Взгляд Идущего на Смерть

Взгляд идущего на смерть. Часть 1: Путь. Глава 1: Алман и его наследие.

«Лайки помогают мне понять, что история вам интересна. Спасибо за вашу поддержку!».

Казнь Князя и Княгини

Топор палача ударил о плаху, и его звон пронзил площадь, заставив толпу замереть. Аудитор Рокхольдов, в чёрных латах, поднял руку, и даже ветер, казалось, затаил дыхание.

— По воле императора Дарела, — его голос резал тишину, — князь Верон Тавецкий и княгиня Алла приговорены к смерти. Три удара набата — и приговор свершится.

Лезвие топора сверкнуло в лучах заката.

— Ваш пепел станет знаменем новой Тавеции, — сказал аудитор, и его губы искривила холодная усмешка.

Толпа загудела, но в этом гуле был лишь страх. Кто-то выкрикнул: «Да здравствует император!» — но голос дрожал, выдавая ложь.

Верон обвёл площадь взглядом, ища тех, кто ещё держал клинки. Его пальцы сжали руку Аллы, и он прошептал едва слышно:

— Прости, Алла. Я доверился императору…

Она вскинула голову:

— Не смей просить прощения, — прошипела она. — Мы — Тавеция. Пусть помнят нас.

Палач толкнул её к плахе, обрывая слова. Алла продолжала вглядываться в толпу, ища детей. «Фол, ты обещал…» — шептала она, сердце её сжималось от страха.

Верон шагнул к плахе первым, не желая видеть, как умрёт его жена. Он посмотрел в глаза аудитору:

— Мои воины вернутся. И твой император пожалеет.

Аудитор улыбнулся, будто насмехаясь над его словами, и кивнул палачу.

Топор взметнулся.

Алла закричала, разрывая тишину:

— Алман!

Девятилетний Алман подскочил на кровати, весь в поту, с бешено бьющимся сердцем. «Мама!» — вырвалось у него, и он бросился из комнаты, чуть не споткнувшись о порог.

В спальне родителей он увидел Аллу — она сидела перед зеркалом, вплетая ленту в волосы, готовясь к вечернему совету. Алман кинулся к ней, обнимая с такой силой, что едва не сбил её со стула.

— Мама, не уходи, — прошептал он, слёзы текли по щекам. — Я не смогу без тебя…

Самира, сидевшая на кровати, хихикнула:

— Что, братишка, опять кошмары?

Алла нежно, но твёрдо отстранила Алмана и заглянула ему в глаза, где, как в бездонных озёрах, плескался немой ужас.

— Что с тобой, милый? — её голос прозвучал мягко, но в нём дрожала тревога, та самая, что предвещает грозу.

— Просто… сон, — пробормотал он, отвернувшись. Подойдя к окну, он замер, будто заворожённый: за стенами небесного замка небо пылало багрянцем, словно гигантская рана на теле мира. Точь-в-точь как в его кошмаре.

Алман закрыл глаза, и перед ним, словно призрак, возникла печать — волчья морда, оскаленная в немом рыке, лежащая на карте, как кровавое клеймо судьбы.

В этот миг Самира вернула его в реальность:

— Алманчик, тебя Фол ждёт.

— А, да… — он словно очнулся от тяжкого забытья. — Спасибо, Самира… Пока, мам, пока!

И прежде чем они успели что-либо сказать, он уже выбежал из комнаты, оставив за собой лишь лёгкий ветерок и тревожное молчание.

Алла покачала головой, обменявшись с Самирой взглядом, в котором смешивались нежность и лёгкая насмешка.

— Неугомонный… — вздохнула она.

— Ещё какой, — ответила Самира.

А между тем решались судьбы тысяч людей — и многие даже не подозревали, что подобный закат станет для них последним мирным закатом.

Зал совета

Огромные двери зала совета были закрыты. Сквозь стрельчатые окна лился тревожный свет, ложась алыми полосами на старый круглый стол. В воздухе витал запах воска и напряжения.

Граф Вейн вонзил тонкий кинжал в стол. Лезвие дрожало, отражая лица собравшихся.

— Союз с Тарцами? — прошипел он. — Да мы скорее сгорим, чем заключим союз с ними!

Тишина повисла, как перед грозой. Князь Верон, высокий, с лицом, изрезанным морщинами, поднял руку в замшевой перчатке, требуя молчания.

— Рокхольды растут, как тень, — сказал он, взвешивая слова. — Тарцы — враг знакомый. Кто выскажется?

