Взаперти с врагом. Любовь на выживание

Глава 1. Элин

Тревога включилась и отрубилась третий раз за ночь. Панель связи мигала красным, и каждая следующая пауза между вспышками тянулась чуть дольше предыдущей. Мы летели рядом с маршрутами, где часто видели мятежников, и отсутствие сигнала здесь всегда означало, что нужно держаться настороже. От напряжения у меня сводило плечи. Я перевела взгляд на дронку. Развлекать ее было проще, чем сидеть и ждать следующего сигнала, поэтому я решила хотя бы занять руки.

Дронка снова упрямилась.

Я только потянулась к ней — больше для того, чтобы подтянуть поближе и отвлечься самой, — а она выгнула корпус, вывернулась из моего захвата и, шлепнувшись лапами о металлический пол, ускакала под койку. Я не видела логики в ее поведении — только старый алгоритм «избегать удержания», который, похоже, никто не перенастраивал с момента сборки. Я наклонилась и заглянула под кровать.

Дронка прижалась к ребрам каркаса, уставившись на меня двумя глазами: левым — обычным, кошачим — и правым — кибернетическим светящимся.

И именно правый сейчас мигал жёлтым — настороженным.

Она сидела неподвижно, будто заново оценивала угрозу.

— Ты могла хотя бы не убегать, — сказала я.

Ответом был короткий писк.

У DRN-31 словесных модулей не стояло, но базовые сигналы передавать она умела. Этот означал: «не подходи».

Я опустилась на пол и прислонилась спиной к тумбе. Каюта была слишком тесной: у одной стены — койка, у другой — узкий пенал для вещей, над головой — световая панель с тусклой рамкой. У двери висел аварийный шкафчик, на котором уже лежала пыль. Четвертая палуба всегда обслуживалась последней. Сюда отправляли тех, кому не нашли места выше. Но меня — по личному приказу отца. Он решил, что мне «нужно переждать перелет в спокойной зоне». Здесь действительно было тихо, но не в том смысле, который приносит спокойствие. Скорее, тишина из-за отсутствия связи, шагов в коридоре и скрипа заедающих панелей.

— Ладно, — сказала я. — Начнем заново. Меня зовут Элин. Я не инженер и не технарь, но людей боюсь меньше, чем тебя. И вреда тебе не причиню.

Дронка выдвинула вперед одну лапку — обычную кошачью, но с тонким металлическим сегментом на «пальцах», скрытым в шерсти.

Она всегда так делала, проверяя расстояние между нами.

— Мы обе здесь не по своей воле, — добавила я. — Я — потому что папа решил убрать меня подальше от дел. А ты — потому что тебя списали с какой-то станции как устаревший сервисный дрон. Возможно, тебя вообще забыли на корабле. И теперь мы делим эту каюту. Ну, не так уж страшно?

Дронка приблизилась всего на пару сантиметров, но для нее это был серьезный шаг. Я протянула руку ладонью вверх, не пытаясь хватать, и она сместилась на минимальное расстояние, оставляя себе путь к отходу. Ее киберглаз коротко мигнул, фиксируя мои движения.

— Слушай, — сказала я. — Пока мы вдвоем, ты моя единственная собеседница. Хоть и пищишь. Я не прошу от тебя многого, просто не убегай каждый раз, когда я к тебе тянусь.

Она ответила коротким «пип» — нейтральным сигналом, который она использовала, когда звук нужно было просто обозначить.

По кораблю прошла длинная волна вибрации от стабилизатора — обычная корректировка курса для края мертвой зоны. Но дронка подняла голову, будто ловила направление шума. Ее корпус застыл, лапы она поставила шире, и я уже знала этот набор движений: любое изменение вибрации она записывала как потенциальную проблему.

— Это не авария, — сказала я. — Корабль просто держит курс. Здесь навигация иногда плывет.

Она все равно выдала тревожный писк. У нее был интеллект класса «робокот», и фильтровать риски она не умела.

Я вытянула ноги, стянула ботинки и убрала их под койку. По спине тянуло от недосыпа: за сутки я спала не больше трех часов, и каждый раз, когда начинала проваливаться в забытье, вибрация корпуса или очередной обрыв сигнала будили меня быстрее будильника.

— Если бы ты знала, насколько мне не хотелось лететь именно этим рейсом, — сказала я. — Но выбора не было. Так что нам придется сидеть здесь и ждать, когда эта система решит заработать нормально. Если решит.

Дронка осторожно выехала вперед. Она держала корпус низко, двигала лапами аккуратно, как животное, проверяющее поверхность, а ее киберглаз неотрывно смотрел прямо на меня.

— Вот, — сказала я. — Уже лучше. Настоящее сближение.

Она коснулась моего пальца лапкой — ее стандартный жест регистрации контакта, короткое касание металлом по коже.

— Принято.

Я чуть подвинулась, просто подставляя ладонь, чтобы она подошла еще, но в этот момент корабль повело. Не сильно, но достаточно, чтобы дверца шкафа дрогнула, а лампа над головой мигнула.

Дронка отреагировала мгновенно: ее глаз вспыхнул ярким желтым, лапы она расставила шире, корпусом подалась вперед, будто готовилась удерживать равновесие.

— Не начинай, — сказала я.

Но она уже развернулась к двери и выдала тревожный писк — длинный, резкий, тот, который протокол обозначал как «нестабильность».

— Мы ведь даже не…

Первый удар пришел внезапно.

Глава 2. Элин

Комнату дернуло так резко, будто корпус корабля схватили за край и повернули на несколько десятков градусов. В ту же секунду свет погас, потом дергано включился, но сразу заморгал, словно лампа пыталась удержаться в режиме, которому больше не соответствовало поступающее питание. У шкафа дверца сорвалась с магнитного стопора, распахнулась и ударилась о стену. В воздухе повис противный звук, как после удара железякой по пустой трубе. Я едва успела ухватиться за край койки, чтобы не улететь в сторону.

— Ты серьезно? — сказала я дронке, хотя ей и не нужно было ничего объяснять.

Она уже перешла в тревожный режим: ее кибернетический глаз вспыхнул ровным красным, шерсть вдоль спины поднялась, и весь корпус напрягся так, будто она собиралась прыгать. Следующим движением она рванула к аварийному шкафчику в углу каюты — тому самому, где хранились маска, фильтр и минимальный аварийный комплект: ремни фиксации и запасной фильтр. Дронка не понимала контекста и не делала различий между «возможно опасно» и «немедленно спасай», она просто исполняла старый протокол, который включался каждый раз при резком изменении нагрузки или отклонении угла наклона корабля.

— Подожди ты хотя бы секунду, я еще стою, — попыталась протестовать я, удерживая баланс. На всякий случай опустилась на пол на колени — вдруг дернет снова. Натянула ботинки, на случай, если придется бежать. — Твоя «реанимацию нам» точно не нужна.

Но она меня не слушала.

Подцепила маску зубами, дернула так, будто пыталась вырвать ее вместе с креплением, поволокла по полу ко мне и затем буквально вдавила мне в руки, упершись пушистым боком и головой мне в колено, словно пыталась затолкать меня вместе с маской под кровать.

— Все, поняла, — сказала я, перехватывая ее. — Хватит бодаться.

Но меня перебил второй удар по кораблю.

Гравитация исчезла полностью, как будто ее выключили одним щелчком.

Не ослабла, не уменьшилась — просто пропала.

Пол ушел из-под ног, мое тело взмыло вверх.

Корабль снова тряхнуло, на этот раз сильнее. Меня сорвало с места, маска выскользнула из пальцев. Шкаф, который ещё секунду назад стоял у стены, оторвался от креплений и, пролетев по диагонали через каюту, врезался в торец койки и в стену за ней. Меня при этом швырнуло в сторону, я ударилась плечом о край койки, ноги поднялись выше головы, волосы закрыли глаза, оставив меня слепой среди скрежета, визга и гула. Но на испуг не осталось времени — гравитация вернулась так же резко, как исчезла, и меня бросило вниз.

Я рухнула почти плашмя, ударилась коленями и локтями, а из груди вышибло воздух, так что я несколько секунд не могла вдохнуть. Почти одновременно врезался в стену шкаф — звук был тяжелым, гулким, чужим, и в нем было что-то неправильное, будто не мебель падала, а ломалось нечто жизненно важное. В тот момент я впервые подумала о корабле.

Откуда-то сверху послышался визг — тонкий, металлический, как при утечке воздуха или срыве крепления вентиляционной панели. Дверь в каюту дрогнула, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы у меня по позвоночнику прошел холод, потому что дверь такого типа вообще не должна реагировать на вибрацию.

— Что за… — пробормотала я, поворачиваясь, хотя тело еще не до конца слушалось.

Дронка снова оказалась у маски. Она подхватила ее лапами, прижала к полу и подтолкнула мне под подбородок, упираясь своей упрямой пушистой тушкой, будто требовала надеть ее быстрее.

— Ладно! Дай сюда, я сама! — Я перехватила маску, натянула ее, закрепила ремни и сделала первый вдох через клапан. Воздух был прохладный и чистый — фильтр работал.

Но дронка не собиралась ждать.

Протокол требовалось выполнить полностью: она начала толкать меня головой и плечом вниз, к полу, под койку — туда, куда по инструкции нужно было перемещаться при внутренних толчках и переходе в режим защиты. Я уперлась руками в пол, пытаясь сдержать ее натиск, но она продолжала давить так настойчиво, будто была в несколько раз тяжелее.

— Я сама! Сама, слышишь? — сказала я, но ее это не остановило.

Она не прекратила, пока я не заползла под койку. Там было тесно: стенки ниши давили на плечи, воздух двигался хуже, чем снаружи, металлическая основа койки упиралась в затылок, но именно здесь считалось безопаснее всего при резком ударе.

Дронка втиснулась рядом, прижавшись ко мне теплым боком. Киберглаз все еще мигал от переизбытка сигналов. Она поднырнула мне под руку и замерла там, словно считывала каждое микроколебание корпуса.

— Замечательно, — выдохнула я и попыталась улечься так, чтобы не биться о перекладину каркаса.

Показалось, что все затихло, и я подняла голову всего на пару сантиметров, но мир тут же дернулся, и я больно ударилась затылком. Маска сдвинулась, ремень впился в кожу под ухом, дронка пискнула особенно резко, будто испугалась за меня.

Перед глазами вспыхнули белые точки, звуки оборвались, и мир будто свернулся сам в себя. Накрыла темнота.

---------------

Дорогие читатели,
я рада видеть вас на страницах этой истории 💚

Поддержите нас с ребятами ❤️ и устраивайтесь поудобнее.

Обнимаю 💚

Глава 3. Элин

Когда зрение наконец вернулось, первое, что я увидела, была серая пластина всего в нескольких сантиметрах от носа — днище койки. Маска давила на скулы так сильно, что, казалось, приросла к коже; ремни врезались в затылок, а воздух тянулся через фильтр короткими сухими рывками, будто система не успевала подстроиться под мой вдох.

Я моргнула несколько раз, пытаясь собрать ощущения тела воедино, и осторожно пошевелила пальцами. Левая ладонь тут же вспыхнула болью, будто я сорвала с нее кожу. Голова гудела, волна тупой ноющей боли в затылке отдавалась в шею. Когда я повернула голову в сторону, увидела дронку: втиснувшись между мной и ножкой койки, она сидела почти неподвижно, а ее кибернетический глаз мигал оранжевым. Каждая вспышка отражалась в металлическом полу и подсвечивала мелкие царапины на его поверхности.

— Я жива, — сказала я в маску и стянула ее. Плевать, насколько это было опасно, сейчас, пожалуй, в ней задохнусь быстрее. — Так что не радуйся раньше времени.

Дронка коротко пискнула.

Я ухватилась за каркас койки и медленно потянула себя наружу. Металл был холодный, под пальцами чувствовалась неровность — трещина или вмятина, которой раньше точно не было.

Когда я выбралась из-под койки, каюта показалась чужой.

Шкаф лежал на боку, одну из петель дверцы выдрало, и та, перекосившись, утыкалась углом в стену. Аварийный ящик был искорежен, продавлен до задней стенки — видимо, по нему попал совершающий кульбиты шкаф. По полу были разбросаны обломки пластика и какая-то мелкая пыль — видимо, раскрошенная облицовка. Красный аварийный свет мигал с перебоями, а основное освещение даже не пыталось включиться.

Я поднялась, держась за край койки, и сделала глубокий вдох. Воздух все равно казался тяжелее, чем до удара, и по ощущениям стал холоднее, словно температура в каюте медленно падала.

— Так, — сказала я вслух, чтобы слышать собственный голос. — Смотрим, что с нами сделали.

Локальная консоль на стене у входа горела тускло-красным. На экране оставались всего две строки: сообщение об ошибке системы и крупное «NO SIGNAL» под ней. Я нажала кнопку перезапуска, но экран только мигнул и вернулся к тому же состоянию.

— Понятно, — сказала я. — Это мы уже проходили. Связи снова нет.

Дронка перебежала к двери и, встав на задние лапы, прижала нос и киберглаз к свежеобразовавшейся щели между створками, будто хотела рассмотреть, что происходит снаружи. Она не пыталась бросаться вперед, не билась об металл — просто ждала, пока я приму решение.

— Только не толкайся, — попросила я. — Веселья и так достаточно.

Я нажала на ручку. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Корпус корабля повело, и ее зажало в проеме. Пришлось упереться обеими руками и корпусом и толкать в сторону до тех пор, пока погнутая направляющая не заскрежетала и дверь не поехала в сторону. Звук был неприятным, будто прошелся прямо по зубам.

Холодный воздух ударил в лицо. Коридор выглядел темнее, чем сама каюта: аварийные ленты под потолком мерцали рывками, будто их питание шло через поврежденный узел. На полу лежали фрагменты панелей и мелкая пыль, темнели полосы, словно металл чем-то обожгло.

— Держись рядом, — сказала я дронке. — И не лезь вперед.

Она выскочила в коридор, остановилась возле моей ноги, опустив корпус и прижав хвост, словно готовилась к новому толчку, и направила взгляд вперед. Ее тело вздрагивало при каждом отдаленном ударе, который проходил через металл переборок.

Я шагнула наружу. Нога поехала по пластиковой крошке, и мне пришлось вцепиться в косяк, чтобы удержаться. Корабль продолжал издавать низкий протяжный звук, который я никогда раньше на Anvil-CS не слышала. Он шел снизу, через палубы, как будто что-то тянуло корпус в сторону, а старые механизмы не справлялись с противодействием этому.

Но первым, что бросилось в глаза, были не разрушения.

Тело.

Охранник лежал у стены метрах в трех от двери. На нем был серый комбинезон с черной полосой и маркировкой службы безопасности. Маска на лице съехала к подбородку, ремень сорван, голова откинулась назад, а шея вывернута так, будто удар швырнул его о стену. Затылок был пробит. Выше на металле виднелось темное пятно.

Упершись ладонью в колено, я опустилась рядом. Пульс проверять не было смысла. После такого удара, таких травм человек не встает.

— Извини, — сказала я. — Мы не были знакомы. Но ты точно собирался довезти нас живыми.

Дронка подошла к нему. Опустила голову к его груди, подождала несколько секунд и отступила. Видимо, определила, что сердцебиение и дыхание отсутствуют. Ее глаз мигнул красным и вернул оранжевый цвет.

Я поднялась и посмотрела дальше по коридору.

Переборка впереди опустилась не полностью: верхнюю часть перекосило, нижний край уперся в погнутый лист облицовки и застрял. Лист металла дергался, будто механизм безуспешно пытался дожать его.

Я подошла ближе и почувствовала, как тянет холодом.

Из-под переборки выходила узкая, но устойчивая струя воздуха.

Я присела и заглянула. Там был такой же коридор, только темнее, и на полу лежали обломки чего-то крупного. В глубине виднелась неровная тень, но разобрать ее форму было невозможно. Шипение какой-то утечки перекрывало любые другие звуки.

— Туда мы не полезем, — сказала я. — Боюсь, не вылезу живой.

Я выпрямилась и повернулась в другую сторону. Там стояла вторая переборка — уже полностью опущенная, красный индикатор над ней горел ровно. Это означало одно: за дверью разгерметизация или пробой, и система сделала то, что должна была: отрезала часть палубы.

Получалось, что мой сектор превратился в тупик.

С одной стороны — утечка и неполностью закрытая переборка.

С другой — полная блокировка.

— Прекрасно, — сказала я. — Точно так папа и обещал. Самая безопасная палуба на корабле.

Дронка, разумеется, не реагировала на сарказм. Она нашла на стене единственную панель, которая еще мигала, приложила морду и киберглаз к той, будто слушая вибрацию внутри, и замерла.

Глава 4. Элин

Я двинулась за дронкой, и она привела меня к перекошенной стеновой панели — к тому месту, где обшивку после удара попортило сильнее всего. Нижний край отошел от креплений, образовав щель, достаточно широкую, чтобы появился шанс снять без инструментов или чипов.

Дронка ткнулась носом в край панели, коротко пискнула и отошла на полшага, освобождая мне доступ.

Я потянула за отогнутый металл, и панель поддалась почти сразу. За ней открылась узкая техническая шахта: вертикальный сервисный спуск, скрытый под облицовкой. Лестница была закреплена сбоку, но для дронки она была бесполезна — расстояние между ступенями слишком большое.

— Ну хоть что-то, — сказала я и поставила ногу на первую ступень.

