, Барсик, иди сюда, — уговаривал Егор, протягивая руку в толстой перчатке. Кот ответил шипением.
— Давай уже, — сказала снизу Паша. — Он же не тигр. Хватай за шкирку и в мешок.

Егор, собравшись с духом, сделал рывок, ухватил кота. Тот впился когтями в его рукав, но был помещен в специальный спасательный мешок для животных. Бабушка Лида плакала от счастья и пыталась сунуть им в благодарность банку соленых огурцов, от которой они вежливо отказались.

Только они уселись в кабину, как рация хрипло ожила:
— Орлова, не возвращайтесь. Следующий вызов. Пр. Строителей, 22. Подвал затопило. Там бомжи, возможно, есть люди. Едете туда. Волков выезжает к вам на подмогу.

Подвал на проспекте Строителей был классикой жанра. Прорвало старую теплотрассу. Горячая, грязная вода била фонтаном, заполнив уже полподвала. В полумраке, на остатках сухой территории, копошились несколько темных фигур.
— Эй, ребята! — крикнула Паша, спускаясь по скользким ступеням. — Все живы? Кто здесь?
— Живы, живы! — отозвался хриплый голос. — Только Васька наш, он ногами плохо, на верхотуре застрял!

«Верхотура» оказалась старой, ржавой трубной развязкой под самым потолком. Там, на узкой площадке, сидел посиневший от холода мужчина и держался за трубу.
— Дима, — Паша говорила уже в рацию Волкову, который как раз подъезжал. — Нужна лестница и, возможно, теплое одеяло. Человек в шоковом состоянии.

Работа закипела. Волков спустился с лестницей и сухим пайком. Паша и Егор, стоя по колено в горячей воде, держали лестницу, пока Волков поднимался и, ласково бурча что-то вроде «Ну, браток, давай, двигай свое царство», снимал пострадавшего. Бомжи, увидев сухой паек, сразу оживились и начали помогать — кто-то подал одеяло, кто-то оттащил хлам от потока воды. Через двадцать минут Васька был уже в машине «Скорой помощи», которую вызвала Анна, а аварийная бригада «Теплосетей» уже перекрывала вентиль.

— Молодцы, — сказал Волков, вытирая пот со лба. — Теперь следующий. Рация, давай.
— Вызов №3. Ул. Молодежная, 5, кв. 12. Ребенок засунул голову между прутьев кровати. Мать в истерике.

Все переглянулись.
— Это к Анне, — сказала Паша. — Она с детьми лучше справляется.
— Анна на вызове №2а, — сухо ответил голос дежурного. — Помогала Ваське. К вам едет Соколов с инструментом.

На Молодежной их ждала сцена, достойная комедийного скетча. В детской комнате, рядом с кроватью-чердаком, рыдала молодая женщина. А между толстыми деревянными прутьями спинки кровати была зажата голова кареглазого мальчика лет четырех. Мальчик не плакал. Он с интересом смотрел на них, как на пришельцев.
— Я просто играл в космонавта! — объявил он.
— Иван Родионович, ваши варианты? — спросила Паша, осматривая конструкцию.
Соколов, уже стоявший на пороге с сумкой инструментов, оценил.
— Дерево твердое. Пилить — долго, стружка может попасть в лицо. Лучше — раздвинуть. Нужны два рычага. Поляков, Волков, берете ломики. Аккуратно, синхронно. Орлова, ты страхуешь голову ребенка, чтобы не дернулся.

Работа была тонкой. Нужно было вставить ломики между прутьями и, не прилагая чрезмерных усилий, чтобы не сломать кровать и не напугать ребенка, раздвинуть их. Егор и Волков, стоя по разные стороны, начали давить.
— Раз-два, взяли! — скомандовал Соколов.

Дерево заскрипело. Мальчик ахнул, но не от страха, а от восторга.
— Ой, как тигр в клетке!
Прутья медленно расходились. Как только щель стала достаточной, Паша мягко вынула голову мальчика. Мать бросилась обнимать сына, заливаясь слезами облегчения.
— Спасибо! Спасибо!
— Пожалуйста, — сказал Соколов, уже собирая инструмент. — И совет: либо обмотать прутья чем-то мягким, либо следить за играми в космонавтов.