Граф Нолан, молодой, шагнул вперёд:

— Дарел — не просто завоеватель. Он поглотил три княжества. Если не остановим его, завтра он будет у наших ворот.

Вейн постукивал ногтями по столу, словно отсчитывая время:

— А Тарцы, вырезавшие наши деревни, лучше?

Министр Ремус, нервно поправляя очки, кашлянул:

— Рокхольды — туча, что сметёт нас. Тарцы жестоки, но предсказуемы.

Адмирал Астимус, широкоплечий, с бородой, с грохотом поднялся. От него пахло солью и смолой.

— Тарцы убили моего сына! — рявкнул он, швыряя на стол медальон с прядью волос. — Я скорее умру, чем пожму им руку!

Верон отвёл взгляд, словно стыдясь Астимуса. Его пальцы сжали подлокотник кресла.

Тишина сковала зал. Многие склонялись к союзу с империей Рокхольдов.

Верон смотрел на карту, где краснели земли Тарцев и Рокхольдов. Он знал: союз с Дарелом — игра с огнём. Но другого пути для достижения цели не было. Медленно он достал печатку с гербом Рокхольдов и положил её на тарские земли.

— Мы выбираем бурю, — сказал он тихо.

Главный факел погас, и зал утонул в полумраке. Лишь красный свет заката окрасил печатку, как кровь.

После совета

В углу зала тень шевельнулась. Красный свет мелькнул на золотом перстне с волчьей мордой — знаке посланника Дарела.

— Скоро в Заравнинье будет один князь, — прошептал он. — Но Дарелу нужна голова Астимуса. Докажи верность.

Взгляд Идущего на Смерть. Часть 1: Путь. Глава 2: Империя Рокхольдов.

«Лайки помогают мне понять, что история вам интересна. Спасибо за вашу поддержку!».

Тёмный лес. Ночь.

Мрак, густой и непроглядный, обволакивал деревья, будто сама тьма поднялась из недр земли, чтобы поглотить мир. Над лесом багровым заревом полыхала деревня. Огонь лизал почерневшие стены, вздымал к небу клубы дыма, а в его зловещем свете метались тени — люди в тяжёлых доспехах с пурпурными гербами Моссатии, гнавшие перед собой троллей и зверолюдей. Стоны. Лязг железа. Хруст костей под сапогами.

Среди этого ада бежала эльфийка с ребёнком. Измождённое тело, разорванные одежды, глаза, полные ужаса. Она рухнула, обессиленная. Ребёнок остался на земле, и над ним уже взметнулось копьё военачальника Лоя.

В тот миг из тьмы раздался свист — тонкий, смертоносный, как шёпот самой смерти. Лой замер. Один солдат рухнул, затем второй, третий — чёрные стрелы вонзались в горло, в глаза, в щели доспехов. Крики, топот, мельтешение факелов… и вдруг — тишина.

На фоне пылающих домов, сквозь дым и пепел, возник Он.

Высокий, словно тень, отброшенная самим роком. Чёрные доспехи, впитавшие свет костров. Широкополая шляпа, скрывающая лицо. И только глаза — два угля, горящие холодным, нечеловеческим гневом.

Командир, ещё недавно храбрый в расправах над беззащитными, задрожал. Ноги налились свинцом.

— Почему я дрожу? — мелькнуло в его голове. — Почему не могу сдвинуться?

Дарел наклонился вперёд, будто готовясь прыгнуть. Его меч блеснул. Командир понял: перед ним сама смерть. Он взвизгнул, обращаясь к солдатам:

— Атакуйте его!

Но едва Император двинулся, он уже оказался за спинами трёх воинов. Командир забыл о ребёнке у ног, выкрикивал всё громче:

— Атакуйте!

И в тот же миг головы солдат слетели с плеч. Чёрный силуэт стоял неподвижно. Командир думал только об одном: «Что за монстр явился за мной?»

Солдаты замерли. Один из них прохрипел сквозь шлем:

— Император… Дарел…

И тогда началось бегство.

— Стойте, псы! — орал военачальник, пытаясь остановить армию. В отчаянии он опустил копьё к ребёнку. — Ещё шаг — и я его убью!

Но, взглянув вниз, увидел: ребёнка уже нет. Обернувшись, заметил мужчину с длинными светлыми волосами и заострёнными ушами.

— Не этого ли ищешь? — прошептал генерал Эш, держа малыша на руках.

«Что придумать? Как выжить?» — лихорадочно думал военачальник.

