Я и мой друг Хохнер

Часть первая. Гл.1 Среда обитания

Перекрёсток – это моя среда обитания. Я стою в обнимку с Хохнером на пересечении Пушкина и Карла Маркса в один из дней курортного сезона в отсутствие какой-либо конкуренции. В последнем обстоятельстве заключается благо, без лишних объяснений понятно почему. Под уличным фонарем на пятачке радиусом один метр возникает виртуальный космодром. Отсюда я стартую в ноосферу и парю невесомая и беззаботная. Это – мой островок необытованный. Не путать с необетованным.

Островок без всякого Божьего вмешательства возникает на 2 часа текущего времени исключительно по моему желанию. Его не нужно обживать, наполнять предметами быта и приватизировать, потому что в 7 часов вечера он улетучится вместе со своею владелицей. Пядь дорожного покрытия у фонаря, где рвался и дразнил голос уличной шансонетки, очистится до будничной пустоты.

Колебание миропорядка прекратится. Окна и двери, открытые навстречу звуку захлопнутся. Охранники, выглядывающие  из ювелирных  магазинов, вернуться к золотым россыпям витрин. Старички покинут уличные лавки и поползут в свои склепы – доживать день. Необытованный перекрёсток – бесперебойный поставщик адреналина и наличности для моей нуждающейся плоти. Людские потоки, струи, отдельные капли текут и брызжут во все четыре стороны, омывают меня, одаряют вниманием и деньгами, вселяют надежду, что жизнь не напрасна.

Мой друг Хохнер тонок и глубок. Он – и крылья для полёта, и жилетка для слёз. В радости  и грусти я обнимаю его, и он  отвечает мне взаимностью. При малейшем прикосновении  Хохнер трепещет, как птенец, жаждущий корма. Я отдаю ему своё сердце, а он мне – своё. Мы с ним одно – плоть, кровь, дух. Наш дух – свобода, плоть – безбытность, а кровь есть музыка. Я искала моего немца среди многих и многих. Он появился, как подарок судьбы, вернее сказать подарок одного хорошего человека, о котором расскажу позднее.

Моё извечное необытование, как священная корова, гуляет, где хочет. И это, по мнению некоторых, – возмутительно. Ответственных граждан бесит не то, что я стою на перекрёстке, а то, что они не могут делать так же. Иногда они спрашивают, плачу ли я налоги. Заглядывая в маленькую картонку из-под электросчётчика, стараются навскидку определить мой дневной доход. Их гневные мысли примерно такого содержания: «Мы за собственный труд дважды платим подоходный налог. Работаем от звонка до звонка, терпим унижения начальства и подлость сослуживцев, вынуждены лебезить, пресмыкаться и переступать через себя из страха потерять работу. А эта наглая тётка в тёртой джинсе ничего не боится. И не платит налоги! Стоит на перекрёстке с таким гордым видом, точно выступает в кремлёвском концертном зале. Это же неприлично! Ведь дети смотрят».

А дети смотрят и тянут в мою сторону ручонки…Они все без исключения – мои.  Их чистые души пойманы в сети прекрасного. Когда малыши, убегают от мамаш  ко мне, родительницы бросаются следом, чтобы вернуть детище и возобновить правильное направление движения. Сдерживая своего внутреннего зверя, стараюсь не замечать негатива, продолжаю улыбаться, обнимаясь с другом Хохнером.

К Хохнеру прилагается английский уличный комбик Хайватт на 17 Ватт. Справа от него стоит заграничная стойка, опутанная шнуром.  У меня на шее – холдер с фирменной немецкой губной гармошкой до-мажор. Я играю и пою в американский микрофон Шур 58 русские народные песни. Парадокс? Вовсе нет. Такое противоречие заключается в том, что на Родине не производят ни инструменты, ни аппаратуру. Все, буквально все, начиная от киловаттных колонок для озвучки стадионов и заканчивая дюймовой пластмасской медиатора – заграничное. Ещё какое-то время будут на слуху пианино «Одесса», гитара «Верховина», баян «Креминне», а потом ветер забвения развеет их имена, как и останки.

В Советском союзе в достаточном количестве выпускали высококачественные музыкальные инструменты, и даже первоклассные магнитофоны. Катушечник «Соната» и кассетник «Маяк», наверное, до сих пор одряхлевшие меломаны держат в своих домах на самом почетном месте, как памятники юности и советской эпохе. Моё музыкальное увлечение зачатками советской попсы началось с вертушки «Сириус- 309»,которую я буквально выклянчила у папы. Он, как технарь, человек, занимающий начальственную должность в энергоснабжающей организации, противился увлечению дочери-старшеклассницы эстрадной музыкой. «Мало того, что баян оказался напрасно купленным, так теперь ещё эти пластинки. Пустая трата денежных средств!», – бушевал отец, но я понимала, что он просто был расстроен из-за моего отказа поступать в музыкальное училище.

