Я дождусь тебя, Рэй!

Глава 1. 31 декабря

За окном падали крупные хлопья, медленно оседая на землю. И Бэлле казалось, будто весь мир накрывает пушистым оренбургским платком. Точь-в-точь таким, какой папа как-то привез ей из одной из своих многочисленных командировок.

Бэлле было тогда лет девять. Ей нравилось кутаться в этот платок и представлять себя снегурочкой, что было совсем несложно, учитывая ее маленький рост, худенькую фигурку и поистине гигантские размеры платка. И плевать ей было на то, что волосы у нее были темно-каштановые, а глаза карие, и что она вовсе не подходила под обычный типаж снегурочек, которые всегда изображались золотоволосыми и голубоглазыми. И обязательно со вздернутым носиком, коим Бэлла тоже не обладала - спасибо генетике!

Сначала ей было обидно, и она лихорадочно перерывала все свои детские книжки и пересматривала все любимые мультики в попытке найти хоть одну темненькую снегурочку. А когда это не удалось, плюнула и решила: ну и ладно, значит, я буду особенной! И, завернувшись с головой в пушистую невесомость платка, плавно разгуливала по квартире, представляя, что рядом с ней шагает гигантский дядька с белой бородой и шикарной голубой шубой.

Вот только черты лица этого воображаемого Деда Мороза с поразительным упорством напоминали папины... Но от этого он не становился хуже. Наоборот, от этого Дед Мороз становился лишь роднее. И вера в него не иссякала у Бэллы до девятого класса. И, возможно, продолжилась бы и дальше, но поздней весной того года папа скоропостижно умер. А с ним исчез и Дед Мороз, разгуливающий с ней по квартире каждую зиму.

Бэлла тихо вздохнула и нехотя отвела взгляд от погружающегося в ранние сумерки мира, который стремительно затягивало мерцающей пеленой. Снегопад усиливался, белые хлопья закручивались спиральками, вертелись в бешеном вальсе Свиридова, ловя блики зажегшихся фонарей и замысловато преломляющих их золотисто-желтоватый свет.

На карнизе, очевидно в попытке спрятаться от снегопада, примостилась троица серо-бурых взъерошенных, распушивших свои перья, воробьёв. Круглых и пушистых, как помпоны на ее детских шапках. Птички жались друг к другу, и Бэлле внезапно стало их невыносимо жаль.

Бросив быстрый взгляд на дрожащие серенькие комочки, она тихо, чтобы раньше срока не спугнуть нежданных гостей, скользнула на кухню, распахнула дверцы шкафчика и достала оттуда упакованный в прозрачную сеточку шарик птичьего корма. Вернувшись в гостиную, она осторожно приоткрыла створку и медленно, стараясь избегать резких движений, повесила шарик на гвоздик, специально вбитый на внешнюю сторону рамы именно для этих целей.

Почти бесшумно затворила окошко и удовлетворенно улыбнулась. Пташки не то, что не улетели, они даже не шелохнулись.

Значит, верят ей... Почему-то от этого на сердце стало тепло и радостно. Это ведь хороший знак?

Бэлла любила Новый Год. А особенно 31 декабря. В этот вечер на улицах прекращалось оживление, они пустели. И над миром воцарялась благостная тишина. Волшебная, мистическая.

Раньше, в детстве, у них в квартире на Новый Год всегда собирались гости. Их было много! И друзья родителей, и ее собственные приятели, и даже соседи. Стол ломился от маминых шедевров, таких как столичный салат, фаршированный карп, рубленная сельдь, запеченная в духовке курочка и отварной язык. А еще хрустящая, ароматнейшая квашеная капуста, которую они с мамой выбирали на местном рынке. Переходя от прилавка к прилавку и пробуя каждую выставленную на дегустацию плошечку. Кисленькая хрустинка капусты смешивалась с хрустинкой ледяных крупинок от замерзшего рассола. И это было так... восхитительно, что заслуживало звания отдельного новогоднего чуда.

Теперь, много лет спустя, все старушки-торговки стояли не на морозе, а в теплом павильоне, и капуста хрустела только своими листиками. И, хоть Бэлла и продолжала покупать ее каждый год, отдавая дань традиции, капустное волшебство исчезло.