Начала спуск, держась за поручень. Шахта была узкая. Дронка задержалась наверху всего на секунду, а затем переправилась по-своему: легко скользнула по стене, цепляясь когтями, и остановилась на нижней площадке раньше меня. Там она развернулась, встряхнула хвост и посмотрела вверх, как будто спрашивала, что меня так задерживает.

Шахта была короткой — меньше минуты пути.

Мы оказались в небольшом коридоре, не похожем на том, который мы покинули. Под потолком мигал тусклый красный свет. Панель мониторинга висела на стене под углом. Я коснулась сенсора. Экран был треснут, но работал, и результат проверки меня внезапно обнадежил: переборки слева и справа были заблокированы, но дальше, чем наверху. По этому этажу можно было пройти к нормальному лестничному узлу.

Коридор был не просто поврежден — его вывернуло изнутри. Вдоль стен лежали крупные отлетевшие плиты теплоизоляции, по краям обожженные настолько, что материал крошился под собственным весом. В одном месте слой сорвало полностью, до голого металла, и тот потемнел пятнами от перегрева. В воздухе висел запах гари, расплавленной синтетики и чего-то едкого, от чего резало нос.

Дронка бежала рядом, держась чуть позади, и все время посматривала под лапы. Ее киберглаз мерцал ярче там, где температура в коридоре скакала, а корпус вздрагивал, когда под нами проходили новые вибрации. В одном месте она остановилась сама, будто почувствовала необходимость притормозить. На полу лежал одинокий ботинок. Дальше — обугленная рука, застывшая в странном, будто просящем жесте. Еще чуть дальше валялась половина комбинезона, расплавившегося на скудных остатках тела.

Я остановилась только затем, чтобы зафиксировать факт. Страшно было думать о том, что зрелище почти не вызвало эмоций или страха. Наверное, они придут позже, накроют разом и спрятаться от них станет невозможно. Здесь погиб рабочий, судя по полосам на форме. Его задело чистым пламенем — ни взрыва, ни борьбы, просто человек зашел сюда в неправильный момент.

— Идем, — позвала я свою искусственную кошку. — Ты ему уже не поможешь.

Дронка пискнула коротко и переставила лапы так, чтобы не задеть обугленные остатки ткани.

Чем ближе к узлу спуска мы подходили, тем больше было следов ремонта, который так и не закончили. Один из боковых переходов превратился в длинную канаву: там прорвало гидравлическую трассу. Маслянистая жидкость залила секцию почти по щиколотку и стекала дальше по наклону, увлекая за собой мусор. Где-то в глубине срабатывали обратные клапаны, каждый раз гулко стукая.

Я остановилась у границы лужи. В ней были притоплены металлические обломки, по поверхности плавали куски утеплителя. Внизу, в тени, лежало другое тело.

— Не лезь туда, — сказала я дронке. — Обойдем.

Я выбрала путь по вздувшимся от жара участкам пола — они хотя бы оставались сухими. Приходилось ступать аккуратно, чтобы не соскользнуть. Дронка шла чуть сбоку, осторожно ставя лапы туда, где поверхность была чистой. Воздух здесь становился тяжелее: вентиляция работала плохо, а пары от гидравлической жидкости висели плотным слоем.

За поворотом коридор сузился, и стало видно, что на этом участке досталось проводке: по правой стене тянулись толстые пучки кабелей, и здесь связку разорвало, несколько жил лопнули и провисли. Нижние кабели свисали петлями почти до пола, а кое-где и лежали в лужах, темные и влажные. Остальные оборвались выше и торчали на уровне головы и ближе к потолку оголенными концами. Голубой разряд ходил туда-обратно с резкими яркими вспышками. При каждой вспышке стены освещало достаточно, чтобы увидеть пятна копоти на потолке и еще один почерневший труп прямо под кабелями. Дронка замерла, прижала уши и посмотрела на меня.

Я приложила руку к стене и оценила расстояние. До дуги было метра два. Обойти можно, если держаться вдоль левой стены и не задеть ни один из болтающихся концов. Если кабель сорвется, разряд уйдет на ближайший металл.

— Держись слева и не прыгай, — приказала я, не понимая, зачем вообще делаю это: дронка ведь не живая. Но мне отчаянно требовался совет. Нет, возможность посоветоваться, даже если отвечать приходится себе самой. — Видишь свет? Не лезь туда.

Дронка пискнула — коротко и настороженно. Она понимала не все, но ей хватало тона и заданного направления.

Прижавшись к левой стене, я шаг за шагом переносила вес на следующую ступень пола, следя, чтобы ботинок не задел влажные кабели. Электрическая дуга хлестала над головой, рваными ударами, и каждый раз звук отдавался у меня внутри.

Когда мы прошли, я наконец позволила себе вздохнуть глубже. Но расслабляться не стоило. Да и не получалось: корабль заставлял видеть все, что от него осталось.

У узла спуска стену не просто повело — ее разорвало. Одна из несущих балок вышла наружу и торчала, как сломанная кость. Лестничный проем остался цел, но часть ограждений сорвало и бросило на площадку.

Я подошла к проему и посмотрела вниз. Лестница уходила на следующую палубу — ту, где начинался верхний уровень тюремного блока. Свет там тоже был аварийный, красный, но более стабильный, чем у нас наверху.

Дронка подбежала к самому краю и наклонилась вперед, словно проверяя, слышно ли что-то внизу. Потом подняла голову на меня и тихо пискнула.

Глава 5. Элин

Тюремный этаж не был похож на обычный коридор. Я вышла на широкую металлическую площадку, что-то вроде смотровой галереи с перилами. Пол под ногами был из решетки, и сквозь дырки в ней открывался вид вниз, глубоко, сразу на два этажа.

Света было мало. Основное освещение не работало, только аварийные лампы под потолком мигали тусклым красным. Они то разгорались ярче, то почти гасли, подсвечивая все вокруг рывками.

Внизу были камеры. Длинные коридоры с дверями по обе стороны, один ярус под другим. Между ними тянулись узкие металлические мосты и лестницы, решетчатые переходы, по которым охрана обходила заключенных сверху. Все было открытым, без сплошных перекрытий. Я видела оба уровня сразу, будто стояла над огромной шахтой.

Только дальше, метров через пятьдесят, картина обрывалась.

В нижнем ярусе, там, где стояли камеры, внешней стены просто не было. Огромная рваная дыра зияла в корпусе, края металла выгнуты наружу в пустоту. Листы корпуса торчали, будто их вырвало изнутри. Так бывает, когда корабль пробивает, а внутри еще держится давление. Воздух выбрасывается разом и тащит за собой все, что плохо закреплено.

Камеры на этом корабле не были монолитными. Их переделали из старых грузовых контейнеров. Часть контейнеров в том участке просто высосало в пробой. Остальные перекосило, сорвало с креплений. Они висели под углом или лежали поверх друг друга.

Сейчас на месте пробоя дрожала тонкая прозрачная пленка. Аварийное силовое поле. Оно держало давление и не давало космическому холоду проникнуть внутрь, но работало из последних сил. Мигало, проседало, колебалось вместе с корпусом. Все равно было заметно прохладнее, чем выше.

На моем этаже камер не было. Здесь находились только служебные помещения: посты охраны, техничка, пара закрытых дверей вдоль стен. Грубый металл, минимум обшивки, открытая конструкция.

— Держись рядом, — сказала я дронке. — И смотри, куда ставишь лапы.

Дронка шла осторожно, выбирая участки решетки под ногами, которые выглядели целыми.

Я двинулась вдоль перил, держась за них рукой. Метров через десять наткнулась на оборванный ремень. Страховочный, судя по креплению. Он болтался на перилах, конец обгорел и оборван. Кто-то пытался пристегнуться, когда началась разгерметизация.

Не помогло.

Мы шли дальше. Подо мной, внизу, все еще виднелась зона пробоя: дыра в корпусе, перекошенные контейнеры, мерцающее силовое поле. Дронка шла рядом, прижимая уши каждый раз, когда поле вспыхивало ярче.

Постепенно повреждений внизу становилось меньше. Камеры на нижних ярусах стояли на месте, хотя некоторые перекосило. Индикаторы над частью из них еще светились тусклым желтым.

Но впереди мост обрывался. Металлическая решетка заканчивалась, часть перехода сорвало и унесло вниз. Подо мной виднелась площадка первого яруса камер, того самого уровня, через который теперь придется идти.

Обычного спуска не осталось, но правее, вдоль стены, торчали железные полосы. Остатки сервисной лестницы. Их хватало, чтобы спуститься.

— Отлично, — выдохнула я.

Проверила рукой первую балку. Она держала. Я начала спускаться. Дронка спрыгнула сама, мягко, как живая кошка. Приземлилась на лапы и тут же оглянулась на меня.

Мы оказались на первом ярусе камер. Здесь было теснее, чем наверху. Контейнеры стояли вплотную друг к другу по обе стороны. Решетка под ногами цельная, но грязная: обломки, следы копоти. В одних камерах горел тусклый свет, в других только контрольные индикаторы.

Я прошла мимо первой двери. Остановилась у второй. Дверь была приоткрыта, сорвана с верхнего крепления и перекошена. Внутрь можно было заглянуть через щель.

Я потянулась к щели и заглянула.

Под дверью лежал человек. Он застыл в той позе, в которой его застала разгерметизация. Рука вытянута вперед, пальцы сжаты, будто хватался за край двери. Тело покрыто инеем. Лицо обращено к выходу.

Шансов у него не было.

Я выпрямилась и отошла от двери.

— Идем, — сказала я дронке. — Здесь мы ничем не поможем.

Мы прошли дальше вдоль контейнеров, но впереди платформа обрывалась. Часть моста была сорвана, металл погнут и завален обломками. Дальше не пройти.

Я остановилась у края, держась за перила, и посмотрела вниз.

Под нами был еще один уровень, самый нижний ярус камер. Оттуда шел единственный путь дальше, к носовой части корабля. Там, в самом конце, должен был быть подъем наверх, к жилым палубам, медотсеку, связи.

— Значит, вниз, — прошептала я.

Справа от обрыва была еще одна лестница. Узкая, металлическая, она уходила вниз к самому нижнему уровню. Ступени держались, но перила частично сорвало.

Я начала спускаться, держась за то, что осталось. Дронка шла следом, аккуратно ставя лапы на каждую ступень.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось. Воздух был тяжелее, с привкусом гари и чего-то химического.

Мы вышли на нижний ярус.

Здесь было хуже, чем на верхних уровнях. Пол был сплошным, металлические листы местами погнутые или сдвинутые. Контейнеры стояли вплотную друг к другу, многие перекошены или сорваны с креплений. В одном месте целый контейнер лежал на боку.

И здесь было много белой пены.

Двери многих камер залепило ею. Это аварийная система. Когда начинается пожар или утечка воздуха, корабль выбрасывает пену в проемы. Она расширяется, заполняет дверь и застывает, запечатывая камеру. Должна не дать огню или давлению пройти дальше.

Но здесь все пошло не так. Контейнеры сдвинуло, перекосило, двери деформировало. Датчики сработали на утечку из-за пробоя, но пену выбросило не только в проемы. Она оказалась на полу, на стенах контейнеров, застыла толстыми наплывами где попало. От холода она потрескалась, края почернели. Клапаны над дверями были мертвы.

— Прекрасно, — сказала я. — Самая безопасная палуба на корабле.

Дронка двинулась вперед, ведя меня вдоль контейнеров. Я сверялась с маркировкой на стенах: F-10, F-11... Дальше начиналась G-линия.

Глава 6. Элин

Я обошла камеру стороной.

Дронка пищала и тянула меня к проему, но лезть внутрь к особо опасному заключенному, который мог быть жив, мне совсем не хотелось. Стены там толстые, изолированные. Он мог пережить пробой. А мог и не пережить. Проверять это первым делом я не собиралась.

— Потом, — сказала я дронке. — Сначала выход.

Она недовольно пискнула, но пошла за мной.

За камерой, в дальнем конце площадки, была служебная дверь. Широкая, металлическая, с маркировкой технического доступа. Буквы на ней местами стерлись, но я разобрала: «Подъем к палубам 1-4. Только для персонала». За ней должны были быть лестницы. Подъемы к верхним уровням. К медотсеку. К связи. К людям, если там вообще кто-то остался.

Я ускорила шаг, перескакивая через обломки.

Дверь была закрыта. Панель управления рядом светилась тусклым оранжевым. Не зеленым, как должна. Не красным, как на заблокированных переборках. Оранжевым. Я не знала, что это значит. Может, частичный сбой. Может, питание на последнем издыхании.

На самой двери, в нижней части, виднелись потеки аварийной пены. Она затекла в щель между створкой и рамой, застыла неровными наплывами и потрескалась от холода. Но пены было немного. Не так, как на камерах-контейнерах. Это не могло держать дверь.

Я нажала на панель. Под пальцами что-то щелкнуло, но дверь не шелохнулась. Попробовала еще раз, сильнее, вдавливая кнопку до упора. Ничего. Панель мигнула, оранжевый свет дрогнул и вернулся к прежнему свечению.

— Ну давай же, — сказала я сквозь зубы.

В створке была щель, узкая, в пару сантиметров. Я просунула туда пальцы и попыталась потянуть. Металл был холодный, край резал кожу. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Я уперлась ногой в раму, перехватила обеими руками и потянула изо всех сил. Мышцы на руках заныли от напряжения. Бесполезно.

Я отступила на шаг и осмотрела дверь. Она не была погнута. Не была завалена обломками. Рама ровная, створка на месте. Просто не открывалась, и я не понимала почему.

Дронка подбежала ко мне и остановилась у панели. Задрала голову, посмотрела на меня одним глазом, потом перевела взгляд на дверь. Ее уши дернулись, корпус чуть наклонился вперед.

— Попробуй, — сказала я. — Может, изнутри что-то заблокировано.

Она пискнула и прижалась лбом к панели. Замерла. Ее глаза мигнули синим, по корпусу прошла вибрация. Внутри нее зажужжало. Дронка пыталась подключиться к системе, найти причину сбоя.

Я оставила ее работать и огляделась.

Площадка вокруг была завалена обломками. Металлические панели лежали вперемешку с изоляцией и мелкими осколками. Я прошлась вдоль этого мусора, высматривая что-нибудь подходящее. Нужен был рычаг. Что-то длинное и прочное, чтобы вставить в щель и отжать дверь.

Один кусок панели был длиннее других. Я подняла его, покрутила в руках. Слишком тонкий. Согнется, как только надавлю. Пришлось отбросить его в сторону.

Кусок от стрелы крана торчал из-под основной конструкции. Толстый, крепкий. Идеально подошел бы. Я подошла ближе, попробовала вытащить. Он сидел намертво, зажатый весом всего остального железа. Я дергала его в разные стороны, но он даже не шевелился.

— Да чтоб тебя, — выдохнула я.

Прошлась по площадке еще раз. Пнула ногой несколько обломков. Изоляция, пластик, куски креплений. Ничего подходящего. Все либо слишком короткое, либо слишком хлипкое.

Дронка у двери пискнула. Я обернулась. Она все еще стояла, прижавшись к панели. Значит, тоже не получается.

— Ну что там? — спросила я.

Она издала длинный низкий звук. Что-то среднее между писком и жужжанием. Я не знала, что это означает, но звучало как «не знаю» или «не могу».

Я посмотрела на дверь. Потом на обломки вокруг. Потом на камеру.

Проем в срезанном углу темнел на фоне тусклого красного света аварийных ламп. Внутри было тихо. Ни звука, ни движения.

Может, там есть что-то подходящее. Койка должна быть металлической. Крепления, фиксаторы. Что-нибудь, что можно отломать и использовать как рычаг.

Я смотрела на проем. От мысли, что внутри может быть кто-то живой, сводило живот. Особо опасный заключенный, которого везли отдельно от остальных, в собственной герметичной камере. Такие меры не принимают для мелких воришек. И я знала его имя…

Дверь все не открывалась. А мне нужно было выбраться отсюда.

— Жди здесь, — сказала я дронке.

Она оторвалась от панели и посмотрела на меня. Ее киберглаз мигнул желтым. Тревога.

— Я только загляну, — добавила я. — Посмотрю, есть ли там что-то полезное.

Пискнула настороженно, но осталась у двери.

Я подошла к проему и остановилась. Прислушалась. Тишина. Только гул корпуса и далекое потрескивание силового поля где-то позади. Из камеры не доносилось ни дыхания, ни шороха.

Я заглянула внутрь, и стоило мне оказаться в радиусе действия сенсора движения, как стены камеры тоже окрасились зловеще красным.

Она была маленькой. Метра три на три, не больше. Стены гладкие, серые, без окон и каких-либо украшений. Голый металл. В дальнем углу стояла узкая койка, привинченная к полу толстыми болтами. Над ней, на уровне изголовья, торчали металлические дуги. Я знала, что это такое. Фиксаторы. Наручники, которые крепят заключенного к койке во время перевозки. Чтобы не пытался сбежать.

Фиксаторы были сломаны. Металлические дуги погнуты в стороны, вырваны из креплений.

Но в остальном камера выглядела нетронутой. Койка аккуратно заправлена. На полу ни пятнышка. Стены чистые. Ни крови, ни следов борьбы, ни брошенных вещей. Даже пыли не было.

Слишком чисто.

Я отступила от проема и выдохнула.