Глава 9: ТРЕЩИНА

Глава 9: ТРЕЩИНА

Тишина на базе «Высоты 837» была обманчивой. Она была не отдыхом, а затишьем перед бурей, которая копилась в атмосфере уже несколько дней. После субботнего марафона воскресенье прошло в томительном ожидании. Понедельник встретил их низким, свинцовым небом и ледяным ветром, выворотившим наизнанку душу города.

Иван Соколов чувствовал это напряжение в воздухе, в тишине рации, в слишком уж сосредоточенных лицах своих людей за завтраком. Опыт подсказывал: когда природа и техника замирают в такой неестественной тишине, они готовят сюрприз. И сюрприз этот редко бывает приятным.

Он не ошибся.

Тревога прозвучала в 10:47 утра. Не вой сирены, а резкий, пронзительный гудок, от которого у Егора выплеснулся чай на стол. Голос диспетчера был сдавленным, лишенным всякой иронии:
— «Высота 837», «Буран», все свободные силы! Промзона, завод «Синтезполимер». Взрыв в цехе первичной переработки. Массивное обрушение. Предполагается большое количество пострадавших. Пожар. Возможен выброс химикатов. Это не учебная тревога. Повторяю, это не учебная тревоза.

Слово «Синтезполимер» повисло в столовой ледяной глыбой. Это был не «Прогресс». Это был гигант, один из флагманов химической промышленности региона. Старое, морально устаревшее предприятие, которое держалось на честном слове и патчах. И цех первичной переработки — это сердце, где работали с сырьем под высоким давлением и температурой.

Никто не произнес ни слова. Ложки и вилки опустились на столы. Секунда — и все уже мчались к складу снаряжения. На этот раз не было шуток, не было подколов. Была лишь холодная, до тошноты знакомая процедура: проверка, одевание, молчаливая посадка в машины.

По дороге Соколов, сидевший в кабине «Урала», слушал обрывочные данные, которые успела собрать Соня. Ее голос из динамика звучал как голос искусственного интеллекта — без эмоций, только факты.
— Цех №1. Построен в 1968 году. Каркас стальной, обшивка — асбестоцементные плиты. Внутри — реакторы Р-4, трубопроводы стирола, бутадиена, катализаторы. Взрыв произошел в зоне компрессоров. Причина неизвестна. Данные о количестве персонала на момент ЧП противоречивы: от 15 до 40 человек. Пожарные караулы завода ведут тушение, но доступ в эпицентр ограничен из-за обрушений и высокой температуры.

— Принял, — ответил Соколов. — Волков, Паша — готовьтесь к работе в зоне сильного задымления и возможных химзагрязнений. Коваль, ты отвечаешь за воздух и связь. Зарецкая, готовься к массовому приему, возможно, с химическими ожогами. Поляков… — он сделал едва заметную паузу. — Ты со мной. На подхвате.

— Так точно, — отозвался Егор, сидя в кузове. Его руки потели внутри перчаток. «Синтезполимер». Это звучало как приговор.

Когда они выехали на территорию завода, картина открылась апокалиптическая. Огромный, протяженный цех напоминал раненого зверя. Центральная его часть была разворочена. Крыша провалилась внутрь, из чрева здания вырывались черно-багровые языки пламени, смешанные с едким, желтоватым дымом. Звук был оглушительным: рев огня, шипение пара из порванных труб, крики пожарных, лязг техники. Воздух пропитался сладковато-горьким запахом горящих полимеров — тошнотворным и липким.

К ним уже бежал почерневший от копоти главный инженер завода.
— Спасибо, что приехали! Там… там люди в западном крыле! Часть обвалилась, но есть целые участки! Они в ловушке! Пожарные не могут пробиться — температура и дым!