И тут Дарел метнулся вперёд быстрее человеческого взгляда. Удар ноги обрушился на командира с силой циклопа. Тот кувыркнулся, врезался в дерево, рухнул, переломанный и беспомощный.

— Что за чудовище ты… — прохрипел он.

Дарел смотрел на него сверху вниз.

— Кто я? Вспомни тёмного эльфа.

— Плаксу Гаральда? — умирающий засмеялся. — Мне нужно было убить её прямо перед тобой!

Смех прорезал тишину.

— Я простил тебя, — ответил Дарел стальным голосом.

— Что? — командир не верил.

— Ты всё тот же плакса Гаральд, который не смог защитить мать, сестру, брата…

— Умрёшь сейчас — не за это.

Меч блеснул. Голова взлетела в воздух. Последней мыслью командира было: «Был ли я хорошим отцом?»

Дарел стоял несколько секунд, затем склонил голову, отдавая честь. Лезвие лёгким движением вернулось в ножны.

Освобождённые эльфы и тролли кричали его имя. Но Дарел не смотрел на них. Подойдя к эльфийке, он опустился на колено, поднял её дрожащую руку.

— Больше никто из вас не пострадает.

Его голос был тих, но в нём звенела сталь. Эльфийка рыдала. Дарел вытер её слёзы.

— Простите, — прошептал он. — Что не пришёл раньше.

А вокруг, в пламени и крови, солдаты Моссатии кричали:

— Он здесь! Это Император! Спасайтесь!

Но спасения не было.

Ибо Дарел пришёл.

Тьма сгущалась над землёй, будто сама смерть раскинула крылья. Генерал Эш и его помощник Корг, волкоподобный воитель с горящими в темноте глазами, вели за собой отряд лютых зверолюдей. Они шли по полю, усеянному трупами, и добивали тех, кто ещё шевелился. Мечи вздымались, и вскоре последние крики солдат Моссатии угасли в ночи.

Наступила тишина.

Лишь ветер шептал что-то в кровавой траве.

Конец династии Моссатов.

Падение столицы

Через день Император Дарел двинулся к последнему оплоту Моссатии — её столице, городу, веками считавшемуся неприступной твердыней. Но теперь его стены дрожали.

Солдаты Моссатии, обманутые надеждой на милость, открыли ворота сами. Они пали на колени, умоляя о пощаде. Но милосердие не пришло вместе с ними.

Три дня. Три ночи.

Город горел.

Первым в ворота вошёл Грох, тролль-воевода, чьи двуручные мечи он держал, словно детские игрушки. Его орда хлынула в переулки, и началась резня. Мужчины падали под ударами, тела рвались на куски. Кровь текла по каменным мостовым, а над городом раздавался вопль — тяжёлый, как гром.

Дарел шёл медленно, не торопясь. Его шаги тонули в криках, в треске огня. В узком переулке он увидел мальчика, заслонившего собой девочку.

— Защищаешь сестру? — спросил он.

Мальчик сжал в руках ржавый нож. — Подойдёшь — убью!

Девочка спряталась за его спиной.

— Я боюсь… — прошептала она.

Взгляд Идущего на Смерть. Часть 1: Путь. Глава 3: Где начинается любовь, там начинается безумие.

«Лайки помогают мне понять, что история вам интересна. Спасибо за вашу поддержку!».

Каждый день, как неизбежное страдание, Алла видела сына — изнурённого, измождённого трудом, покрытого пылью и потом, с синяками, в которых отражалась жестокая правда борьбы.

Сердце её сжималось, и боль, острая и глубокая, пронзала её, как нож, всякий раз, когда взгляд падал на него.

Но ещё тяжелее было видеть Самиру — хрупкую, беззащитную, прикованную к собственному несчастью.

Любовь Аллы к детям была не просто чувством. Это была всепоглощающая стихия — жертвенная, беспощадная и безутешная, как сама жизнь.

Она стояла у окна, бледная, с тенью бессонных век, и смотрела на Алмана, который, словно древний воин перед битвой, без устали преодолевал боль и усталость, пытаясь раскрыть свою сущность.

В её глазах отражалась не только материнская скорбь, но и горькое восхищение перед этой неукротимой силой веры сына — веры, которая давала ей надежду найти лекарство для дочери.

Снова и снова, с упрямством, достойным легенд, Алла искала спасения для Самиры. Она приводила знахарей — странных, молчаливых, с глазами, полными тайн, и руками, дрожащими от древних знаний. Она отдавала им деньги, надежды, куски своей души — и всё было напрасно.