Камера была пустой. На двери висела табличка с его именем, но внутри никого. Видимо, камеру готовили для Джея, но на другой рейс. Или его должны были подсадить на следующей станции. В любом случае, слава Флоту, его здесь не было.

Плечи расслабились. Я даже усмехнулась про себя. Столько страха из-за пустой комнаты.

Глава 7. Элин

Я медленно повернулась. Не потому что хотела выглядеть невозмутимой, просто тело отказывалось двигаться быстрее. Каждый сантиметр давался с трудом, будто воздух вокруг меня загустел.

Джей.

Он стоял в трех шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Он смотрел прямо на меня, не мигая, и в его взгляде не было ничего, что я могла бы прочитать. Ни удивления, ни радости, ни злости. Просто смотрел и ждал.

Мы не виделись почти шесть лет.

Я узнала его сразу, хотя он изменился. Те же темные волосы, только теперь длиннее, чем раньше, спадают на лоб неровными прядями. Те же резкие скулы, будто вырезанные из камня. Те же глаза, зеленые с карими искрами, которые я когда-то считала самыми красивыми во всем Флоте.

Но он стал другим. Шире в плечах, крупнее, тяжелее. Мускулы проступали даже под грязной одеждой. Когда-то он был стройным, почти худым, только что выпустившимся из флотского училища офицером с горящими глазами и мальчишеской улыбкой. Теперь передо мной стоял взрослый мужчина, который явно провел эти шесть лет не за письменным столом и не на светских приемах.

И взгляд у него был совсем не тот.

Раньше в его глазах была теплота. Мягкость, которая появлялась, когда он смотрел на меня. Легкая насмешка, когда он шутил. Нежность, когда мы оставались одни. Сейчас там не было ничего из этого. Холод. Пустота. И что-то темное, глубоко внутри, чего я раньше никогда в нем не замечала.

Впрочем, я много чего в нем не замечала. Не разглядела предателя, пока он не сбежал к мятежникам и не бросил все, что у нас было.

Мне было восемнадцать, когда я в него влюбилась. Глупая девчонка, дочка адмирала, которая выросла на военных кораблях и думала, что понимает людей. За мной тогда ухлестывали все молодые офицеры без исключения. Одни ради карьеры, другие ради связей с моим отцом, третьи просто потому что я была красивой и считалась хорошей партией. Я видела их насквозь и смеялась над их неуклюжими попытками произвести на меня впечатление.

А Джей казался другим. Он не пытался мне понравиться, не заискивал, не осыпал комплиментами. Просто был рядом, когда я в этом нуждалась. Слушал, когда я говорила. Смотрел на меня как на человека, а не как на дочь моего отца.

Я купилась на это как последняя дура. Решила, что он особенный. Что он единственный, кто видит меня настоящую.

Оказалось, он просто лучше притворялся, чем все остальные.

Теперь я стояла и смотрела на него, и шесть лет злости поднимались во мне горькой волной. Шесть лет, которые я потратила на то, чтобы забыть его лицо. Шесть лет, которые я убеждала себя, что ненавижу его. Шесть лет кошмаров, в которых я снова и снова читала то письмо, где он хвастался друзьям, как использует глупую дочку адмирала.

И вот он стоит передо мной. Живой, настоящий, в трех шагах. Особо опасный преступник. Враг Флота. Мятежник, которого везли на каторгу или казнь.

Я заставила себя оторвать взгляд от его лица и посмотреть ниже. На его руки.

К горлу подкатила тошнота.

Они были в сплошных кровоподтеках от запястий до локтей. Кожа распухла и потемнела, местами лопнула. Я видела широкие полосы содранной кожи там, где металл фиксаторов впивался в плоть. Некоторые раны еще сочились сукровицей.

Теперь я поняла, как фиксаторы в камере были сломаны. Он освободился только после катастрофы. Был пристегнут к койке все то время, пока корабль трясло от взрывов. Пока контейнеры швыряло к пробоине и обратно. Пока другие заключенные бились о стены своих камер и умирали от ударов и разгерметизации.

Фиксаторы держали его на месте. Не давали улететь, не давали разбиться. Спасли ему жизнь.

И превратили его руки в кровавое месиво.

Смотреть на это было жутко. На содранную кожу, на отеки, на засохшую кровь под ногтями. Я не знала, как он вообще мог шевелить пальцами после такого. Как он мог стоять так спокойно, будто не чувствовал боли.

Еще страшнее было поднять взгляд и снова посмотреть ему в лицо.

Он ждал. Как кошка, которая смотрит на мышь и знает, что той некуда бежать. Может, наслаждался моим страхом. Может, решал, что со мной делать.

Тишина растянулась между нами. Красный свет аварийных ламп мигал под потолком, бросая на его лицо рваные тени. Корпус корабля глухо гудел где-то под ногами.

А потом раздалось шипение.

Я вздрогнула и скосила глаза в сторону двери. Створка ползла, открывая щель все шире и шире. Дронка справилась. Она взломала замок или перезагрузила систему, или сделала что-то еще. Неважно что. Главное, что проход был открыт.

Выход.

Спасение.

Я рванулась с места раньше, чем успела подумать. Чистый инстинкт, порыв к бегству. Два шага до двери. Может, три. Я быстрая. Я легкая. Я успею проскочить, успею захлопнуть за собой, успею убежать...

Его рука сомкнулась на моем горле.

Одно мгновение он стоял в трех шагах от меня, а в следующее уже был рядом, и его пальцы обхватывали мою шею, и моя спина впечаталась в холодный металл стены камеры.

Я захрипела, вцепилась в его руку обеими ладонями, попыталась оторвать от себя. Бесполезно. Он сжимал не слишком сильно, не перекрывая воздух полностью. Я могла дышать, могла глотать. Но не могла вырваться, не могла отступить, не могла даже повернуть голову. Он держал меня на месте, как муху, приколотую к стене.

Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую царапину на его коже, каждый синяк, каждую морщинку у глаз, которой не было шесть лет назад. Видела зелень радужки с карими крапинками, и там, в глубине, не было ничего знакомого.

Он улыбнулся. Криво, одним уголком губ. Это была не улыбка, а оскал.

— Какая встреча, — сказал он.

Голос был хриплым и низким. Чужим.

И в то же время я узнала бы его из тысячи других голосов.

Глава 8. Джей

Первое, что я почувствовал, когда пришел в себя, была боль.

Она была везде. В руках, в плечах, в затылке, в ребрах. Тупая, ноющая, пульсирующая в такт ударам сердца. Я попытался открыть глаза, и даже это простое движение отозвалось вспышкой в висках, будто кто-то вбивал мне гвозди в череп изнутри.

Красный свет. Тусклый, мигающий, аварийный. Он бил в глаза даже сквозь полуприкрытые веки, и я не сразу понял, где нахожусь и что происходит. Потолок надо мной был низким и серым. Стены голые, металлические. Койка подо мной жесткая, узкая. Камера. Я все еще был в камере.

Холод пробирал насквозь. Я не знал, сколько времени провел без сознания, но температура в камере явно упала. Воздух был ледяным, каждый вдох обжигал легкие. Но воздух был. Я дышал без маски, без хрипов, без ощущения, что давление тянет меня наизнанку. Значит, утечки не было.

Я попытался пошевелить руками и едва не сломал себе зубы, так сжал челюсть.

Боль прошила запястья, будто их окунули в кипяток. Я опустил взгляд, насколько мог повернуть голову, и увидел свои руки. Они были зажаты в фиксаторах, металлических дугах, которые крепили меня к койке. Кожа под ними превратилась в сплошное месиво. Синяки, ссадины, содранные слои, запекшаяся кровь. Я видел белые полосы там, где металл впивался особенно глубоко, и понимал, что это не просто синяки. Это почти до кости.

Сколько часов меня швыряло вместе с этим кораблем? Сколько раз я бился о стены, о койку, о потолок, удерживаемый только этими фиксаторами? Я не помнил. После первого удара все слилось в одну сплошную череду боли, грохота и темноты.

Но фиксаторы держали. И я был жив.

Я дернул руками, проверяя крепления. Левая дуга не поддалась, но правая чуть сдвинулась. Я присмотрелся. Металл был погнут, крепление частично вырвано из основания. Видимо, один из ударов пришелся особенно удачно. Или неудачно, как посмотреть.

Мне повезло. Если это можно было назвать везением.

Я уперся ногами в край койки и потянул правую руку на себя. Боль накрыла так, что я на секунду ослеп. Чувствовал, как содранная кожа цепляется за металл, как края фиксатора впиваются в свежие раны. Стиснул зубы и продолжал тянуть, потому что другого выхода не было.

Рука наконец выскользнула из фиксатора.

Несколько секунд я просто лежал и дышал. Загонял боль туда, где она не мешала думать. Пальцы слушались с трудом, но слушались. Уже хорошо.

С левым фиксатором пришлось повозиться дольше. Крепление было целым, и мне пришлось выкручивать руку под таким углом, что несколько раз всерьез думал, что вывихну запястье. Но в конце концов я справился. Ободрал руку еще сильнее, но справился.

Я сел на койке и чуть не упал обратно. Голова кружилась так, что стены камеры плыли перед глазами. Тошнота подкатывала к горлу волнами. Сотрясение, скорее всего. Или что-то похуже. Сейчас это было неважно.

Где-то за стенами камеры раздался звук.

Я замер, прислушиваясь. Шаги. Далекие, но приближающиеся. Кто-то шел по коридору в мою сторону. Легкие шаги, не тяжелые ботинки охраны. И еще что-то, тихое цоканье, будто металл по металлу.

Я заставил себя встать. Ноги подогнулись, и мне пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Зрение плыло, фокусировать взгляд было почти невозможно. Драться в таком состоянии я точно не мог. Если там охрана, если там кто-то с оружием, у меня не было ни единого шанса.

Но оставаться в камере было еще хуже.

Я увидел дыру в углу. Рваный проем, достаточно широкий, чтобы пролезть. Не помнил, как давно она там и откуда, но сейчас это было неважно. Я протиснулся наружу, царапая плечи о рваные края металла, и оказался на какой-то площадке, заваленной обломками.

Шаги были уже близко.

Я отступил в тень, за угол какой-то массивной конструкции, и прислонился спиной к холодному металлу. Дышал ровно, как учили. Контролировал каждый вдох, несмотря на то что легкие горели и виски пульсировали болью.

А потом я ее увидел.

Сначала я решил, что отбил мозги окончательно. Что это галлюцинация от болевого шока или начало комы. Потому что то, что я видел, не имело никакого смысла.

Девчонка. Молодая, светловолосая, в обычной гражданской одежде. Рядом с ней шла кошка. Не настоящая, металлическая, с мигающими глазами. Дронка. Я видел такие на кораблях Флота.

Девчонка и дронка на разбитом тюремном корабле. Посреди трупов и обломков.

Бред. Полный бред. Точно кома. Мозг выдает предсмертное кино.

Я смотрел, как она обходит мою камеру, как идет к двери в дальнем конце площадки. Смотрел, как она пытается открыть эту дверь, дергает ее, давит на панель. Смотрел, как дронка подходит к панели и прижимается к ней лбом.

Потом девчонка повернулась и пошла обратно к камере. Остановилась у проема, через который я вылез. Заглянула внутрь.

Свет аварийных ламп упал на ее лицо.

И я узнал ее.

Мир вокруг исчез. Остались только ее черты в красных отсветах.

Элин.

Дочь адмирала Морриса. Девчонка, которой я когда-то доверял больше, чем кому-либо на свете. Девчонка, которая улыбалась мне так, будто я был центром ее вселенной. Девчонка, которая клялась, что любит меня.

Девчонка, из-за которой погибла вся моя семья. Мои родители. Мои сестры. Все, кого я любил.

Шесть лет назад я поклялся убить их обоих. И ее, и ее отца. Поклялся на могилах, которых даже не осталось, потому что от колонии осталась только выжженная земля.

И вот она стоит передо мной.

Если это кома, то мой умирающий мозг решил сделать мне подарок напоследок. Исполнение клятвы прямо перед смертью. Красиво, ничего не скажешь.

Я вышел из тени.

Она обернулась и увидела меня. Я смотрел, как меняется ее лицо, как оно белеет. Она меня тоже узнала. Конечно, узнала.

Мы стояли друг напротив друга. Я ждал. Не знаю, чего именно. Может, что она что-то скажет, попытается объяснить хоть что-нибудь.

Она молчала. Просто смотрела на меня, и в ее взгляде был страх. Чистый, неприкрытый.

Глава 9. Элин

Его пальцы сжимали мое горло, и я замерла. Не могла пошевелиться, не могла сделать ничего, кроме как смотреть ему в лицо и пытаться дышать через узкую щель, которую он мне оставил.

Он не отводил взгляда. Лицо неподвижное, без единой эмоции. Только что-то темное, ледяное в глубине зрачков, отчего все тело сковало.

Я попыталась сглотнуть. Горло было сдавлено ровно настолько, чтобы я чувствовала его полный контроль. Воздух проходил тонкой струйкой — достаточной, чтобы не задохнуться, но не для полноценного вдоха. Военная хватка, точная и отработанная. Он держал меня так, чтобы я не могла вырваться, но видела его лицо. Понимала, что моя жизнь сейчас зависит только от него.

Я попыталась что-то сказать. Хоть слово, хоть звук. Все, что вышло, было хриплым полушепотом:

— Джей...

Он не ответил. Изучал мое лицо, будто искал в нем что-то, чего не мог найти. Или наоборот: нашел именно то, что искал, и это подтвердило его худшие подозрения. Что-то промелькнуло в его чертах. Боль. Ярость. Еще что-то, чего я не смогла разобрать. Но это длилось секунду, а потом снова исчезло, спряталось за непроницаемой маской.

Его рука дрогнула. Я почувствовала, как напряглось предплечье, как пальцы сдавили сильнее, а потом ослабли до прежнего уровня. Он боролся с чем-то внутри себя. Решал, что со мной делать. Убить сейчас или позже. Быстро или долго. Убивать вообще или нет.

Я заметила, как он покачнулся, как собрался, чтобы удержать равновесие. Голова все еще не в порядке. Сотрясение. Он еле стоял на ногах, но стоял — потому что была цель.

— Какая встреча, — повторил он, будто для себя.

В его голосе было столько ненависти, что меня передернуло.

В этот момент рядом раздалось пронзительное шипение.

Дронка атаковала без предупреждения. Маленькое металлическое тело взлетело в воздух с такой скоростью, что я не успела уследить за движением, и обрушилось на его левую руку — ту, которой он держал меня за горло. Когти впились в израненное запястье, туда, где кожа была содрана фиксаторами, и в тот же миг по корпусу дронки прошел ослепительный электрический разряд.

Джей вскрикнул. Рука дернулась, пальцы разжались, и он отшатнулся, прижимая левое запястье к груди. Согнулся, уперся плечом в стену, стиснул зубы.

Дронка упала на пол, перевернулась в воздухе и приземлилась на все четыре лапы. Ее глаза горели красным, корпус был напряжен, хвост вытянут.

Я не стала ждать.

Рванула к двери. Споткнулась о край какого-то обломка, едва не упала, поймала равновесие и выбежала в коридор. В горле саднило там, где его пальцы давили на кожу, но я бежала, не останавливаясь, не оглядываясь.

Впереди была лестница. Узкая, металлическая, с частично сорванными перилами. Она уходила вверх, в темноту, к верхним палубам, где должны были быть медотсек, связь, люди.

Дронка догнала меня за пару секунд. Проскочила мимо моих ног юркой тенью и остановилась у подножия лестницы, обернувшись назад. Она встала между мной и угрозой, готовая защищать снова, если понадобится.

Я добежала до панели управления у двери и ударила по ней открытой ладонью. Один раз, второй, третий, пока под пальцами не загорелся тусклый оранжевый индикатор.

Створка начала закрываться. Механизм скрипел и стонал — не хватало мощности, система работала из последних сил и могла отказать в любой момент.

Я обернулась.

Джей стоял на площадке. Он больше не прижимал руку к груди, не держался за стену. Выпрямился, оттолкнулся от опоры и двинулся в мою сторону. Лицо все еще было бледным, но он шел.

И я видела ярость. Холодную, контролируемую, смертельную.

Он был в десяти шагах от двери, может, чуть больше. Створка ползла с трудом, и я понимала, что он может успеть. Если ускорится, если соберет остатки сил, он дойдет раньше, чем она закроется.

— Ну же, — прошептала я, глядя на сужающийся проем. — Быстрее.

Джей не ускорился. Он шел методично, как человек, который знает, что цель от него никуда не денется. Восемь шагов. Семь. Шесть. Он не торопился, потому что не видел нужды. Дверь двигалась слишком медленно.

Я видела, как он сжал правую руку в кулак, готовясь к последнему броску. Пять шагов. Четыре.

Дверь почти закрылась. Осталась узкая вертикальная щель, сантиметров десять, не больше. Еще секунда, может, две, и она схлопнется.

Три шага до двери.

Джей метнулся вперед. Он двигался быстрее, чем я ожидала, — быстрее, чем должен был двигаться человек с его ранами. Рука будто выстрелила к проему, пальцы проскользнули в щель и зацепились за край металлической створки.

Дверь продолжала ползти, зажимая его руку между собой и рамой. Я видела, как побелели костяшки пальцев. Он пытался удержать створку, не дать ей закрыться, остановить механизм одной лишь силой.

На секунду дверь замедлилась. Механизм заскрежетал, сопротивляясь давлению. Джей уперся в раму, навалился всем весом, и я увидела, как щель перестала сужаться.