Соколов быстрым взглядом оценил обстановку. Западное крыло цеха было частично отрезано обрушением, но казалось относительно целым. Однако к нему вел единственный путь — через узкий технологический проход, частично заваленный и объятый пламенем с одной стороны.
— Орлова, Волков, — скомандовал он. — Оцените возможность прохода. Коваль, что по воздуху?
— Угарный газ зашкаливает. Стирол, бутадиен — в пределах нормы пока, но ветер меняется. Опасность взрыва вторичных емкостей — высокая.

Паша и Волков, надев аппараты на сжатом воздухе, двинулись на разведку. Вернулись через пять минут, лица были серьезными.
— Пройти можно, — доложила Паша. — Но тоннель. Метров двадцать. С одной стороны — огонь, с другой — горячая стена. Температура внутри — под семьдесят. Но на том конце есть дверь в целое крыло. Видели в окно — там люди, подают сигналы.
— Сколько?
— Видели троих. Может, больше.

Соколов кивнул.
— Работаем. Волков, ты первый, ведешь группу. Орлова — замыкающий. Поляков — посередине, несем дополнительный баллон и аптечку. Цель — прорваться, оценить состояние, начать эвакуацию. Работаем быстро. У нас мало времени до возможного распространения пожара или нового обрушения.

Готовились молча, быстро. Егор чувствовал, как сердце колотится о ребра. Семьдесят градусов в тоннеле. Это ад. Но люди там.

Они вошли в узкий проход. Жар обрушился на них, как физический удар, даже сквозь термостойкие костюмы. Воздух в масках был прохладным, но металлические части снаряжения начинали раскаляться. Свет фонарей пробивался сквозь клубящийся дым, выхватывая почерневшие стены, обрывки труб. Справа, за поврежденной перегородкой, плясало пламя, окрашивая все в зловещие оранжевые тона.

Волков шел уверенно, его мощная фигура расчищала путь. Паша сзади непрерывно докладывала о состоянии конструкции. Егор, зажатый между ними, тащил тяжелый баллон и смотрел под ноги, стараясь не споткнуться. В ушах звенело от собственного дыхания в маске и оглушительного гула пожара.

Через пятнадцать метров тоннель сделал поворот. И тут Егор споткнулся. Не о камень. Его нога попала в едва заметную петлю из оборванного стального троса, валявшегося на полу. Он не видел его в дыму. Он упал вперед, не удержав равновесия под тяжестью баллона. Падение было несильным, но баллон, который он нес на ремне через плечо, ударился о выступ трубы. Раздался резкий, шипящий звук. Клапан подачи воздуха дал течь.

— Что случилось? — раздался в шлемофоне голос Волкова.
— У меня… баллон, — забормотал Егор, пытаясь встать и перекрыть утечку пальцем. Но давление было слишком сильным. Струя холодного воздуха била в сторону, конденсируясь в облачко пара в раскаленном тоннеле.
— Черт, — прошеверил Волков. — Орлова, у тебя есть ключ?
— Есть, но нужно остановиться! — Паша уже пробивалась к нему.

Глава 10: КУЗНИЦА

Глава 10: КУЗНИЦА

Пять утра. База «Высоты 837» еще спала, погруженная в свинцовый, неестественный сон после вчерашнего кошмара. Только дежурный у ворот, куря на холодном ветру, видел, как из двери казармы вышла угловатая тень и побрела в сторону скалодрома. Егор Поляков.

Он не спал. Он провел ночь, уставившись в потолок, и в голове у него крутилась одна и та же пленка: трос, шипящий баллон, крик, пустые глаза. Имя: Виктор Лебедев. Он слышал его в каждом скрипе кровати, в каждом шорохе за стеной. Он чувствовал его, как холодную гирю, прикованную к сердцу.

Скалодром был погружен в полумрак. Только аварийные лампы отбрасывали длинные, искаженные тени. И в центре, под самой стеной, его уже ждала Прасковья Орлова.

Она была в своей «боевой» форме: те же черные, обтягивающие шорты и черный топик, обнажающие мускулистые, покрытые старыми шрамами руки и ноги. Но сегодня в ее позе не было ни расслабленности, ни насмешки. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на него. Ее лицо в холодном свете было похоже на маску из белого мрамора. Зеленые глаза горели не весельем, а ледяным, безжалостным пламенем.