Как и исчезли шумные вечеринки. Многочисленные гости. Громкая музыка и бурные застолья. Горы подарков под ёлкой. Сверкающие блёстками открытки, задорно подмигивающие своими уголками из почтового ящика.

Исчезло всё, кроме щемящего, болезненного, но невероятно чудесного, как теплящаяся искорка, ощущения чуда. Нет... скорее, надежды на чудо. Ожидания чуда.

Бэлла еще с минуту наблюдала за пернатыми гостями и, дождавшись, когда птички обнаружили угощение и принялись деловито поглощать семечки, тихонько отошла от окна и окинула комнату придирчивым взглядом.

Уже много лет она отмечала Новый Год одна. Ставила на стол один прибор, готовила мамины коронные блюда, а потом, на следующий день раздаривала их соседям, беспардонно рассказывая им сказки о том, что слишком много приготовила, и гости не смогли всё съесть.

Мама снова вышла замуж и переехала в другую страну. Так далеко, что Бэлле удавалось видеться с ней лишь раз в несколько лет. А по телефону... она старалась не показывать маме, как ей одиноко и как порой горько. Не хотела расстраивать ее, хотя иногда хотелось выть от тоски.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня всё должно было быть... безупречно!

Пушистая ёлка, установленная в уголке комнаты, пахла морозным лесом и смолой. А еще яблоками и перечным печеньем, которые висели на ее толстеньких, зеленых и колючих веточках вперемешку со сверкающими, пузатыми шарами, хрустальными сосульками, снежными ангелами и мерцающим серебряным дождиком, подсвеченным гирляндой из разноцветных лампочек, которые были спрятаны в крошечные плафоны в виде резных фонариков.

В духовке, разливая по квартире умопомрачительный аромат, запекалась пухленькая курочка, удобно устроившись на пестром ложе из картофеля и морковки. А на буфете, заботливо прикрытая льняным полотенцем, остывала пряная медовая коврижка.

Стол, накрытый тяжелой белой скатертью, был похож на бескрайнее заснеженное поле. Мерцающее, переливающееся и такое девственно-чистое, что казалось, по нему еще никогда не ступала нога человека. И не человека тоже.

Глава 2. Девушка, вы покажете мне город?

- Девушка, простите, может, вы покажете мне город?

Тихий, глубокий, невероятно бархатный голос удивительным образом пробился сквозь льющийся из недр кафе вальс Свиридова.

Бэлла уже минут десять торчала у входа, завороженно рассматривая витрину. За идеально отполированным стеклом - так идеально, что, казалось, никакого стеклянного барьера и вовсе не существует - нежно мерцали крошечные ёлочки, увешанные пестрыми, упакованными в искрящуюся фольгу, конфетами. Замысловатыми пирамидками высились многоярусные блюда с миниатюрными, фирменными пирожными. Серебряные пиалы, наполненные имитированным мороженым, водили причудливые хороводы вокруг пузатых сахарных снеговиков с марципановыми носами-морковками. А посреди всего этого великолепия раскинулся гигантский водопад из растопленного шоколада.

Из кафе, дверь которого под аккомпанемент мелодичного звяканья колокольчика то и дело распахивалась, впуская новых и выпуская уже сытых и довольных посетителей, лился не только Свиридов, но и бесчисленные волны чарующих ароматов. Таких чарующих, что от них даже чуточку кружилась голова и плыло пространство. А, может, оно плыло от мерцающих огоньков многочисленных новогодних гирлянд, каждый из которых отражался в падающих с неба снежинках.

Почему Бэлла не зашла в это кафе раньше - этого она, возможно, не смогла бы объяснить даже самой себе. Может, потому что ей хотелось продлить радость предвкушения? Задержать ощущение сказки, охватывающее ее всякий раз, когда она смотрела на нежное мерцание витрины, а вокруг нее радужными всполохами вертелись снежные хлопья?

Но именно это маленькое промедление, это минутное колебание... определило всю ее дальнейшую жизнь.

- Девушка, простите, может вы покажете мне город?

Белла вздрогнула, увидев в отражении витрины, внезапно ставшей зеркальной, высокого молодого парня с золотистыми волосами. От мелькающего света гирлянд его очертания охватывал радужно-золотистый ореол, а очертания немного расплывались.