Но она не сдавалась. Каждый раз, видя, как сын сражается с самим собой, Алла черпала новые силы. Она боролась, как борется мать, для которой поражение хуже смерти. Боролась не ради себя, не ради покоя, а ради одного-единственного чуда: чтобы её дочь встала. Хоть раз. Хоть шаг.

Однажды в их дом вошёл человек, чьё имя произносили с благоговением даже в самых дальних селениях. Его звали Раф. Смуглый от долгих странствий под солнцем, он шёл с такой уверенностью, что люди понимали: этот человек несёт в себе лекарство. Слава о нём бежала впереди, как вестник небесного милосердия.

Его называли великим лекарем, мудрецом, чьи руки исцеляли безнадёжных, а слова развязывали узлы самых запутанных болезней.

Он провёл в замке неделю: использовал древние травы, читал таинственные заговоры, вглядывался в Самиру с тем спокойствием, какое бывает лишь у тех, кто видел слишком много страданий.

На восьмой день, когда усталое солнце клонилось к закату, он собрался уходить. Но перед этим остановился перед Аллой, посмотрел прямо в глаза — не как лекарь, а как человек, несущий тяжёлую весть. Его слова были просты и без утайки:

— Алла, я слышал о тебе многое. Знаю, многие обманывали тебя, кормили пустыми надеждами и брали твои деньги. Но я не хочу лгать. От этого недуга нет лекарства. Ничто не заставит её ноги слушаться.

Губы Аллы задрожали. В груди что-то оборвалось, горячая волна подступила к горлу. Но слёзы не пролились. Вместо них прозвучали слова, твёрдые, как клятва:

— Я сделаю для своей дочери всё. Она будет ходить. Я знаю это.

Раф вздохнул. В его взгляде не было ни жалости, ни раздражения — только тихая, почти отеческая грусть.

— Иногда, — сказал он мягко, — на проблему нужно смотреть с другой стороны.

— Спасибо, — прошептала Алла, стирая ладонью единственную слезу, всё-таки упрямо скатившуюся по щеке.

— Мне пора, — произнёс лекарь. Он повернулся к Самире, и в его голосе впервые прозвучало сожаление. — Прости. Я не хотел говорить такое при тебе.

— Ничего, милорд Раф, — ответила Самира с той странной, недетской мудростью, что приходит к тем, кто слишком рано познал боль.

— До свидания.

Он вышел неслышно, как тень. Дверь закрылась, и только тогда Алла поняла, что в комнате стало слишком тихо — так тихо, будто сам мир замер в ожидании чего-то великого и страшного.

На прощание ответила лишь Самира. Без надежды. Без слёз.

— До свидания.

Оставшись с дочерью, Алла сжала руки так, что побелели костяшки. Её голос прозвучал глухо, с той страшной тишиной, что бывает перед бурей:

— Я велю его казнить.

— Нет, матушка! — воскликнула Самира.

— Как ты можешь говорить «нет»? — голос Аллы дрогнул, как натянутая струна. — Он пытался отнять у нас последнее — надежду!

Самира потянулась к матери дрожащими руками и обняла её. Её шёпот был мягок, но неотвратим:

— Это я попросила его… чтобы он сказал правду. Матушка, я каждый день вижу, как ты изнуряешь себя ради нас. Господь не дал тебе совершенных детей — но разве твоя любовь требует совершенства? Прими нас такими, какие мы есть. Не терзай свою душу ради наших немощей.

Алла замерла. В её груди поднялось что-то огромное, горячее и безысходное — сердце матери, которое не могло ни смириться, ни найти выхода. Она наклонилась и коснулась губами лба дочери. Этот поцелуй был одновременно клятвой и прощанием с несбывшимся.

В этот миг тихо скрипнула дверь. Вошла служанка Рия, остановилась в почтительном поклоне:

— Госпожа, обед подан.

— Мама, иди, — мягко сказала Самира. — Мы с Рией скоро придём.

Алла поднялась. Механическим жестом пригладила складки платья — жест, знакомый Самире: так мать пыталась собрать воедино рассыпавшиеся мысли.

— Хорошо, — только и произнесла она, и голос её звучал так, будто донёсся издалека. Она вышла, оставив за собой тишину — горькую, неприкрашенную, но наконец-то высказанную.

— Госпожа, что-то не так? — тихо спросила Рия, склоняясь к Самире с той осторожностью, с какой прикасаются к пылающему челю больного.

Самира подняла глаза — огромные, глубокие, как ночные озёра, в которых дрожали слёзы. Не те, что приносят облегчение, а те, что выжигают душу, оставляя лишь пустоту и пепел.