— Ну что, герой, пришел? — ее голос прозвучал резко, нарушив звенящую тишину. — Думал, отсидишься? Что тебя после вчерашнего в шелках будут носить и утешать? Ошибочка.

Егор молчал. Он не знал, что сказать.
— Я прочла отчет Соколова, — продолжала Паша, делая шаг навстречу. Ее движения были плавными, как у хищницы. — Трос. Баллон. Ремень. Носилки. Четыре косяка. Четыре! На обычной, несложной эвакуации по заранее разведанному маршруту. Из-за этого пацан сдох. Его звали Витя. Ему было девятнадцать. Он хотел стать химиком-технологом. А теперь он — удобрение для заводского газона. Поздравляю.

Каждое слово било, как молот. Егор сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Я знаю, — выдавил он.
— Ты НИЧЕГО не знаешь! — взорвалась она, и ее голос, обычно сдержанный, загремел под сводами. — Ты знаешь, как пахнет человек, когда у него горят легкие от химозной пены? Ты знаешь, каково это — держать за руку того, кто умирает, и смотреть, как уходит жизнь? Нет. Ты знаешь только, как тупо споткнуться и всех подвести. Так что не смей говорить, что ты знаешь.

Она подошла вплотную. От нее пахло спортивной мазью и холодным металлом.
— Но Соколов почему-то решил дать тебе шанс. Значит, и я буду. С сегодняшнего дня твоя личная жизнь закончилась. Ты — мой проект. Мой личный кошмар. Я буду ломать тебя и собирать заново. Каждый день. Каждую минуту. Пока из этого сопливого комка неудачливости не получится хотя бы подобие спасателя, который не угробит следующего Виктора. Понял?

— Понял, — хрипло ответил Егор.
— Не понял! — крикнула она ему в лицо. — Но поймешь. Надевай обвязку. Сегодня мы будем учиться не падать. Научиться не падать после того, как уже упал, — это высший пилотаж.

Тренировка была не адом. Ад — это когда есть надежда на облегчение. Здесь не было ничего, кроме холодной, методичной, унизительной работы на износ. Паша заставила его висеть на самой простой трассе до посинения. Не лезть. Висеть. Час. Потом полтора.
— Что, руки отваливаются? — спрашивала она, сидя внизу и сматывая веревку. — У Вити отвалилась жизнь. Держись.

Он держался. Пот лился с него ручьями, мышцы горели огнем, стропы впивались в бедра. Он смотрел в стену перед собой и видел на ней не зацепы, а лицо Вити.
— Теперь спуск. Одной рукой. Другую — за спину. Представь, что вторая рука перебита осколком.
Он пытался. Срывался. Паша не страховала с мягкостью, как раньше. Она давала ему прочувствовать каждый срыв до конца, прежде чем в последний момент подхватывала веревку.
— Концентрация! Где твоя голова? В помойке вместе с совестью?

Потом — узлы. Снова и снова. С завязанными глазами. Под крики и издевки.
— Быстрее, Поляков! У тебя человек истекает кровью, а ты тут с веревочками играешь, как девочка в косички!
— Идеальный булинь за 15 секунд! Ты тратишь 25! За 10 секунд можно было наложить жгут и остановить кровь! Ты хочешь быть убийцей по таймеру?

Он молчал и завязывал. Снова и снова. Пальцы кровоточили, сдирая кожу о жесткий репшнур. Он не останавливался.

В семь утра на скалодром заглянул Дмитрий Волков. Он нес два пакета с бутербродами. Его лицо было серьезным, усталым, но в глазах читалось не отчуждение, а тяжелое понимание. Он видел, как Егор, трясясь от усталости, пытается одной рукой закрепить карабин.
— Завтрак, — сказал Волков, положив пакет на лавку. — Паш, не убей совсем, он еще пригодится.
— Он никому не пригодится, пока не научится не убивать, — холодно парировала Паша. — Бери бутерброд, Поляков. Есть будешь тоже одной рукой. Представь, что вторая придавлена плитой.