Но потом он отдернул руку. Выхватил пальцы из проема в последнее мгновение, прежде чем их зажало. Он понял, что не удержит. Что если оставит руку там, створка раздавит ему пальцы.

Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом, который эхом прокатился по коридору.

Я стояла и смотрела на закрытую створку. Дыхание сбилось, в горле першило. Меня трясло так, что я едва стояла.

По ту сторону двери несколько секунд было тихо. Я прислушивалась, пытаясь понять, что он делает. Ушел? Стоит и ждет? Ищет другой путь?

Потом раздался удар.

Тяжелый, гулкий, от которого дверь чуть дрогнула в раме. Не попытка выбить створку. Не попытка пробиться силой. Просто удар от бессилия, от ярости, которой некуда было деться. Я не знала, чем он ударил — кулаком, ладонью, ногой. Но я почувствовала этот удар всем телом, будто он прошелся по моим собственным костям.

После этого наступила тишина. Полная, плотная, давящая.

Дронка подошла ко мне и ткнулась головой в мою ногу. Пискнула успокаивающе. Ее киберглаз менял цвет с тревожного красного на настороженный желтый, а потом на спокойный зеленый.

Глава 10. Джей

Дверь захлопнулась, и звук прокатился по площадке гулким эхом.

Я стоял и смотрел на металлическую створку. Пытался понять, почему края расплываются, почему красный свет ламп мажет по глазам, будто кто-то размазал краску по стеклу.

Потом колени подогнулись.

Я успел выставить руку и упереться в стену. Боль прошила запястье, поднялась выше, к локтю, к плечу. Перед глазами вспыхнуло белое, и несколько секунд я просто стоял, вцепившись в холодный металл, пережидая волну.

Адреналин уходил. Вместе с ним уходило все остальное.

Я сполз по стене и сел на пол. Прислонился спиной к металлу и попытался выровнять дыхание. Воздух царапал горло, каждый вдох давался с усилием.

Меня трясло. Кожа горела. Жар накатывал изнутри, поднимался от груди к лицу. Он либо начался, пока я валялся в отключке, либо начинался прямо сейчас.

Я поднял руки и посмотрел на них.

Левая выглядела хуже. Кожа содрана от запястья до локтя, широкими неровными полосами. Края ран набухли и покраснели, блестели сукровицей. Там, где когти дронки впились в уже поврежденную плоть, виднелись свежие борозды, глубокие и рваные. Кровь сочилась, стекала по пальцам и капала на решетку пола.

Бинты. Антисептик.

Мысль была простой, но додумать ее до конца оказалось тяжело. Слова расплывались в голове, теряли связь друг с другом.

Здесь аптечки не будет. На тюремных кораблях их держат у постов охраны. Наверху, на галерее, где дежурки.

Мне нужно было подняться.

Я уперся ладонью в стену и начал вставать. Ноги не держали. Пришлось навалиться всем весом, вытолкнуть себя вверх, цепляясь за неровности металла. Мир качнулся и поехал в сторону, красные лампы расчертили темноту косыми полосами.

Устоял. Едва, но устоял.

Двинулся вдоль контейнеров, держась за них. Мимо залепленных пеной дверей, мимо перекошенных камер. Под пальцами проплывали ребра металла, заклепки, вмятины. Шаг, еще шаг. Под ногами хрустели обломки, пластик и крошево изоляции.

Лестница. Ступени уходили вверх, к первому ярусу камер. Перила частично сорвало.

Я ухватился за то, что осталось от поручня, и полез.

На третьей ступени нога поехала по чему-то скользкому. Я не упал только потому, что вцепился в перила обеими руками, и боль от этого была такой, что в глазах потемнело. Мир исчез, остался только пульсирующий жар в запястьях и стук крови в висках. Я висел, пока не вернулось зрение.

Дальше. Ступень. Еще одна.

Первый ярус. Контейнеры по обе стороны, теснее, чем внизу. Здесь было меньше повреждений. Камеры стояли ровнее, пены на дверях не было, индикаторы над некоторыми еще светились тусклым желтым. Но мне нужно было выше.

Я прошел вдоль контейнеров, опираясь на стены. В какой-то момент споткнулся о кусок сорванной панели и упал на колено. Удар отдался во всем теле. Встать получилось не сразу. Перед глазами плыли красные пятна, и я не понимал — это лампы или уже что-то внутри головы.

Следующий подъем. Остатки сервисной лестницы вдоль стены. Железные полосы, скобы, вбитые в металл. По ним можно было забраться на галерею.

Руки не слушались. Пальцы соскальзывали с металла, не могли удержать хват. Я подтягивался на одной злости, потому что сил уже не было. Злость работала лучше мышц. Злость держала, когда все остальное сдавалось.

Перевалился через край. Решетчатый пол галереи впился в ребра. Я лежал лицом вниз и дышал, не в состоянии пошевелиться. Металл под щекой был ледяным, и этот холод казался единственным, что еще связывало меня с реальностью.

Потом поднял голову.

Сквозь дырки в решетке виднелись оба яруса камер внизу. Контейнеры, мостки, переходы. А дальше, в глубине тюремного блока, там, где должна была быть внешняя стена, зияла дыра.

Огромная. Рваная. Края металла вывернуты наружу, в пустоту. Листы корпуса торчали изломанными лепестками, будто кто-то вскрыл корабль консервным ножом. За дырой дрожало что-то прозрачное, едва заметное. Силовое поле. Оно мерцало, проседало, колебалось вместе с вибрацией корпуса. Выглядело так, будто могло погаснуть в любой момент.

Часть контейнеров в том секторе исчезла. Их высосало в пробой, когда давление рвануло наружу. Остальные висели под углом или лежали друг на друге, сорванные с креплений, перекрученные, смятые.

Я смотрел на это пару секунд. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Слишком большая. Слишком неправильная. Слишком похожая на конец.

Потом я отвернулся и пополз к дежуркам.

Галерея тянулась вдоль всего тюремного блока. Перила с одной стороны, служебные помещения с другой. Посты охраны, технички, комнаты отдыха. Двери через каждые несколько метров, одинаковые, серые, с номерами и маркировкой.

Первая дверь не поддалась. Замок горел красным. Вторая тоже. Третья оказалась не заперта.

Небольшая комната. Пост охраны или что-то вроде того. Переборка успела закрыться во время разгерметизации, но не сразу. Недостаточно быстро.

Стол и стулья уцелели, привинченные к полу. Все остальное унесло к выходу, пока створка еще ползла. Стены были голыми, пустыми. Ни бумаг, ни личных вещей, ничего. На двери изнутри темнело бурое пятно, широкое, с потеками до самого пола. Кто-то пытался удержаться за ручку. Кто-то не успел.

На стене, над столом, висела белая коробка с красным крестом. Утопленная в нишу, закрепленная по стандарту флотских регламентов, и она уцелела.

Я добрался до нее на четвереньках. Колени скользили по гладкому полу, руки подламывались. Дернул за ручку, и почти удивился, что коробка открылось.

Сел на пол, прислонился спиной к стене. Металл обжег лопатки сквозь ткань. Вытащил содержимое аптечки, разложил перед собой. Руки тряслись так, что упаковки приходилось разрывать зубами.

Я вылил антисептик на левую руку. Прозрачная жидкость потекла по ранам, и я стиснул зубы, чтобы не заорать. Гул в ушах. Подождал, пока перед глазами перестанет плыть. Потом обработал правую.

Бинты. Криво, неровно, одной рукой, потом другой. Достаточно плотно, чтобы остановить кровотечение. Белая ткань сразу начала пропитываться красным, но медленнее, чем я боялся увидеть.

Глава 11. Элин

Я бежала по лестницам, не останавливаясь.

Дронка неслась рядом, то обгоняя на прямых участках, то отставая на поворотах. Ее лапы шлепали по ступеням, и этот звук был единственным, что я слышала, кроме собственного дыхания и стука пульса в висках.

Ступени мелькали под ногами. Пролет за пролетом. Шестая палуба осталась внизу, потом пятая, четвертая. Перила проносились под ладонью, холодные и гладкие. Мышцы на ногах горели, легкие жгло, но я не сбавляла темп.

Горло саднило там, где его пальцы сжимали кожу. Я чувствовала это с каждым вдохом. Тупая, ноющая боль, напоминание о том, как близко я была к тому, чтобы не бежать сейчас по этим ступеням.

Третья палуба. Вторая.

На первой я наконец остановилась. Не потому что решила, а потому что ноги отказали. Споткнулась о порог, влетела плечом в стену и сползла по ней на пол, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что отдавало в виски.

Дронка затормозила рядом. Ткнулась мордой мне в колено, пискнула вопросительно.

— Сейчас, — выдохнула я. — Секунду.

Подняла голову и огляделась.

Носовая часть первой палубы. Командный уровень. Я никогда здесь не была. Пассажирам сюда хода не было, даже таким, как я, даже с моей фамилией. Широкие коридоры, рассчитанные на то, чтобы офицеры могли разойтись, не задевая друг друга плечами. Мягкое покрытие на полу, глушащее шаги. Панели из чего-то похожего на настоящее дерево на стенах. Признаки статуса, комфорта, власти.

Все это было разнесено в хлам.

Панели сорвало и разбросало по коридору. Они лежали вперемешку с осколками чего-то стеклянного, с обрывками ткани, с погнутыми рамками. Покрытие задралось волнами, обнажая голый металл под ним. Одна из стен треснула от пола до потолка, и сквозь трещину виднелись провода и трубы, внутренности корабля, которые никто не должен был видеть. Потолочные светильники погасли, только аварийные лампы мигали красным, бросая на все вокруг багровые отсветы.

И тела.

Офицер в форме лежал у стены, вывернув шею под неправильным углом. Нашивки на рукаве, седина на висках, лицо, застывшее в удивлении. Женщина в гражданском распласталась посреди коридора, лицом вниз, светлые волосы разметались вокруг головы. Еще кто-то за углом, я видела только ноги в форменных ботинках.

Их швырнуло о стены. Ударило, сломало, убило. Они даже не успели понять, что происходит.

Я заставила себя встать. Колени дрожали, но держали.

Нужно укрытие. Место, где можно отдышаться и спрятаться, потому что он пойдет за мной. Рано или поздно он найдет способ выбраться из тюремного блока.

— Дронка, — позвала я. Голос звучал хрипло, горло отказывалось работать нормально. — Мне нужно место, где спрятаться. Теплое. Чтобы меня не нашли по тепловым датчикам.

Она склонила голову набок. Киберглаз мигнул синим. Я знала этот цвет: она обращалась к схемам корабля, хранящимся в ее памяти. Сканировала, сопоставляла, искала.

Потом развернулась и побежала по коридору. Коротко пискнула, не оборачиваясь. «За мной».

Я пошла следом, стараясь не смотреть на тела. Не смотреть на лица, на позы, на темные пятна под некоторыми из них.

Дронка вела меня мимо офицерских кают с выбитыми дверями. Внутри виднелся хаос: перевернутая мебель, разбросанные вещи, чьи-то фотографии на полу. Дальше — кают-компания, где столы и кресла сбились в кучу у дальней стены, словно их смело гигантской рукой. Потом что-то похожее на конференц-зал, где огромный экран треснул посередине и свисал с креплений.

Моя кошка остановилась у неприметной двери в боковом ответвлении. Узкий проход, который легко было не заметить. Технический код на раме, никакой таблички. Служебное помещение, куда офицеры никогда не заглядывали.

Я толкнула дверь. Она поддалась с трудом, что-то скрипнуло в петлях.

Из щели повалил пар.

Внутри было небольшое техническое помещение. Узел теплоснабжения, судя по трубам разного диаметра, которые тянулись вдоль стен, переплетались, уходили в потолок и пол. Регуляторы, вентили, панели с показателями. Одну из труб разорвало, и горячий теплоноситель сочился на пол, превращаясь в густой белый пар. Температура здесь была выше, чем снаружи, воздух влажный и тяжелый, капли оседали на металле, стекали по стенам.

Идеально. В этом мареве тепловой датчик не различит человеческое тело. Все помещение будет светиться одним сплошным пятном.

Дверь за мной закрылась. Я прислонилась к ней спиной, потом сползла на пол. Ноги больше не держали. Горячий влажный воздух обволакивал кожу, и я не могла понять, хорошо это или плохо.

Дронка подошла и села рядом, прижавшись пушистым боком к моему бедру. Я обняла ее, притянула к себе, уткнулась лицом в длинную шерсть на загривке. Шерсть была мягкой, чуть влажной, и пахла чем-то живым, несмотря на механику под ней.

Меня трясло. Мелкая дрожь шла по всему телу, и я не могла ее остановить.

Джей. Джей был на этом корабле. Джей схватил меня за горло и держал так, словно решал, стоит ли сжать пальцы сильнее.

— Ты напала на него, — сказала я в шерсть. — Без команды. Без сигнала. Я тебя не просила.

Дронка шевельнулась в моих руках. Подняла голову и посмотрела на меня. Разные глаза смотрели в мои: левый — живой, кошачий, янтарный, и правый — мерцающий кибернетический, голубой, в котором плясали отсветы индикаторов.

— Откуда ты знала, что нужно это сделать?

Дронка моргнула. Над ее головой, рядом с механическим модулем у уха, развернулось виртуальное окошко. Маленькое, полупрозрачное, голубоватое. Голографическая проекция из ее внутренней памяти.

На экране было изображение. Я и дронка. В моей каюте, до аварии, до всего. Я сижу на койке, спиной к стене, ноги вытянуты. Она лежит у меня на коленях, свернувшись клубком, длинная серая шерсть разметалась по моим бедрам, а я глажу ее по спине. От головы к хвосту. На моем лице что-то похожее на улыбку.

Дронка хранила эту запись. Сохранила в своей памяти как что-то важное.

Глава 12. Джей

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Серый потолок, бурое пятно на двери, пустые стены без единого украшения. Постепенно я узнал дежурку на галерее тюремного блока, вспомнил про аптечку.

Память возвращалась кусками, неохотно, будто не хотела напоминать о том, что произошло. Тело затекло от неудобной позы, спина ныла там, где угол стены впивался в позвоночник. Я пошевелил пальцами, убедился, что слушаются, хотя и с трудом, потом осторожно согнул руки в локтях. Больно, но терпимо. Бинты пропитались сукровицей, ткань потемнела и задубела, однако свежей крови не было. Кровотечение остановилось, и это уже хорошо.

Сколько я проспал? Час, два, больше? Без часов не определить, а аварийное освещение не менялось, все тот же красный полумрак, все то же мерцание. Неважно. Хватит валяться.

Упершись ладонью в пол, я начал подниматься. Мышцы протестовали, суставы щелкали, но тело слушалось. Голова еще кружилась, хотя слабее, чем раньше, и мир больше не плыл перед глазами, стены не качались. Обезболивающее и противовоспалительное сделали свое дело: жар отступил, мысли прояснились.

Я встал, выпрямился, сделал несколько глубоких вдохов, проверяя легкие. Дышалось нормально. Воздух был холодным и пах гарью, но кислорода хватало.

Пора двигаться.

Мне нужно наверх, на командные палубы. Связь, навигация, информация о состоянии корабля. Ответы на вопросы, которые не давали мне покоя: что случилось, кто атаковал, куда нас несет и есть ли вообще шанс выбраться отсюда живым.

Выйдя из дежурки на галерею, я огляделся. Решетчатый пол тянулся в обе стороны; слева за перилами открывался вид на два яруса камер внизу, справа темнели двери служебных помещений. Впереди, в глубине тюремного блока, все еще дрожало силовое поле над пробоиной. Оно просело сильнее, чем когда я видел его в последний раз, края подрагивали, по поверхности то и дело пробегала рябь.

Сколько ему еще держаться? Час? Сутки? Когда оно погаснет, воздух из этой секции выбьет за секунды. Впрочем, не моя проблема. Переборки между секциями закроются автоматически, и если я к тому моменту окажусь достаточно далеко, меня это не коснется.

Развернувшись, я пошел к лестничному узлу в дальнем конце галереи.

Подниматься было легче, чем несколько часов назад. Ноги держали, руки не тряслись. Боль никуда не делась, пульсировала под бинтами с каждым движением, но теперь я мог ее игнорировать, загнать туда, где она не мешала действовать.

На пятой палубе, в технических коридорах, было хуже.

Запах ударил первым. Гарь, паленая синтетика, что-то химическое и едкое. Стены почернели от копоти, под ногами хлюпала гидравлическая жидкость из прорванных труб, в лужах отражался свет ламп. Тела лежали там, где их застала катастрофа: обугленные, переломанные, притопленные в маслянистой жиже. Я переступал через них, не задерживаясь. Мертвым уже не поможешь.

В одном месте проход сужался. Оборванные кабели свисали с потолка, между оголенными концами проскакивали голубые разряды, а под ними, в луже, лежал еще один труп. Прижавшись к левой стене, я прошел мимо, не задевая свисающие петли. Кожу покалывало от статики, но разряд меня не достал.

На четвертой палубе коридор упирался в опущенную переборку с ровно горящим красным индикатором. Система зафиксировала угрозу и отсекла участок.

Я подошел к панели управления. Стандартная флотская система, я видел такие сотни раз, работал с ними, когда еще носил форму и служил на кораблях Федерации. Ввел технический код, базовый, который не меняли уже лет двадцать. Диагностика показала норму. Ложное срабатывание: датчик сбоил во время тряски, система перестраховалась. После ввода кода ручного сброса переборка заскрежетала и поползла вверх.