Прежде чем обернуться, она на всякий случай огляделась по сторонам. Может, он имеет в виду кого-то другого?

Но нет, сейчас у витрины, кроме нее, никого не было. Только она и подходящий к своей кульминации Свиридов.

- Вы это мне?

Бэлла, наконец, обернулась и... утонула в нереальной голубизне чужих глаз. На один короткий миг сердце перестало биться, а дыхание перехватило. На один короткий миг, показавшийся ей целой вечностью, время остановилось. Снежинки зависли в воздухе, оркестр замер в цезуре, гирлянды погасли, улицы застыли. И лишь нереальный свет, лучащийся из глаз незнакомца, казался живым. Этот свет смеялся, он звал ее в сказочные дали, он кружил ее в карусели Млечного Пути, он рассыпался пестрыми конфетти и окутывал мелкими, похожими на хрустальную пыльцу, блёстками, какие обычно были усыпаны волшебные новогодние открытки.

Всё это длилось лишь один миг... Но Бэлле показалось, что за этот короткий миг она прожила целую жизнь. Что за один этот миг она приняла какое-то судьбоносное решение. Какое? Этого она сама еще не знала.

- Так вы мне покажете город? - парень широко улыбнулся, вновь став совершенно человеческим. А потом, протянув руку, подергал Бэллу за локоть, возвращая ее в реальность.

Гирлянды снова замерцали, улицы ожили, а дирижёр взмахнул палочкой, побуждая оркестр продолжить прерванную мелодию.

Бэлла вздрогнула, помотала головой, скидывая наваждение. Глаза парня всё еще были голубыми, но уже без того нереального света, едва не поглотившего ее секунду назад.

Она с интересом оглядела незнакомца. Парню можно было дать лет двадцать семь. Высокий, худощавый, но явно сильный, тренированный. И, вместе с тем, в нём угадывалось необычайное изящество. Почему-то он напомнил ей фехтовальщика.

Светлые, золотисто-белые волосы. Тонкие, правильные черты лица. По-мальчишески озорные, с приподнятыми уголками губы. И глаза... такие голубые, каких Бэлла еще ни разу в жизни не видела.

Парень был очень красив. Просто непозволительно красив! Как говорят, убийственно красив! И именно это смутило Бэллу больше всего.

Она никогда не обладала модельной внешностью. У нее не было ни кукольных черт, ни миленького, вздернутого носика, ни тонкой талии, ни высокой груди, ни длинных ног. Она с детства была маленькой, довольно нескладной, с чересчур высоким лбом, чрезмерно вытянутым лицом и слишком крупным носом. Правда, родители утешали ее тем, что такой нос означает "породистость", но от этого нос, увы, меньше не становился.

У Бэллы никогда не было много поклонников. Точнее, у нее их почти вообще не было. Ей никогда не дарили цветы, не приглашали на свидания, не писали любовных записок. В школе на дискотеках она постоянно подпирала стенки. А мальчики, которые ей нравились, с завидным постоянством предпочитали ей других девочек. Тех, у которых были милые носики и изящные фигуры.

Поначалу Бэлле было больно и горько. Она часто плакала по ночам, поскольку показывать свои чувства открыто ей было неловко. Да и, по сути, поделиться своими горестями ей было не с кем. Она с детства была застенчивой, чуралась сверстников. А оттого слыла нелюдимой. Подруг у нее, можно сказать, не было, а говорить с мамой о таком было стыдно. А потом мама уехала в другую страну, и откровенные разговоры стали и вовсе невозможны.

Но со временем Бэлла смирилась, убедив себя в том, что ей просто не суждено быть красивой и она не создана для любви.

И сейчас, в свои двадцать пять, она вела спокойную, размеренную жизнь. Работая на дому переводчиком и проводя большинство времени в одиночестве... Нет, в уединении - в таком определении это звучало не столь печально.

В свободное от работы время она упоённо читала, до сих обожала сказки, ведь там она могла забыть о серой реальности. И каждый год, несмотря ни на что, как ребенок, ждала те несколько волшебных недель, предшествующих Новому Году.