Егор, спустившись, взял бутербод дрожащей рукой и попытался есть. Это было нелепо и тяжело. Волков смотрел на это, и на его лице мелькнуло что-то вроде жалости, но он тут же спрятал его под маской суровости.
— Слушай, Евгеныч, — сказал он, не глядя на него. — У меня в гараже после вчерашнего инструмент не разобран и не почищен. После того как Паша с тобой закончит, марш ко мне. Будешь чистить. Каждый зубик, каждый подшипник. Чистота — не просто для красоты. Засохшая грязь на домкрате могла заклинить его вчера в самый нужный момент. Еще одна твоя гипотетическая ошибка. Так что чисти. Думая о том, что чистишь.

— Так точно, — кивнул Егор, прожевывая хлеб.

После скалодрома, действительно, началась каторга в гараже. Волков не шутил. Он поставил Егора перед столом с разобранным гидравлическим инструментом и дал щетки, растворители, смазку.
— Этот разъем, — тыкал Волков пальцем, — вчера на выезде дал небольшую течь. Из-за вибрации. Если бы его вовремя заметили и подтянули — давление бы не упало в критический момент. Но не заметили. Потому что кто-то, кто должен был проверять инструмент перед выездом, проверил его спустя рукава. Этот кто-то — не ты. Но теперь это будешь ты. Чисти. И представляй, что от чистоты этой прокладки зависит, сможет ли следующий Витя выжить.

Глава 10А: КАМЕНЬ И ПЛОТЬ

Глава 10А: КАМЕНЬ И ПЛОТЬ

Тишина после отбоя на базе «Высоты 837» была особенной. Не мирной, а насыщенной — невысказанными мыслями, неотпущенным напряжением, гулом усталости в костях. Прасковья Орлова лежала на своей койке в комнате, которую она делила с Анной, и не спала. В потолке над ней мерцала трещина, знакомая до каждой щербинки. Сегодня её день, точнее, ночь, была отравлена не общим горем по Виктору Лебедеву, а чем-то более личным, более едким.

Сегодня она снова была «кузнецом». Ломала и собирала Полякова. И каждый её жестокий окрик, каждая унизительная шутка, каждое ледяное замечание отзывались внутри её собственной, старой, затянутой рубцом раной. Она видела в его глазах тот же животный ужас, ту же немую мольбу о пощаде, которую когда-то видела в зеркале. И это бесило. Бесило до белого каления. Потому что пощады не было. Ни ему. Ни ей тогда.

Она встала, не зажигая света, подошла к тумбочке. В верхнем ящике, под стопкой белья, лежала маленькая жестяная коробка из-под леденцов «Барбарис». Она открыла её. Внутри не было фотографий. Там лежали три вещи: старый, почерневший от времени и пота карабин D, сломанная заколка-невидимка с потускневшим стеклянным цветком и сложенный в несколько раз листок из школьной тетради в клетку.

Она взяла в руки карабин. Холодный, тяжелый. Его защелка до сих пор щелкала с тем самым, удовлетворяющим слух, четким звуком. Это был не её первый карабин. Это был её карабин. Тот самый. Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, и сжала железку в ладони, пока его грани не впились в кожу.

Воспоминания нахлынули не потоком, а обвалом, грубым и неотфильтрованным.

1999 год. Город Тишинск. Ей 12 лет. Она не Паша. Она — Пашка. Дочь Леонида Орлова, одного из лучших промышленных альпинистов в городе, который мыл окна и чинил фасады на недосягаемой высоте. Её мир состоял из запаха отцовских перчаток, пропитанных маслом и потом, и головокружительных историй, которые он рассказывал за ужином. Он называл её «мой маленький грифон» и таскал с собой на объекты, когда было безопасно. Она с восторгом смотрела, как он, пристегнутый одной веревкой, танцует на вертикальной стене стекла и бетона, легкий, как пушинка, и несокрушимый, как гора.