Эта часть четвертой палубы выглядела лучше. Жилой сектор, каюты для персонала и пассажиров. Меньше копоти, меньше разрушений, меньше трупов. Основной удар пришелся на другие секции.

Лестничный узел нашелся в конце коридора. Широкий, офицерский, с мягким покрытием на ступенях. Отсюда можно было подняться на командные палубы. Третья. Вторая. Первая.

Выйдя в коридор, я остановился.

Командный уровень. Даже сейчас, в полумраке и разрухе, было видно, что эта палуба строилась не для рядовых. Потолки здесь были выше, проходы шире. Вдоль стен тянулись ниши с подсветкой, в которых когда-то стояли голографические панели с картами и схемами маршрутов, а теперь зияла пустота, и осколки хрустели под ногами. Пол был выложен не стандартным металлом, а чем-то темным, матовым, поглощающим звук шагов. На стенах виднелись крепления для портретов или наград, но сами рамки валялись внизу, погнутые и треснувшие.

Кормовая часть. Резервные системы управления, серверные, вспомогательная навигация. Не парадная носовая часть с капитанскими каютами и мостиком, но сердце корабля в бою. Когда основные системы выходят из строя, отсюда берут управление. Здесь решается, выживет корабль или погибнет.

Двери здесь были массивнее, чем на других палубах, с дополнительными панелями доступа и усиленными рамами. За некоторыми угадывались очертания сложного оборудования: стойки серверов, мерцающие индикаторами даже сейчас, пульты с десятками переключателей, экраны в несколько рядов. Через одну приоткрытую створку я увидел целую стену панелей, большинство из которых погасло, хотя пара еще светилась голубым, выводя какие-то графики.

Аварийные лампы здесь мигали реже, чем внизу. То ли система была надежнее, то ли повезло с повреждениями. Свет ложился на стены мягче, не резал глаза, и от этого все вокруг казалось не таким мертвым. Почти можно было представить, что корабль еще функционирует, что за следующей дверью сидит команда, что где-то работает связь.

Почти. Потому что трупы все равно были здесь.

Техник в рабочем комбинезоне лежал у стены, сжимая в руке планшет с треснувшим экраном. Что бы он ни пытался сделать в последние секунды, не успел. Оператор в офицерской форме с нашивками младшего лейтенанта застыл в кресле, которое сорвало с креплений и впечатало в переборку. Ремни безопасности все еще держали его тело, не дав вылететь, но удар о стену оказался слишком сильным. Еще один в такой же форме лежал у двери с вытянутой вперед рукой. Полз к выходу, когда его накрыло.

Глава 13. Элин

Я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Воздух был горячим, влажным, густым, он забивал легкие, оседал на коже липкой пленкой и не давал нормально дышать. Каждый вдох давался с усилием, будто я пыталась дышать через мокрую тряпку. Закашлявшись, я села и уперлась ладонью в пол. Под пальцами было скользко от конденсата, одежда промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу и шее.

Дронка вскочила рядом и тревожно пискнула. Шерсть у нее потемнела от влаги, длинные пряди слиплись сосульками. Над ее головой, рядом с механическим модулем у уха, развернулась пиктограмма: стрелка вверх и символ термометра. Локальный перегрев, температура в помещении поднялась.

Разорванная труба. Горячий теплоноситель все еще сочился на пол, и пара стало больше. Белые клубы заполняли комнату, видимость упала до нескольких метров. То, что несколько часов назад было укрытием, превращалось в душегубку. Нужно выбираться.

Я встала. Голова кружилась, но не сильно. Сколько я проспала? Судя по тому, как затекло тело, как ныла шея и ломило поясницу, несколько часов, не меньше. Достаточно, чтобы немного восстановиться и начать думать.

Никто меня не нашел. Ни охрана, ни команда, никто. На корабле или не осталось живых, кроме Джея, или им не до поисков пассажиров. Ни один из вариантов не внушал оптимизма.

Толкнув дверь, я вышла в коридор. Здесь было холоднее и суше, и я вдохнула глубоко, чувствуя, как легкие расправляются. После душной парилки даже пропахший гарью коридор казался спасением. Дронка выскользнула следом, встряхнулась всем телом, сбрасывая капли конденсата с шерсти. Брызги полетели в стороны, и я отшатнулась.

Горло саднило. Не от пальцев Джея, эта боль уже притупилась и отступила на задний план. Просто сухость, жажда. Я попыталась сглотнуть, и вышло с трудом. Язык казался шершавым и распухшим, во рту стоял кислый привкус.

Мне нужна вода.

На кораблях питьевая вода идет от внутренней системы рециркуляции. Замкнутый цикл: использованную воду очищают, обеззараживают и снова пускают в оборот. Ничего не теряется, ничего не тратится впустую. Должны быть краны, точки доступа, резервные емкости на случай аварий.

Я двинулась по коридору, заглядывая в двери.

Первая оказалась офицерской каютой. Разгромлена, как и все остальное: койка сорвана с креплений и перевернута, на полу осколки чего-то стеклянного, личные вещи разбросаны от стены до стены. Санузел совмещенный, за тонкой перегородкой в углу. Я протиснулась внутрь, перешагнув через чей-то мундир.

Маленькое помещение с раковиной, зеркалом над ней, унитазом и душевой кабиной в углу. Все компактное, стандартное, рассчитанное на экономию места.

Кран над раковиной. Я повернула вентиль.

Ничего. Ни капли. Труба издала сухой хрип, будто поперхнулась, и замолчала. На дисплее рядом с краном горела красная надпись об ошибке подачи.

Я повернула вентиль в другую сторону, потом обратно, постучала по крану костяшками пальцев. Глупый рефлекс, чистая паника. Нашла под раковиной рычаг ручного насоса и нажала несколько раз, вкладывая в движение всю силу. Пусто. Ткнула в сенсор активации душевой кабины. Экран вспыхнул красным: нет давления.

Мертвая система. Трубы целы, но подача не работает. Насосы отключились, резервуары пусты или магистраль повреждена где-то ниже.

Я вышла из каюты и пошла дальше, ускоряя шаг.

Следующая дверь вела в еще одну каюту, побогаче первой: шире, с отдельным рабочим столом, с картиной на стене в треснувшей раме. Тот же результат. Кран сухой, дисплей показывает ошибку, из душа не выходит ни капли.

Дальше по коридору нашлось что-то похожее на комнату отдыха для персонала. Небольшое помещение с мягкими диванами вдоль стен, низким столом посередине, кухонным блоком в углу. Все было перевернуто, выброшено из шкафов, разбросано по полу. Контейнеры с сухими рационами валялись вперемешку с посудой, чьими-то кружками с надписями, рассыпанным сахаром и кофейными гранулами.

В углу стоял кулер. Большой, напольный, с прозрачной емкостью наверху. Пустой. Абсолютно сухой, даже конденсата на стенках не осталось. Я наклонила его, проверяя, но не нашла ни следа влаги.

Подойдя к кухонной консоли, я вызвала статус систем. Экран ожил, строки поползли одна за другой. Питьевая линия: ноль процентов. Техническая линия: ноль процентов. Резерв: нет данных. Статус рециркуляции: система отключена.

Я смотрела на эти строки и чувствовала, как холодеет внутри, как пересыхает рот, как немеют пальцы.

Ноль процентов. Вся первая палуба без воды. Система рециркуляции отключена, не работают насосы или повреждена центральная магистраль. Резерв не отвечает, аварийные емкости пробиты или датчики мертвы.

Дронка подошла и ткнулась носом мне в ногу, пискнула вопросительно, подняла голову.

— Воды нет, — сказала я вслух. Голос был хриплым, слова царапали горло. — Если ее нет на всем корабле...

Не договорила. Не хотела произносить это вслух.

Без воды человек живет трое суток. Это в идеальных условиях, при нормальной температуре и влажности, в покое. В жаре время сокращается, в стрессе еще сильнее. А я уже несколько часов ничего не пила, бегала по лестницам, дышала горячим паром, теряла влагу с потом и дыханием.

Может, сутки. Может, двое. Потом начнется головокружение, спутанность сознания, судороги. Органы начнут отказывать один за другим.

Прислонившись к стене, я почувствовала, как прохладный металл приятно холодит спину сквозь мокрую ткань.

Думай. Думай, Элин.

Первая палуба — командный уровень. Она обслуживается снизу, со второй палубы. Там должны быть технические помещения, насосные станции, узлы распределения воды. Если магистраль повреждена, там можно найти место разрыва. Если резервуары целы, там можно добраться до них напрямую, минуя сломанные насосы. И там могут быть выжившие. Техники, инженеры. Те, кто знает корабль лучше меня. Те, кто может помочь.

Я оттолкнулась от стены.

Глава 14. Джей

Стандартный флотский интерфейс, который я знал наизусть и мог использовать с закрытыми глазами. Верхний уровень отвечал за навигацию, связь и жизнеобеспечение, все необходимое для повседневного управления кораблем. Нижний, S-level, давал доступ к диагностике систем, техническим параметрам и аварийным протоколам, и туда пускали только операторов с допуском.

Я ввел код, старый, еще с тех времен, когда носил форму и служил на таких кораблях, когда верил, что служу правому делу. Систему не обновляли годами, экономили на всем, как обычно. Код сработал.

Экран мигнул и выдал россыпь окон с графиками, индикаторами и строками данных. Все в красном и желтом, тревожные цвета заливали панель сплошным полотном. Зеленого почти не было, несколько точек на всю схему корабля.

Я начал просматривать статусы, отсеивая второстепенное и выуживая главное.

Корпус получил множественные пробоины в секторах с четвертого по седьмой, аварийные переборки опущены, герметичность частичная. Это я знал, видел своими глазами. Двигатели отключены, топливная система заблокирована, что было ожидаемо: после такого удара автоматика первым делом глушит двигатели, чтобы избежать взрыва. Связь мертва, антенный массив поврежден, передатчики в аварийном режиме, сигнал не проходит. Тоже ожидаемо. Мы глухие и немые, никто не услышит, никто не придет на помощь. Жизнеобеспечение частично функционирует: кислород есть, генераторы на резервном питании, рециркуляция воздуха работает в экономичном режиме. Хватит на несколько дней, если не случится новых пробоин.

Потом взгляд зацепился за мигающее окно в углу. Красная рамка пульсировала с интервалом в секунду, обозначая приоритетное предупреждение. Пожар в секторе «Реактор-B».

Я открыл окно, и данные поползли строка за строкой. Система тушения неактивна. Температура критическая. Скорость нагрева пять процентов в час. Риск повреждения реактора: высокий.

С каждой новой строкой по спине шел холод.

Пожар в реакторном секторе. Там сходятся все силовые линии корабля, там одна ошибка превращает транспортник в облако раскаленного газа. Система тушения не работает, то ли повреждена, то ли обесточена. Температура растет, и ничто ее не останавливает.

Я смотрел на цифры и просчитывал в голове. Пять процентов в час. При текущей температуре до критической отметки остается часа четыре, может пять, если повезет. Потом перегрев теплообменника, потом детонация охлаждающего контура, потом цепная реакция по всему реакторному блоку и взрыв, который разнесет корабль на куски. И тогда уже неважно, кто выжил при первом ударе. Не выживет никто.

Руки сами потянулись к панели.

Система тушения мертва, автоматика не справится, нужно что-то другое, какой-то обходной путь. Я вызвал схему реакторного сектора и развернул ее на весь экран. Переплетение труб, кабелей, технических коридоров. Нашел контур охлаждения и проследил его от начала до конца.

Теплообменник. Пожарный контур вокруг него. Резервные баки с технической водой на третьей палубе.

На кораблях такого класса техническая и питьевая вода являются частью единой системы рециркуляции. Разные контуры, разное давление, но общие резервуары. Экономия места, экономия веса, экономия на всем, как всегда. Если перенаправить всю воду из баков в пожарный контур вокруг реактора, можно сбить температуру, залить секцию, охладить теплообменник, не дать ему взорваться. Выиграть время.

Я открыл панель ручного управления. План был прост: клапан теплообменника, переключатель потока, аварийный сброс в пожарный контур.

Пальцы двигались быстро, вбивая команды одну за другой. Система сопротивлялась: одни узлы не отвечали, выдавали ошибки связи, другие требовали подтверждения и запрашивали коды доступа, которых у меня не было. Я обходил блокировки, вводил старые операторские коды, продавливал команды через аварийные протоколы.

Клапан открылся, и на схеме вспыхнула зеленая линия.

Я видел, как поток воды меняет направление. Из резервных баков на третьей палубе вниз, к реакторному сектору. Из пожарного контура в аварийные распылители вокруг теплообменника. Литры воды, сотни литров, все, что осталось в системе.

Экран мигнул, выбросив новое окно с новыми данными.

«Рециркуляция воды: ноль процентов. Подача по питьевой линии: остановлена. Резерв: исчерпан».

Я смотрел на эти строки и понимал, что только что отключил воду на всем корабле. Ни капли в кранах, ни капли в душевых, ни капли в аварийных емкостях. Все ушло вниз, к реактору.

Плевать.

Без воды можно протянуть несколько дней. Без корабля — нет.

Температура в реакторном секторе начала падать. Медленно, по полпроцента за раз, но падать. Красная линия на графике поползла вниз, и я почувствовал, как отпускает напряжение. Вода делала свое дело, заливала горящую секцию, охлаждала перегретые узлы, отнимала у огня топливо.

Я следил за графиком, не отрывая взгляда от экрана. Прошло минут пятнадцать, может больше. Пальцы впились в край консоли.

Восемьдесят два процента. Восемьдесят. Семьдесят девять.

Потом линия дрогнула и остановилась.

Семьдесят девять процентов. Семьдесят девять. Семьдесят девять.

Температура перестала падать и застыла на месте, будто уперлась в невидимую стену.

Я проверил поток воды. Клапаны открыты, давление в норме, система работает. Но на выходе, в самом реакторном секторе, подача прекратилась. Вода уходила в контур и исчезала где-то по дороге, не доходя до цели.

Открыв детальную диагностику, я прогнал проверку по всей цепочке, от резервуаров до распылителей. Клапан распределения в секторе «Реактор-B». Статус: закрыт. Команда на закрытие поступила двадцать три секунды назад.

Я эту команду не отправлял.

Несколько секунд я смотрел на экран, не понимая, что вижу. Потом понимание пришло, холодное и ясное.

Кто-то на корабле только что перекрыл мне воду. Кто-то сидел за другим терминалом, смотрел на те же данные, видел, что я делаю. И когда я начал тушить пожар, этот кто-то решил мне помешать.

Глава 15. Элин

Вторая палуба оказалась совсем другой. Никаких мягких покрытий, никаких деревянных панелей, никаких намеков на комфорт. Голый металл стен, серый и холодный, трубы под потолком, толстые и тонкие, переплетающиеся в сложные узоры. Решетки на полу, сквозь которые виднелись кабели и еще больше труб. Служебный уровень, внутренности корабля, которые обеспечивали работу всего, что было выше. Здесь проходили магистрали жизнеобеспечения, здесь стояли насосные станции, здесь гудели, когда работали, системы климат-контроля.

Сейчас здесь было тихо. Только гул поврежденных механизмов где-то в глубине и редкое потрескивание остывающего металла.

Аварийное освещение мигало так же, как везде, красные отсветы ложились на стены, на трубы, на лица мертвых.

Тела были и здесь. Техники в рабочих комбинезонах, с инструментами в руках, застывшие там, где их застала катастрофа. Одного придавило сорвавшейся панелью, он лежал под ней с вытянутой рукой, словно пытался выбраться. Другой скорчился у стены лицом вниз, комбинезон на спине потемнел от крови. Третий застрял в дверном проеме, наполовину внутри, наполовину снаружи: пытался выбраться, когда корабль тряхнуло, и дверь захлопнулась на нем.

Я старалась не смотреть. Переступала, обходила, шла дальше. Считала шаги, чтобы не думать о том, что вижу.

Горло сжималось от жажды. Язык распух и стал шершавым, каждое глотательное движение давалось с трудом. Губы потрескались, и я чувствовала вкус крови, когда облизывала их. Воздух здесь был суше, чем наверху, и пах машинным маслом, смазкой, чем-то химическим.

— Ищи воду, — сказала я дронке. Голос был хриплым, еле слышным, слова царапали горло изнутри. — Трубы, краны, резервуары. Что угодно.

Она пискнула и побежала вперед, сканируя пространство киберглазом. Голубой луч скользил по стенам и полу, выхватывал из полумрака детали, которые я не замечала.

Мы прошли мимо насосной станции с распахнутыми настежь дверями. Внутри громоздились механизмы: большие цилиндры насосов, переплетения магистралей, панели управления с погасшими экранами. Все мертво, все молчит. Дальше располагался распределительный узел, где трубы расходились в разные стороны, как ветви дерева. Тот же результат, те же темные панели. Потом техническая каморка, заваленная инструментами и запчастями, которые вывалились из шкафов и теперь лежали по всему полу.

В одном месте я нашла кран. Он торчал из стены над небольшой раковиной, потемневшей от времени и грязи. Видимо, здесь техники мыли руки после работы с механизмами. Я рванула вентиль так, что чуть не сорвала его с резьбы.

Ничего. Сухой хрип в трубах, короткий стон металла, и тишина.