Он учил её узлам на веревке от стиральной машины. «Вот, Паш, смотри — булинь. Узел, который может жизнь спасти. Его одной рукой завязать можно. Попробуй». Её детские пальцы путались, а он смеялся своим низким, грудным смехом. «Ничего, вырастешь — будешь лучше меня».

2005 год. Ей 18. Она выросла. Высокая, угловатая, с цепкими, сильными руками и бешеным упрямством. Она не хотела в институт. Она хотела на высоту. Как отец. Тот лишь хмурился: «Женское это дело, дочка. Опасно. Грязно». Но в его глазах читалась гордость. Он начал учить её по-настоящему: страховке, работе с катушкой, чтению стены. Она глохла от восторга, когда у неё получалось. Она обожала эти моменты, когда мир сужался до точки опоры под ногой и веревки в руках, а в голове стояла оглушительная, чистая тишина.

А потом был тот день. Не на работе. На пикнике. Семья, друзья, шашлыки у лесного озера за городом. Смех, музыка. Её младшая сестренка, восьмилетняя Маринка, резвясь, залезла на старую, полузасохшую сосну на самом берегу. Ветка хрустнула. Девочка повисла на руках, зацепившись за сук выше, и завизжала от страха. Все засуетились. Леонид, уже выпивший пару рюмок, махнул рукой: «Щас, детка, папа снимет».

Он не взял снаряжение. Оно было в багажнике. «Да тут три метра, я и так». Он полез. Он был сильным, ловким. Он почти добрался. И тут под его весом не выдержала не та ветка, на которой висела Маринка, а та, на которую он перенес вес. Сухая, подгнившая изнутри. Она обломилась с тихим, чудовищным хрустом.

Паска — нет, ещё Прасковья — стояла внизу и видела, как её отец, её гора, её герой, падает. Не в воду. На берег, усыпанный острыми камнями и корягами. Он упал не плашмя. Он ударился спиной о толстый, скрюченный сук, торчащий из земли.

Тишина после падения была оглушительнее любого крика. Потом завыла мать. Заплакала Маринка, всё ещё висящая на дереве. А Прасковья стояла и смотрела на отца. Он лежал, неестественно выгнувшись, и смотрел в небо. Его губы шевелились. Она подбежала, упала на колени.
— Пап…
— Веревка… — прошептал он, и из уголка его рта выступила алая ниточка. — В кармане… короткая… привяжи… Маринку…

В кармане его куртки действительно был короткий отводной репшнур. Её пальцы, знавшие узлы вслепую, вдруг стали ватными. Она завязала. Не булинь. Какую-то ерунду. Схватила другой конец, обмотала вокруг ствола, сама полезла, не помня себя, сдернула перепуганную сестру и спустила её вниз, к матери.

Потом — «скорая», крики, сирены. Леонид Орлов умер по дороге в больницу. Разрыв селезенки, повреждение позвоночника, внутреннее кровотечение. Врач сказал: «Если бы его не двигали, если бы правильно иммобилизовали… шанс был».

«Если бы правильно иммобилизовали». Эти слова выжглись в её мозгу. Она не правильно завязала узел. Она его дернула, когда снимала сестру. Она его двигала. Она убила его. Своими руками. Своей паникой. Своей глупой, детской уверенностью, что она уже всё умеет.

После похорон мир рассыпался. Мать погрузилась в тяжёлую депрессию, сестру забрала бабушка. Прасковья осталась одна в опустевшей квартире, пахнущей табаком отца и горем. Она бросила мысли об институте. Ей было противно смотреть на веревки, на карабины. Она устроилась грузчиком на склад. Работала на износ, пытаясь заглушить боль физической болью. Но ночами ей снился тот хруст. И шёпот: «Веревка… в кармане…»

Переломный момент наступил через полгода. Она шла с работы, и на соседней улице случилось обрушение строительных лесов. Придавило двух рабочих. Среди суеты, криков и мигалок она увидела, как спасатели МЧС работают на высоте. Ловко, четко, без суеты. Один из них, молодой парень, висел на стропе и что-то фиксировал. И на его лице не было страха. Была сосредоточенность. Та самая, которую она обожала в отце.