Дронка вернулась и ткнулась мордой мне в колено. Пискнула, мотнула головой в сторону. Нашла что-то.

Я пошла за ней, цепляясь за стены, чтобы не споткнуться о разбросанные по полу обломки.

Она привела меня к небольшому помещению в конце коридора. Дверь была приоткрыта, из щели падала полоска света, не красного, аварийного, а голубоватого. Работающие экраны.

Резервная система управления. Не такая большая, как посты наверху: просто несколько консолей вдоль стены и один рабочий терминал в центре. Но часть экранов работала, выводила данные, горела индикаторами.

Я подошла и посмотрела на них. Строки данных, графики. Почти все красное, тревожные цвета заливали экран. Я не понимала и половины того, что видела. Какие-то коды, какие-то аббревиатуры, какие-то цифры, которые ничего мне не говорили.

— И что мне с этим делать? — спросила я вслух.

Дронка запрыгнула на край консоли, устроилась там, подобрав лапы, и уставилась на экран. Голубой зрачок расширился, по нему побежали отражения данных. Несколько секунд ничего не происходило, она просто смотрела и обрабатывала информацию. Потом пискнула и ткнула лапой в один из разделов меню. Питание. Подсистемы.

Открылся список. Длинный, на несколько экранов, бесконечная колонка названий, большинство из которых ни о чем мне не говорили. Вентиляция-один, вентиляция-резерв, аварийное освещение, компенсатор гравитации, стабилизатор давления...

Дронка снова ткнула лапой, пролистала список вниз, касаясь сенсорной поверхности подушечками, и остановилась на одной строке. Рециркуляция воды. Статус: активна. В скобках мигало слово «ошибка».

Я посмотрела на дронку.

— И что? Как это починить?

Она склонила голову. Уши чуть дернулись, киберглаз мигнул. Потом над ее головой, рядом с механическим модулем, развернулось виртуальное окошко с простой пиктограммой. Выключатель в положении «выкл», стрелка, выключатель в положении «вкл». Перезагрузка.

— Просто выключить и включить?

Короткий писк. Утвердительный.

Я посмотрела на панель. Рядом со строкой были две кнопки, отключить и включить. Все просто. Даже слишком просто для корабля, который разваливается на части.

— А если это что-нибудь сломает?

Дронка пискнула. На виртуальном окошке появилась новая пиктограмма: перечеркнутая капля воды и грустная рожица. Мол, хуже уже некуда. Она была права. Воды и так не было, терять нечего.

Я протянула руку и нажала кнопку отключения. Экран мигнул, строка сменилась: рециркуляция воды отключена.

Подождала несколько секунд, считая удары сердца. Потом потянулась к кнопке включения.

В этот момент по консоли пробежали голубые искры.

Я отдернула руку за мгновение до того, как разряд прошел по всей поверхности. Треск, яркая вспышка, запах озона, от которого защипало в носу. Дронка спрыгнула и отбежала в сторону, шерсть вздыбилась, превратив ее в пушистый шар.

— Твою ж мать!

Экран мигнул еще раз и погас, превратившись в черный прямоугольник. Я уже думала, что все, конец, система мертва. Но он снова загорелся и выбросил строку загрузки. «Рециркуляция воды: перезапуск». Потом, после бесконечно долгой паузы: «Рециркуляция воды: активна». Без ошибки. Просто активна.

Я стояла и смотрела на эту строку, боясь поверить, боясь, что экран снова мигнет и покажет какую-нибудь новую проблему.

Глава 16. Джей

Экран мигнул, и строка статуса изменилась. Рециркуляция воды: активна.

Я смотрел на эти слова и понимал, что произошло. Кто-то перезапустил систему, выполнил полный сброс с возвратом к заводским настройкам. А при сбросе все клапаны вернулись в стандартное положение. Вода пошла по обычному контуру, на бытовые нужды, а не в пожарную систему, куда я ее направил.

Вот почему температура перестала падать. Не саботаж. Не враг, который следил за моими действиями и решил помешать. Просто какой-то идиот добрался до панели управления и ткнул в кнопку, не понимая, что делает.

Я потер переносицу, пережидая вспышку головной боли.

На корабле есть кто-то еще. Кто-то живой, кто добрался до системы управления раньше, чем сдох от ран или удушья. Нужно понять, с кем я имею дело.

Я вызвал сканер биосигналов. Стандартная система: тепловые датчики по всему кораблю, детекторы движения в ключевых точках, анализаторы состава воздуха. На кораблях такого класса она покрывала все палубы, все секции, каждый угол.

Экран мигнул, начал загрузку. Строка прогресса ползла слева направо, мучительно медленно. Потом появилась схема корабля, разбитая на секции.

Половина из них была серой, мертвой. Датчики не отвечали: повреждены, обесточены или уничтожены вместе с теми участками, которые они должны были мониторить. Там, где сканеры молчали, выживших искать не стоило, эти зоны либо разгерметизированы, либо выгорели, либо и то и другое.

Остальные секции светились тусклым синим. Воздух есть, температура в пределах нормы, системы худо-бедно работают.

И одна точка. Одна-единственная зеленая точка на всей схеме. Вторая палуба, носовая часть, служебный сектор.

Я приблизил изображение и развернул на весь экран. Точка двигалась. Медленно, рывками, но двигалась. Живой человек, не робот, не сбой датчика, не остаточный сигнал от остывающего тела.

Элин.

Больше некому. На всем корабле, на всех семи палубах, среди сотен членов экипажа и десятков заключенных осталась только она. И я. Мы вдвоем на этой железной могиле посреди космоса.

Значит, это она перезапустила рециркуляцию. Гражданская девчонка, дочка адмирала, которая не должна была знать, где искать технические панели и как с ними работать. Как-то нашла, как-то разобралась. Искала воду, потому что хотела пить, ткнула в перезагрузку, потому что это самое очевидное решение, и обнулила все, что я сделал.

Злость накатила волной, горячая и едкая. Я пытался спасти этот чертов корабль от взрыва, а она в это время ползала по техническим отсекам и жала на все кнопки подряд, не осознавая последствий.

Понимала ли она, что делает? Вряд ли. Она просто хотела пить.

Но результат от этого не менялся. Из-за ее действий пожар в реакторном секторе до сих пор не потушен. Температура застыла на семидесяти девяти процентах: не растет, потому что часть воды все-таки успела дойти до цели, но и не падает, потому что подача прекратилась. Хрупкое равновесие, которое может рухнуть в любой момент. Один скачок, одна искра, и реактор перейдет точку невозврата.

Я встал, опираясь на край консоли, и огляделся.

Кресло у дальней стены, то самое, которое сорвало с креплений и впечатало в переборку вместе с оператором. Тело все еще висело в ремнях, голова запрокинута, шея сломана. На поясе, полускрытая складками формы, виднелась кобура.

Я подошел и расстегнул ее, стараясь не смотреть на лицо мертвеца. Бластер. Стандартный флотский, для внутренней охраны. Не слишком мощный, не прожжет переборку и не устроит пожар, но на коротких дистанциях достаточный, чтобы остановить человека. Я проверил заряд: почти полный, использовали всего пару раз.

Сунул за пояс. Холодная тяжесть легла на бедро, непривычная и странно успокаивающая.

Прежде чем уйти, я вызвал на терминале программу утилизации. На кораблях такого класса были технические боты: маленькие, юркие, размером с кошку, предназначенные для мелкого ремонта и уборки. Если хоть часть из них уцелела после катастрофы, пусть займутся делом. Оттащат тела на нижние уровни, в грузовые отсеки, там холоднее. И ходить по кораблю станет легче, когда не придется переступать через мертвецов на каждом шагу.

Система приняла команду и выдала подтверждение. Сколько ботов откликнется — неизвестно, но хоть что-то.

Я вышел из резервного поста и двинулся к лестнице.

Вторая палуба, носовая часть. Точка на карте показывала, что Элин где-то в районе распределительного узла.

Путь занял минут десять. Через первую палубу, мимо разбитых офицерских кают. Вниз по широкой лестнице с мягким покрытием, которое теперь было испачкано чем-то темным. На служебный уровень, где вместо лоска голый металл и переплетения труб под потолком.

Здесь было темнее и холоднее, чем наверху. Пахло машинным маслом и чем-то кислым. Аварийные лампы мигали реже, некоторые участки тонули в полной темноте.

Я шел быстро, не скрываясь. Шаги гулко отдавались от металлических стен, эхо разносилось по пустым проходам. Пусть слышит. Пусть знает, что я иду.

Распределительный узел. Дверь открыта, внутри несколько консолей вдоль стен, мерцающие экраны с данными. Та самая система, которую она перезапустила. Недалеко, в нише, раковина с торчащим из стены краном. На полу под ней лужа воды, следы мокрых ног ведут в сторону.

Ее здесь нет, но она была здесь недавно. Очень недавно. Вода еще не успела высохнуть, следы четкие, свежие.

Я огляделся. Проход уходил в обе стороны, теряясь в красном полумраке. Трубы над головой, решетки под ногами, двери технических помещений через каждые несколько метров.

— Элин, — позвал я.

Голос прозвучал ровно и холодно. Ее имя, которое я столько раз произносил шесть лет назад, теперь звучало как приговор.

Где-то впереди, за поворотом, раздался звук. Металлический визг, короткий и резкий. Что-то сорвали с креплений. Что-то сдвинули.

Я положил руку на рукоять бластера и пошел на звук.

Глава 17. Джей

Металлический визг привел меня к вентиляционной решетке.

Она висела на одном креплении, покачиваясь из стороны в сторону. Второе крепление было вырвано с мясом, края погнуты. За решеткой темнел узкий лаз, уходящий вглубь переборки. Черный квадрат, из которого тянуло застоявшимся воздухом и пылью.

Я остановился и прислушался.

Тишина. Но не полная. Где-то в глубине слышалось сдавленное дыхание, частое, испуганное, с присвистом на выдохе. И еще что-то, мягкое шуршание. Шерсть о металл. Дронка.

Элин забилась в вентиляцию, как крыса в нору. Схватила свою механическую кошку и полезла в темноту, лишь бы не встретиться со мной.

Я мог бы полезть за ней, вытащить, разобраться прямо сейчас, закончить то, что начал там, внизу, у камеры. Но шахта была узкой, рассчитанной на ремонтных ботов, а не на взрослого мужчину. И у девчонки была эта чертова дрона, которая уже один раз меня достала. В тесноте, в темноте, с моими руками, которые до сих пор горели огнем под бинтами, это была не лучшая идея.

К тому же у меня были дела поважнее. Реактор. Пожар. Корабль, который мог взорваться в любой момент. Элин подождет.

Я огляделся. Рядом с решеткой на стене была панель управления вентиляцией секции. Стандартная, с несколькими переключателями и индикаторами состояния. Один из них горел зеленым: система работает, воздух циркулирует.

Аварийная блокировка. Красный рычаг под прозрачной защитной крышкой, на случай пожара или утечки токсичных веществ.

Я откинул крышку и дернул рычаг вниз.

Где-то в глубине лаза лязгнуло. Глухой металлический удар, потом еще один, и еще, все дальше и дальше, по всей длине вентиляционного хода. Аварийные заслонки. Они перекрывали шахты при пожаре или разгерметизации, разбивая систему на изолированные секции. Теперь они перекрыли все выходы из того участка, где сидела Элин.

— Полежи, отдохни, — сказал я в темноту. — Не до тебя сейчас.

Из глубины донесся сдавленный звук. То ли всхлип, то ли ругательство, не разобрать. Потом стук. Она била в заслонку кулаками, пыталась сдвинуть.

Бей сколько хочешь. Эти штуки рассчитаны на перепады давления в несколько атмосфер. Кулаками их не выбить, даже если будешь колотить до крови.

Я развернулся и пошел обратно к распределительному узлу.

Консоль, в которой она ковырялась, все еще мерцала. «Рециркуляция воды: активна». Рядом кнопки, переключатели, сенсоры. Все, чем она могла снова что-нибудь испортить, если каким-то чудом выберется из вентиляции.

Я вытащил бластер, отошел на пару шагов и выстрелил.

Консоль взорвалась снопом искр. Яркая вспышка, треск, запах горелого пластика. Экран лопнул, превратился в паутину трещин, из корпуса повалил едкий дым. Я выстрелил еще раз, для верности. Потом еще, в самый центр, туда, где должны были быть управляющие платы.

Когда я закончил, от консоли осталась дымящаяся дыра в стене. Оплавленные края, почерневший металл, искореженные провода. Не элегантно, зато надежно.

Теперь все управление системами корабля только с моего терминала в кормовой части или с главного мостика в носовой. Никаких резервных точек доступа, никаких случайных перезагрузок, никаких сюрпризов от гражданских девчонок, которые тыкают во все кнопки подряд.

Я убрал бластер и направился к особой лестнице.

Реакторный блок был внизу, на седьмой палубе. Самый нижний уровень корабля, самый защищенный, укрытый под слоями брони и переборок. И самый опасный, если что-то шло не так. Сейчас там что-то шло очень не так.

К реактору вели отдельные шахты: лифты и лестницы с доступом только с первой и второй палуб. Защищенные, как и сам реакторный блок, с усиленными переборками толщиной в ладонь и собственной автономной системой жизнеобеспечения. Даже если весь корабль пострадает, эти шахты должны уцелеть. Иначе какой смысл защищать реактор, если к нему нельзя добраться для аварийного ремонта?

Они не пострадали. Массивная дверь шахты открылась по первой команде, впустив меня в другой мир. Лифт не работал, кабина застряла где-то между этажами, но лестница была цела. Чистые ступени из рифленого металла, работающее освещение, ровный белый свет вместо аварийного красного. Никаких завалов, никаких обломков, никаких трупов. Совсем другой мир по сравнению с тем, через что я пробирался раньше.

Можно было попробовать управлять клапаном удаленно, с терминала на первой палубе. Но после всего, что случилось, я не доверял данным на экране. Слишком много систем сбоило, слишком много датчиков врало или молчало. Нужно было увидеть своими глазами, что вода действительно пошла, что температура действительно падает.

Спуск занял пару минут. Ступени мелькали под ногами, пролет за пролетом. Чем ниже я опускался, тем жарче становилось. На пятой палубе воздух был теплым, как летним днем. На шестой горячим, как в натопленной комнате. На седьмой обжигающим, как в парилке. Пот выступил на лбу и спине, каждый вдох давался с трудом, легкие горели от раскаленного воздуха.

Коридор к реакторному блоку был пуст и чист. Белые стены, белый пол, яркое освещение. Аварийные лампы здесь горели ярче, чем наверху, и к красному примешивался оранжевый, отсветы с той стороны переборки, где бушевал пожар. Стены были теплыми на ощупь, не горячими, но ощутимо теплыми, словно нагретые изнутри.

Я дошел до смотрового окна и заглянул внутрь.

«Сектор B». За толстым жаропрочным стеклом виднелось переплетение труб и механизмов, кабелей и шлангов, настоящий лабиринт из металла и керамики. И жар. Не открытое пламя, не языки огня, просто жар, идущий от раскаленных поверхностей. Металл светился тусклым багровым, как угли в догорающем костре. Воздух внутри дрожал и плыл от температуры, искажая очертания предметов.

Рядом с окном была диагностическая панель. Я вызвал статус, и строки поползли по экрану. Температура: семьдесят девять процентов от критической. Статус охлаждения: частичное. Клапан распределения: закрыт.

Глава 18. Элин

Темнота и металл были со всех сторон, холодный и гладкий. Стенки шахты находились так близко, что я чувствовала их плечами, спиной, макушкой. И его голос, ровный и равнодушный, доносящийся откуда-то из-за решетки:

— Полежи, отдохни. Не до тебя сейчас.

Потом лязг. Один, второй, третий, где-то впереди и где-то позади, по всей длине вентиляционного хода. Аварийные заслонки, которые перекрывали вентиляцию при пожаре или утечке, тяжелые металлические пластины, рассчитанные на то, чтобы выдерживать перепады давления. Он закрыл их вручную, нашел панель управления и запер меня здесь, как крысу в ловушке.

Я ударила кулаком, раз, другой, третий. Костяшки взорвались болью, но заслонка даже не дрогнула, толстая, тяжелая, вмурованная в стенки намертво.

— Выпусти меня! — крикнула я, и голос отразился от стен, вернулся ко мне искаженным эхом.

Тишина в ответ, потом удаляющиеся шаги, гулкие и размеренные. Он уходил. Он запер меня здесь и ушел.

Несколько секунд я просто лежала, прижавшись щекой к холодной поверхности, и пыталась дышать. Воздух в шахте был спертым, теплым, пах пылью и чем-то затхлым, будто сюда годами не заглядывали, а стенки давили со всех сторон, сверху, снизу, с боков. Я не могла даже нормально повернуться, не могла сесть, не могла поднять голову, только ползти вперед или назад. Но вперед была заслонка, и назад заслонка. Гроб. Он закрыл меня в гробу.

Паника накрыла с головой. Сердце заколотилось, отдаваясь в горле и висках, стены сдвинулись еще ближе, воздуха стало меньше, темнота загустела. Я ударила в потолок, снова и снова, пока костяшки не заныли, пока не почувствовала, что содрала кожу.

Дронка пискнула где-то у моих ног и ткнулась носом в щиколотку успокаивающе, шерсть коснулась голой кожи над краем ботинка.

Я замерла.

Дышать. Просто дышать. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Он не убил меня сразу, значит, не собирается убивать. Или собирается, но позже. Или хочет, чтобы я помучилась здесь, в темноте, наедине со своим страхом. А какая разница?

Страх начал отступать, и на его место пришло что-то другое, что-то горячее, темное, заполняющее все тело. Ненависть.

Ублюдок. Самодовольный ублюдок. Схватил меня за горло, смотрел в глаза, пока решал, сжать ли пальцы сильнее, а потом запер в этой дыре, как крысу в ловушке, как мусор, который можно отложить в сторону. «Не до тебя сейчас». Будто я вещь, будто я досадная помеха в его важных делах.

Шесть лет назад я плакала из-за него, не спала ночами, лежала в темноте и перечитывала то письмо, пока слова ни врезались в память навсегда. Думала, что умру от стыда и боли, что никогда больше не смогу никому доверять, никого подпустить близко. А теперь он запер меня в вентиляционной шахте и ушел по своим делам.

Я стиснула зубы так, что заныла челюсть.

Хрен тебе, Карран. Я здесь не сдохну.

— Дронка, — прошептала я хриплым, срывающимся голосом. — Можешь открыть заслонку?

Она протиснулась мимо меня, касаясь шерстью моего бока, и я вжалась в стенку, давая ей пройти, чувствуя, как длинный пушистый хвост скользит по моей руке. Ее силуэт растворился в темноте впереди, потом оттуда донеслось тихое жужжание: она подключалась к чему-то, работала с механизмом.

Несколько секунд ничего не происходило, я лежала и слушала свое дыхание, свое сердце, жужжание где-то впереди. Потом щелчок и скрежет.

Заслонка поддалась. Не полностью, дронка отжала ее на несколько сантиметров, ровно столько, чтобы пролезть. Узкая щель, за которой темнота была чуть менее густой.

Я поползла следом, протискиваясь в эту щель. Края царапали плечи, футболка от возни задралась, обнажив живот, и кожу обожгло холодом. Я втянула воздух сквозь зубы, но продолжала двигаться, проталкивая себя вперед сантиметр за сантиметром, и наконец пролезла.

Шахта продолжалась дальше, узкая, темная, уходящая немного вверх. Не отвесно, но под углом, достаточным, чтобы чувствовать подъем. Мышцы на руках и ногах горели от напряжения. Футболка промокла от пота, волосы прилипли к лицу. Дронка двигалась впереди, ее киберглаз светился тусклым зеленым, маленький маяк в темноте, указывающий направление.

Сколько времени прошло? Минута? Пять? Десять? В темноте, в тесноте, без единого ориентира было невозможно понять. Время растянулось, превратилось в бесконечную череду движений: рука вперед, подтянуться, колено вперед, оттолкнуться. Снова и снова.

Потом впереди что-то блеснуло. Свет, тусклый, красноватый, но после кромешной темноты он казался ослепительным. Еще одна вентиляционная решетка, за которой виднелось какое-то помещение.

Дронка добралась до нее первой, поскребла лапой, ткнулась носом. Решетка держалась на простых защелках, не заслонка, не аварийная система, просто крышка для доступа к шахте. Я подползла ближе и надавила ладонью.

Решетка отлетела с грохотом, который показался оглушительным после тишины, ударилась о что-то внизу, загремела и покатилась. Я вывалилась следом, буквально вывалилась, не удержав равновесия, и упала на пол, больно ударившись локтем о край какого-то ящика. Дронка приземлилась рядом бесшумно, как настоящая кошка, встряхнулась, расправляя примятую шерсть.

Я села и огляделась, потирая ушибленный локоть.

Маленькое помещение. Стеллажи вдоль стен, инструменты на крючках, запасные детали в промаркированных контейнерах. Часть ящиков сорвало с креплений при ударе и разбросало по полу, содержимое вывалилось и перемешалось, но в целом все было целым. Температура нормальная, воздух свежее, чем в вентиляции, и аварийная лампа под потолком горела ровно, почти не мигая.

Я посмотрела на люк, через который вылезла, темный квадрат высоко на серой стене, почти под потолком. Рядом, на уровне глаз, висела панель управления вентиляцией секции, такая же, какой Джей воспользовался, чтобы запереть меня, с красным рычагом под прозрачной крышкой.

Встав и морщась от боли в коленях и локтях, я подошла к панели и дернула рычаг вниз. Где-то в глубине шахты лязгнула заслонка.

Глава 19. Джей

Температура падала. Семьдесят пять процентов, семьдесят два, шестьдесят девять.

Я стоял у диагностической панели и смотрел, как цифры ползут вниз. Каждое обновление экрана приносило новое число, чуть меньше предыдущего. Вода делала свое дело. За смотровым окном багровое свечение тускнело, металл переставал светиться, воздух внутри сектора больше не дрожал от температуры.

Пока цифры ползли вниз, я занялся тем, что мог сделать отсюда.

Проверил резервные контуры охлаждения. Три параллельных системы, рассчитанных на то, чтобы подстраховать друг друга. Две из трех работали, третья показывала критические повреждения: разрыв трубопровода где-то между пятой и шестой палубами. Я перенаправил нагрузку с поврежденного контура на оставшиеся и перераспределил поток охладителя.

Запустил диагностику теплообменников. Пять модулей, каждый размером с грузовой контейнер. Один требовал полной замены, второй работал на шестьдесят процентов мощности, остальные три держались в пределах нормы, и для полноценного функционирования этого хватит.

Я выставил аварийные пороги на автоматический сброс: если температура снова поползет вверх, система сама откроет резервные клапаны, не дожидаясь ручной команды. Страховка на случай, если я буду занят чем-то другим или если что-то снова пойдет не так. Не полноценный ремонт, так, латание дыр, затыкание самых опасных течей. Но лучше, чем ничего.

Шестьдесят три. Шестьдесят. Пятьдесят восемь.

Еще немного, и можно будет считать реакторный сектор стабильным. Не безопасным, до этого далеко, понадобятся дни работы целой бригады инженеров. Но хотя бы не готовым взорваться в ближайшие полчаса.

Впервые за несколько часов я остановился, прислонился к стене, ощущая лопатками теплый металл, и закрыл глаза. Темнота под веками была приятной, мягкой, совсем не похожей на ту, что накрывала меня, когда я терял сознание от боли.

Тело напомнило о себе. Руки ныли под бинтами, каждое движение пальцев отзывалось тупой пульсацией, голова гудела, словно внутри черепа кто-то бил в колокол. Во рту было сухо, язык казался чужим и распухшим. Я тоже хотел пить и есть, хотел провалиться в забытье на несколько часов, дать телу восстановиться.

Приоритеты. Расставить приоритеты и следовать им, не отвлекаясь на то, что может подождать.

Проблема реактора почти решена. Дальше вода, еда, связь, в любом порядке, в зависимости от того, что попадется первым. Питьевая вода в системе на нуле, но на кораблях такого класса должны быть изолированные резервуары для командования. Найду потом. Еда должна быть в запасах на камбузе или в аварийных рационах, которые хранятся в каждой спасательной капсуле. Со связью сложнее: внешние антенны наверняка повреждены при ударе, но если найти рабочий передатчик, можно попробовать послать сигнал бедствия. Кто-нибудь да услышит.

И Элин.

Я открыл глаза и посмотрел на мерцающий экран. Показатели продолжали падать: пятьдесят четыре, пятьдесят три.

Нет, она не диверсантка и не саботажник, не враг, засланный, чтобы уничтожить корабль изнутри. Просто гражданская дура, которая сбежала от меня и теперь ползает где-то по палубам, тыкая во все кнопки подряд. Она не хотела сорвать тушение пожара, она хотела пить. Не понимала, что делает, не знала, какие последствия будут у ее действий, просто искала воду и нашла консоль, которая показалась ей подходящей.

Но от этого она не становилась менее опасной.

Непредсказуемый фактор, вот чем она была. Переменная в уравнении, которую невозможно просчитать. Я не знал, где она сейчас: выбралась из вентиляции или все еще сидит там, в темноте, между заслонками. Не знал, что она сделает в следующий момент. По крайней мере, в систему охлаждения реактора она больше не влезет: консоль на второй палубе я расстрелял, а на другие терминалы у нее нет доступа. Но она могла открыть не ту дверь и устроить разгерметизацию целой секции, могла просто сдохнуть где-нибудь в переходах, и избавить меня от необходимости следить за ее подвигами.

Гоняться за ней по всему кораблю? Нет времени. Слишком много других дел, слишком много систем, которые нужно проверить и стабилизировать. Поймать, запереть, присматривать? Тем более нет времени, я не нянька и не тюремщик.

Ладно. Пока просто учитываю ее в расчетах. Если она снова что-то сломает, разберусь. Если нет, тем лучше для нас обоих.

Пятьдесят два процента. Пятьдесят.

Температура вышла из критической зоны. Еще не норма, до нормы далеко, но уже не катастрофа, уже не «взрыв через десять минут», уже можно дышать.

Я выпрямился, оттолкнувшись от стены, и потянулся к консоли, чтобы запустить финальную диагностику всех систем реакторного блока.

В этот момент раздался звук.

Низкий, протяжный, скрежещущий. Он шел откуда-то сверху, из глубины корабля, проходил через стены и пол, отдавался в костях, от него сводило зубы и сжимало внутренности. Такой звук издает металл, когда его гнет сила, на которую он не рассчитан, когда конструкция, спроектированная выдерживать определенные нагрузки, сталкивается с чем-то большим.

Пол под ногами дрогнул.

Я схватился за край консоли, удерживая равновесие. Пальцы впились в металл, боль прошила запястья, но я не разжал хват. Корабль накренился, медленно, почти незаметно, но ощутимо. На несколько градусов, не больше, однако этого хватило, чтобы ящик в углу помещения сдвинулся с места, проехал по полу и ударился о стену с глухим стуком.

Потом звук прекратился, скрежет оборвался, словно отрезанный. Крен остановился, корабль замер в новом положении.

Я стоял, вцепившись в консоль, и смотрел на диагностический экран, пытаясь понять, что произошло. Структурные секции? Что-то сдвинулось внутри корпуса, какая-то переборка не выдержала нагрузки? Или внешнее воздействие: обломки, притяжение ближайшего небесного тела, что-то еще, о чем я не знал?

На экране замигало новое предупреждение, желтая рамка поверх всех остальных окон. «Структурная целостность: изменение. Секция Семь-C: смещение зафиксировано. Анализ данных».

Глава 20. Элин

Я жива.

Мысль была странной. Не радостной, не облегченной, просто констатация факта, сухая и безэмоциональная, будто о ком-то другом. Я сидела на полу техотсека, прижимая к груди дронку, и пыталась осознать, что все еще дышу, что сердце бьется, что воздух входит в легкие и выходит обратно.

Дронка дрожала. Мелкая вибрация проходила по ее телу, шерсть вздыбилась и топорщилась во все стороны. Температурный скачок, наверное, или сбой в каких-то внутренних системах, или она просто боялась, если дронки вообще умеют бояться, если где-то в ее алгоритмах есть что-то похожее на страх.

Я гладила ее по спине, проводя ладонью по мягкому меху. Пальцы зарывались в длинные пряди, чувствовали тепло тела под ними, ровное гудение механизмов где-то глубоко внутри. Я гладила ее не для нее, для себя. Мне нужно было касаться чего-то живого, ну, почти живого, единственного существа на этом корабле, которое не пыталось меня убить.

Постепенно дрожь утихла, шерсть улеглась. Дронка пискнула и ткнулась носом мне в подбородок, мокрым и холодным, совсем как настоящая кошка.

— Все нормально, — прошептала я. — Мы справимся.

Вранье. Я понятия не имела, справимся мы или нет, слова были пустыми, бессмысленными, сказанными только для того, чтобы услышать собственный голос.

Я огляделась, пытаясь собраться с мыслями.

Техотсек, тот самый, в который я вывалилась из вентиляции. Стеллажи вдоль стен, инструменты на крючках, ящики с запчастями. Часть всего этого валялась на полу, сорванная с креплений при ударе.

Осторожно опустив дронку, я встала. Ноги подгибались, но держали. Прошлась по помещению, заглядывая в углы, открывая ящики, переворачивая то, что лежало под ногами.

Старый контейнер с грязной промасленной тряпкой внутри. Сломанная электронная панель, какой-то диагностический прибор с треснутым экраном и оплавленным с одного края корпусом. В углу обнаружился кусок металлического профиля, длинный, сантиметров шестьдесят, с острым краем на сломе. Я подобрала его и покрутила в руках. Не оружие, слишком легкий и неудобный, но лучше, чем ничего, лучше, чем голые руки.

Под стеллажом нашлась пустая пластиковая бутылка из-под воды. Кто-то из техников пил здесь когда-то, оставил, забыл выбросить. Я подняла ее и проверила: целая, с крышкой. Если найду источник воды, можно будет набрать с собой.

Еды не было. Ничего съедобного, ни крошки, ни обертки. Техники не хранили здесь перекусы, только инструменты и запчасти.

Желудок напомнил о себе тупой, сосущей болью. Спазм прошел по животу, заставив согнуться. Когда я ела в последний раз? До аварии. До того, как корабль тряхнуло, до темноты и красных ламп, до всего этого кошмара. Сколько часов прошло с тех пор? Я не знала. Голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна, то ли от голода, то ли от стресса, то ли от всего вместе.

Вода есть. Я напилась из крана на второй палубе, напилась до тошноты, до боли в растянутом желудке. Но вода без еды надолго не поможет, организму нужна энергия, глюкоза, что-то, что можно сжечь и превратить в силу. А у меня этого почти не осталось.

Я прислонилась к стене. Металл приятно холодил разгоряченную спину.

Джей. Он знает корабли лучше меня.

Эта мысль была холодной и трезвой. Не паника, не истерика, просто факт. Джей — бывший офицер Флота, он служил на таких кораблях, ходил по таким коридорам, работал с такими системами. Он знает их устройство, знает, где что находится, где искать и где прятаться. А я всю жизнь летала пассажиром первого класса и понятия не имею, как устроены эти чертовы системы, и толком не отличаю насосную станцию от распределительного узла.

Если я не найду место, где он меня не достанет, мне конец. Рано или поздно он закончит свои дела и вернется за мной, и тогда уже не будет дронки, которая вцепится ему в руку, не будет двери, которая закроется в последний момент. Будут только его пальцы на моем горле.

Я оттолкнулась от стены и осмотрела помещение.

В углу, рядом с люком вентиляции, который я заблокировала, висела карта. Не полная схема корабля, что-то проще: цветные линии на сером фоне, обозначающие разные типы систем. Такие карты вешали во всех технических помещениях, чтобы техники могли быстро ориентироваться, не вызывая полную схему на терминале.

Я подошла ближе и вгляделась в переплетение линий.

Зеленые обозначали вентиляцию, сеть воздуховодов, пронизывающую весь корабль. Синие — санитарные системы, водоснабжение, трубы, краны, резервуары. Желтые — связь и управление: терминалы, передатчики, узлы обработки данных. Красные — реактор и энергетические системы, силовые кабели, распределители, сам реакторный блок внизу. Белые пунктирные линии показывали маршруты доступа для персонала первого уровня, коридоры, которыми ходило начальство.

Я не понимала всего, но кое-что было очевидно даже мне.

Красные секции — туда не соваться. Там жарко, там опасно, там реактор и все, что с ним связано, там можно сгореть или получить дозу радиации, или и то и другое. Зеленые — вентиляция, оттуда я только что вылезла. Там можно прятаться, можно ползать между палубами, но нельзя жить: слишком тесно, слишком душно, слишком легко застрять. Желтые линии вели куда-то в сторону носовой части, к командному уровню. Связь. Если я смогу добраться до передатчика, послать сигнал бедствия, сообщить кому-нибудь, что на корабле есть выжившие...

Но сначала еда.

Голова кружилась все сильнее, мысли расплывались, путались, не желали складываться в связные цепочки. Я не могла думать нормально, не могла планировать на несколько шагов вперед. Организм требовал топлива, угрожающе снижал давление крови, и пока я его не получу, все остальное бессмысленно.

Где-то на корабле есть аварийные рационы: на первой палубе, в офицерских каютах, в комнате отдыха, которую я видела, на камбузе, где бы он ни находился, в спасательных капсулах, если они уцелели. Нужно вернуться наверх и найти.

Дронка подошла и села рядом с моей ногой. Ее киберглаз мигнул желтым, настороженно, потом над головой развернулось маленькое виртуальное окошко с пиктограммой: волнистая линия, похожая на синусоиду, и стрелка, указывающая вниз. Вибрация. Дронка фиксировала вибрацию корпуса, что-то, чего я не замечала.

Глава 21. Джей

Я сидел у стены и смотрел на свои руки.

Бинты пропитались кровью. Не свежей, бурой, подсохшей, но все равно заметной сквозь белую ткань. Пятна расплылись неровными кругами, края потемнели и задубели, врезались в кожу. Пальцы онемели, я почти не чувствовал их, только тупую пульсацию где-то глубоко внутри, в костях и сухожилиях.

Нужно было перевязать заново, снять эти грязные тряпки, промыть раны, наложить свежие бинты. Но не сейчас, сейчас были другие приоритеты.

Я сделал глубокий вдох, отодвигая боль на задний план. Выдох. Еще вдох. Старая техника, вбитая в мышечную память еще в учебке, когда нас гоняли до полусмерти и учили работать через боль, через усталость, через все. Тело — инструмент. Боль — сигнал, информация, не более того. Можно игнорировать, пока инструмент функционирует, пока руки держат оружие, пока ноги несут вперед.

Инструмент пока функционировал. Скрипел, протестовал, но функционировал.

Я поднялся, опираясь на стену, и подошел к диагностической консоли.

Температура в реакторном секторе стабилизировалась на сорока трех процентах от критической. Зеленая зона, почти норма. Не идеально, но и не угроза. Система охлаждения работала в штатном режиме, вода циркулировала по контурам и отводила избыточное тепло. Аварийные пороги выставлены, автоматика настроена, должна справиться без моего участия. Пора было заняться остальным.

Я вызвал аварийный лог корабля, полную историю событий с момента первого удара. Экран мигнул, загружая данные из уцелевших серверов, и строки поползли одна за другой, выстраиваясь в хронологию катастрофы.

Три крупных пожара в разных секциях, все погашены: два автоматикой, третий выгорел сам, когда закончился кислород в изолированном отсеке. Главное, что больше не горят, больше не угрожают.

Два участка в состоянии критического перегрева. Один в носовой части, где-то рядом с мостиком, второй ближе к корме, в районе двигательных установок. Доступ закрыт аварийными переборками, системы охлаждения повреждены, температура держится на опасном уровне. Туда лучше не соваться, если не хочу свариться заживо.

Три секции в полной изоляции. Переборки опущены и заблокированы намертво, внутри либо вакуум, либо структурные повреждения такого масштаба, что система решила отрезать их от остального корабля. Не открыть, даже если захочешь, даже с кодами, даже с инструментами.

Отдельные модули потеряли связь: датчики не отвечают, камеры молчат, статус неизвестен. Серые пятна на схеме корабля, провалы в данных. Скорее всего, этих модулей уже нет, оторвало при ударе, унесло в пустоту или высосало через пробоину вместе со всем содержимым.

Корабль был живым организмом, израненным, истекающим кровью, теряющим части себя, но живым. Одни системы работали, поддерживая то, что осталось, другие отказывали одна за другой, третьи уже умерли и превратились в мертвый груз, который тянул остальное вниз.

Моя задача — сохранить то, что еще можно сохранить. Удержать корабль на плаву достаточно долго, чтобы дождаться помощи. Или достаточно долго, чтобы найти другой выход.

Я пролистал лог дальше, ища данные об атаке.

Время удара зафиксировано с точностью до секунды. Координаты: где-то в транзитной зоне между системами, вдали от основных маршрутов. Тип повреждений: множественные пробоины, характер разрушений указывает на взрывное воздействие.

Торпеда. Характер пробоин и паттерн повреждений указывали на торпеду. Мятежную, судя по сигнатуре взрыва. У Федерации другие боеголовки, другой почерк, другой способ убивать. Я видел достаточно и тех и других, чтобы отличить.

Но угол удара не сходился. Торпеда пришла сверху и сбоку, под углом, который не имел смысла для целенаправленной атаки на тюремный транспорт. Если бы нас хотели уничтожить, били бы в двигатели или в реактор, если бы хотели остановить, то в навигационный блок. А это выглядело как случайное попадание, как шальной снаряд, который летел куда-то еще и зацепил нас по дороге.

Либо стреляли не в нас. Либо стреляли не мятежники. Либо и то и другое.

Я задержался на этой мысли, прокручивая ее в голове.

Мятежники не могли знать, что я на борту. Меня взяли тихо, на глухой станции, без свидетелей и лишнего шума. Судили быстро, в закрытом режиме, без адвокатов и прессы. Отправили на этом старом корыте без огласки, без объявлений, без ничего. Федерация не хотела шума, слишком много вопросов возникло бы, слишком много внимания привлек бы процесс над бывшим офицером, перешедшим на сторону мятежников. Проще было сгноить меня на какой-нибудь шахтерской каторге на краю обитаемого космоса, чем устраивать публичное разбирательство.

Значит, это не спасательная операция. Никто не прилетел вытаскивать товарища из плена. Никто не знал, что меня нужно спасать.

Просто не повезло оказаться на пути чужой торпеды. Или повезло, как посмотреть. Я все еще жив. Остальные, сотни людей на этом корабле, охрана, экипаж, заключенные, — нет.

Я выпрямился и посмотрел на экран, на мешанину цифр и графиков.

Приоритеты.

Сейчас первое — это еда. Организм требовал топлива, настойчиво, с каждым часом все громче. Меня держали в камере, на корабле не кормили, и последний прием пищи был... когда? До вылета. До того, как мир перевернулся. И нагрузки у меня были серьезные: подъемы, спуски, работа с системами, постоянное напряжение. Без еды долго не протяну, тело начнет отказывать.

Второе — убедиться, что вентиляция стабильна, что система не откажет в ближайшие часы, что воздух будет.

Третье — связь. Найти рабочий передатчик, послать сигнал бедствия. Если кто-то услышит, хорошо, придет помощь. Если нет, хотя бы попытался, хотя бы сделал все, что мог.

Четвертое — найти место, в котором можно продержаться достаточно долго. Участок с доступом к воде, с воздухом, с возможностью обороны. База, откуда можно действовать, куда можно отступить.

Элин? Учитывать. Не больше, не меньше. Она непредсказуема, она не понимает, что делает, она может что-нибудь сломать своими попытками выжить. Но гоняться за ней — трата времени и сил, которых у меня нет. Пусть бегает. Если пересечемся, разберусь тогда. Впрочем, если мне повезло, то она все еще в вентиляции. Должно же хоть раз повезти?

Глава 22. Элин

Первая палуба встретила меня тишиной и красным полумраком. Я выбралась из техотсека через обычную дверь, потому что вентиляция больше не казалась безопасной, не после того, как Джей запер меня там одним движением рычага. Лучше открытые коридоры, где есть куда бежать, чем узкие шахты, которые можно перекрыть в любой момент.

Дронка шла рядом, прижимаясь теплым боком к моей ноге, и ее присутствие успокаивало, напоминало, что я не совсем одна на этом мертвом корабле.

Коридор был таким же разбитым, как я помнила: сорванные панели, обломки на полу, осколки чего-то стеклянного, хрустящие под ногами, тела у стен, застывшие в тех позах, в которых их застала смерть. Я старалась не смотреть на них, не видеть лиц, просто искала что-то похожее на камбуз или кладовую, любую дверь с подходящей маркировкой.

Голова кружилась, желудок сводило от голода, тупая боль пульсировала где-то под ребрами, и каждый шаг давался с усилием, ноги казались ватными, чужими, перед глазами плыли темные пятна.

Слева показалась массивная дверь с усиленной рамой из темного металла, явно не обычная каюта, такие двери ставили на важных объектах. Рядом с ней на стене мигала панель доступа, зеленый огонек сменялся красным и обратно, и хотя я не знала, что за ней, дверь выглядела важной.

Потом эта дверь открылась, и я замерла, ноги приросли к полу.

Джей вышел в коридор в трех метрах от меня, и секунду мы просто смотрели друг на друга. Он стоял в дверном проеме, за его спиной виднелась лестничная площадка и ступени, уходящие вниз, а я застыла посреди коридора с куском металлического профиля в руке и дронкой у ног. Жалкое зрелище: грязная, голодная, вооруженная железкой против человека, который мог убить меня голыми руками.

— Твою мать! Ты умудрилась выбраться из вентиляции.

Не вопрос, констатация факта, злая, раздраженная, с ноткой чего-то похожего на усталое удивление, будто я была тараканом, который снова вылез из щели.

Я не ответила, только смотрела на его руки, где под правой, заткнутый за пояс, висел бластер, рукоять торчала наружу, в пределах досягаемости, и одно движение позволило бы ему выхватить оружие. Он проследил мой взгляд, понял, на что я смотрю, и усмехнулся криво, одним углом рта.

— Не дергайся. Я не...

Позади него что-то зажужжало, и Джей резко обернулся, рука метнулась к оружию, рефлекс, вбитый в мышцы годами тренировок.

Из бокового прохода выкатился сервисный бот, маленький, приземистый, размером с крупную собаку, на широких гусеницах, с поцарапанным корпусом и неровно мигающим датчиком. Он тащил за собой что-то длинное, завернутое в ткань: тело. Ноги в форменных ботинках торчали из-под края савана. Бот убирал трупы, оттаскивал их куда-то.

Джей на секунду отвлекся, и этой секунды хватило.

Я рванула с места раньше, чем успела подумать, тело сработало само, на чистом инстинкте, дронка бросилась следом, и я слышала мягкий топот ее лап по металлу. Куда бежать, я не знала, просто прочь, прочь от него, от бластера, от этого взгляда, в котором не было ничего человеческого.

— Стой! — рявкнул Джей за спиной, но я не остановилась, ноги несли меня вперед, и я не собиралась им мешать.

Коридор сворачивал влево, я влетела в поворот на полной скорости, едва не врезавшись плечом в стену, выставила руку, оттолкнулась и побежала дальше, легкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Еще один проход, шире предыдущего, с более высокими потолками, а в конце, там, где он упирался в стену, была дверь, огромная, во всю стену, с гербом Флота на створках, золотой орел на синем фоне, крылья распростерты.

Тупик, и единственный выход был через эту дверь или обратно, мимо Джея.

Я подбежала и ударила ладонью по сенсору доступа, он вспыхнул красным, доступ запрещен.

— Нет, нет, нет...

За спиной раздались шаги, не бег, просто шаги, быстрые, уверенные, размеренные. Джей не бежал, просто шел, знал, что мне некуда деться, что я загнала себя в угол, зачем бежать за добычей, которая сама себя поймала?

Я снова ударила по сенсору, вкладывая в удар всю силу, потом еще раз, костяшки взорвались болью, но индикатор оставался красным, равнодушным, и тогда я просто прижала ладонь к гладкой поверхности, распластала пальцы, без надежды, без плана, просто потому что больше ничего не оставалось.

Шаги были ближе, еще ближе, я слышала его дыхание.

Сенсор мигнул, красный сменился зеленым, побежали строки: «Биометрия подтверждена, уровень доступа адмиральский, добро пожаловать». Створка поехала в сторону, тяжелая, массивная, двигаясь плавно и почти бесшумно.

Я не стала думать, не стала задавать вопросов: схватила дронку, прижала к груди и нырнула в проем, перекатившись через порог.

— Нет! — голос Джея прозвучал совсем близко, в метре за спиной, но створка закрылась, тяжелый лязг отрезал его, отрезал коридор, отрезал все, что-то щелкнуло внутри механизма, и замок встал на место.

По ту сторону раздался глухой удар кулака о металл, потом сильнее, и еще, Джей бил в створку, но она даже не дрогнула, рассчитанная на абордаж, на штурм, на взрывы, эта дверь была неуязвима для человеческих рук.

Я стояла в темноте, прижимая к груди дронку, сердце частило, руки дрожали, воздух не хотел проходить в легкие, каждый вдох давался с усилием, со всхлипом.

Удары по ту сторону прекратились, и наступила тишина, долгая и тяжелая.

Потом раздался его голос, глухой сквозь толщу металла:

— Ладно, Элин. Ладно.

Шаги удалялись, он ушел.

Я опустилась на пол, прислонившись спиной к запертой створке, холодный металл уперся в лопатки.

Вокруг была тишина, я понятия не имела, куда попала, но была в безопасности, хотя бы на несколько минут.

Глава 23. Элин

Когда глаза привыкли к полумраку, я наконец увидела, куда попала. Помещение раскинулось передо мной полукругом, уходя вдаль на десятки метров, потолок терялся где-то высоко наверху, в переплетении балок и кабелей. Панорамный обзорный экран занимал всю переднюю стену, от пола до потолка, и сейчас он показывал черноту космоса, усыпанную холодными точками звезд. Ряды консолей располагались ярусами, спускаясь к центру амфитеатром, каждая со своим креслом, своим набором экранов, своим назначением, а в центре, на возвышении, стояло капитанское кресло, массивное, с высокой спинкой, с подлокотниками, утыканными кнопками и сенсорами. Пустое.

Главный мостик корабля.

Аварийное освещение здесь было ярче, чем в коридорах, почти нормальное, белое с легким голубоватым оттенком. Большинство терминалов работало, выводило данные, графики, мигающие индикаторы, остальные погасли и превратились в темные прямоугольники.

Я обошла мостик по кругу, заглядывая в каждый терминал, пытаясь понять хоть что-то. Консоль навигации с трехмерной моделью корабля, медленно вращающейся в центре дисплея. Управление двигателями, ряды графиков и цифр, которые ничего мне не говорили. Системы жизнеобеспечения, схемы вентиляции и подачи воздуха. Названия были подписаны на панелях, но сами экраны выдавали такое количество данных, что у меня рябило в глазах.

Я не понимала ничего.

Надеялась, что хотя бы аварийные системы будут интуитивными: большая красная кнопка с надписью «вызвать помощь», простое меню с понятными пунктами вроде «послать сигнал бедствия», «активировать маяк», «связаться со спасателями», что угодно, рассчитанное на человека без специальной подготовки. Ничего такого не было, только бесконечные строки кода, мигающие индикаторы и сообщения об ошибках на техническом языке, который я не знала и не понимала. Аббревиатуры, цифры, графики — все сливалось в бессмысленную кашу.

Дронка сидела у капитанского кресла и наблюдала за мной, ее киберглаз медленно двигался, голубой зрачок отслеживал каждое мое движение, хвост обвивал лапы, длинная шерсть топорщилась в прохладном воздухе.

Я остановилась посреди помещения и огляделась еще раз.

Пусто. Ни одного тела. Ни одного трупа. Везде на корабле были мертвые, в коридорах, в каютах, в технических отсеках, их швыряло о стены при ударе, ломало, убивало, повсюду кровь, обломки. Но здесь, на мостике, в самом сердце корабля — никого.

Почему?

Мысль пришла сама, холодная и неприятная. Нападение. На корабль напали, а когда на военный корабль нападают, управление переходит из мостика в боевой командный центр, защищенный, укрепленный, расположенный где-то в глубине корпуса, за слоями брони. Капитан и старшие офицеры уходят туда, чтобы координировать оборону, чтобы не погибнуть от первого же попадания.

Значит, они ушли. Услышали тревогу, бросили посты, побежали в укрытие. Пытались отбиться, пытались спасти корабль, спасти себя. Не отбились. Не спаслись.

Я вспомнила дыру в тюремном блоке, рваные края металла, вывернутые наружу, силовое поле, дрожащее над пробоиной, еле удерживающее вакуум снаружи. Торпеда. Мятежная торпеда, нацеленная в реакторный сектор. Типичная схема уничтожения, я слышала об этом от отца, когда он обсуждал тактику с коллегами, не замечая, что я сижу в углу. Мятежники не брали тюремные транспорты на абордаж, слишком много возни, слишком мало выгоды, слишком большой риск. Проще было расстрелять издалека, целясь в реактор, и лететь дальше. Один точный выстрел — и корабль превращается в облако обломков.

Только в этот раз промахнулись, попали ниже, в тюремный блок, вместо реакторного сектора, убили заключенных вместо того, чтобы взорвать весь корабль? Ирония. Горькая, злая ирония.

Я продолжила обход терминалов, двигаясь вдоль стены, и один из них, в дальнем углу, выглядел иначе. На корпусе была эмблема связи: стилизованная антенна, посылающая волны в пространство. Рядом с консолью торчал микрофон на гибкой ножке, наушники висели на крючке. Коммуникационная консоль. То, что я искала.

Я подошла и активировала экран, он мигнул, загружая данные, и выдал строки статуса. «Внешняя связь: ошибка. Антенный массив: поврежден, множественные обрывы. Резервный передатчик: отключен».

Повреждена. Конечно, повреждена. Было бы слишком просто, если бы хоть что-то на этом проклятом корабле работало как надо.

Но рядом, на соседнем дисплее, светилась карта: навигационная карта сектора. Она показывала положение транспорта относительно торговых маршрутов, станций, патрульных зон. Маленькая красная точка в центре — это мы, а вокруг пустота, расчерченная линиями границ и маршрутов.

Я посмотрела на нее внимательнее и почувствовала, как сжимается что-то внутри.

Мы были глубоко в мертвой зоне. Той самой зоне, по краю которой летели, когда я смотрела в иллюминатор и думала о том, как скучно и долго тянется этот рейс. Аномальный участок пространства, где не работала дальняя связь, где сигналы терялись и искажались, где корабли иногда исчезали без следа. После атаки нас отнесло вглубь, инерция или взрывная волна толкнула корабль туда, куда он не должен был попасть, и теперь между нами и ближайшим ретранслятором были тысячи километров пустоты, а может, и десятки тысяч.

Даже если бы антенны работали, вызвать помощь было бы почти невозможно, сигнал просто не дошел бы, растворился в помехах и потерялся в аномалии.

Я стояла и смотрела на карту, на маленькую красную точку, затерянную в сером пятне мертвой зоны.

Мы застряли посреди ничего, на разбитом корабле, без связи, без помощи, без надежды на спасение, дрейфуем в пустоте, и никто не знает, где мы, никто не ищет. И где-то снаружи, за запертой дверью, был Джей.

Мысль пришла сама, непрошеная, неприятная. Джей — бывший офицер Флота, он служил на таких кораблях, он знает их устройство, он умеет управлять системами, чинить поломки, прокладывать курс. Он понимает все эти графики и цифры, которые для меня представляют только бессмысленный набор символов.