Мама под шумок подсовывала мне комплекты пластинок по цене 3-7 советских рублей, радуясь общему развитию детища. В моей фонотеке наряду с ВИА и певцами советской эстрады присутствовали «Борис Годунов», «Майская ночь», «Князь Игорь», «Иван Сусанин», «Аида», «Риголетто», «Запорожец за Дунаем», «Руслан и Людмила». «Реквием» Моцарта и «Битлз» я купила на копейки, что мне давали родители на школьные перекусы. В конце уроков желудок рычал, требуя еды. Постепенно назревал гастрит.

  Наряду с многочисленной периодикой, родители выписывали журнал «Кругозор» с вшитыми гибкими голубыми пластинками, которые нужно было вырезать, прежде чем ставить на вертушку. Я услышала, как поют Пит Сигер, Далида, Марио Ланца, Пол Анка, Хелена Вондрачкова, Мирей Матье, Хоан Серрат, Мари Каллас и  многие другие исполнители. Но больше всех мне нравилась Людмила Зыкина. Для меня она надолго стала любимой певицей. Можно было бесконечно слушать её голос – он никогда не приедался.

Я закончила музыкалку одновременно с общеобразовательной восьмилеткой и после этого инструмент даже в руки не брала. Он был помещён в большой кожаный футляр и отправлен с глаз долой в самый дальний угол «аппендицита». Пиная проклятый ящик и гремя дверью, я мстила инструменту за то, что он стал невольным орудием моего истязания в заботливых родительских руках. Моя душа исподволь ярилась и пузырилась, как вулкан в состоянии латентного кипения: «Вот тебе! Сиди теперь тут вечно и не высовывайся. Ты отдавил мне все коленки и оборвал все руки. Ты испортил мою жизнь. Из-за тебя я пережила настоящие мучения!»

Часть первая. Гл.2. Свобода!

Лето – сокодвижение, жжение лучей, алкание объятий, восторгов, путешествий. Лето – воскресение желаний  смены нарядов, привычек, мест пребываний. Лето – включение самой первой скорости в походке, идеях, событиях.  Лето и его верноподданный остров Крым любят всех и конкретно меня, такую единственную и неповторимую со всеми выкрутасами и прибамбасами, которые могут довести до инфаркта любого мужика с целевыми расходами. Ну и фуй на него. Маразм ещё не стучится в лобные части и нет потребности в костыле, зато есть свобода почти абсолютная.

 Свободен – значит одинок. Это сказал кто-то умный, но не очень. Видимо ему не выпало жить в лихие девяностые. И не было у него нескончаемых будней сродни тюремному заключению, неподъемного долга матери-одиночки и работы, которая от слова раб. Он не знает, что тупое стояние в тамбуре мчащей к чёрту на кулички электрички может быть высшим счастьем, а мечта о полноценном сне, ничегонеделанье и абсолютном одиночестве недосягаемой и страстно желанной.

Лето – птичий звон, зеленый бум, море. О, законная Обнажёнка в массе потребителей солнечных и морских ванн! Она сестра Эросу, подруга Юности и покойная мать Старости. Она ровняет всех, кто пришел на побережье провозглашать гимны солнцу и наслаждаться ласками морской стихии. Крымское лето – исцеление тела и воскресение духа. Курильщики прощаются с сигаретами. И никаких чахоточных плевков на тротуарах, расквашенных помоек во дворах, дорожных хлябей, плесневеющих стен и ОРВИ. Никакой бессонницы, геморроидальных обострений, булимии, ипохондрии.  Не слышно подпольного скрежета мыши – этакого привета из Виевых преисподен, намекающего на финал для всех одинаковый, независимо от социальных различий, вероисповедания, места проживания и материальной базы.

Что есть крымская зима? Это павшая Фауна. Такой нежный несчастный барашек с перерезанным горлом, окостеневший, волглый, пахнущий болотной ряской. Он медленно разлагается под грязным, как бы присыпанным погребальной золой небом, взглянув на которое хочется немедленно вымыть руки. Всё вокруг обретает цвет больничной стирки. Снег, зачастую густой и многообещающий, гибнет ещё на подлёте к земле, охлаждённой до +5 градусов. Зимний Крым, не оправдав надежд москвичей,  вызывает у них возмущение. «Почему такая стынь?! – восклицают они гневно и разочарованно, – Ведь на термометре выше нуля!»

Зима – маята, оскудение источников желаний. В мыслях воспалительный процесс, высыпающий коростой на печени. При этом все восемь метров голодных кишок, если ты безработный, злобно урчат на толстосумов и на любого трудящегося, у которого есть хоть какая-нибудь работа. Работать на работе, быть рабом – есть истинное желание прогрессивного раба. А как иначе? Кто не работает – тот не ест. Ещё человеки не научились питаться бесплатной праной. Ещё ни один из Рокфеллеров не вышвырнул свои триллионы на головы неимущим. Нельзя вернуть раннее христианство, когда всё было общим. И повесть Карела Чапека «Фабрика абсолюта» актуальна, как правила вождения.

Когда работа есть, то требуха набита, ноги обуты, а гаджет зажат в кулаке. В общем, имеется всё необходимое для жизнедеятельности существа разумного. Его рабочее время растянуто по максимуму. После работы нужно работать дополнительно – чинить жилье, мебель, бытовые приборы, тапочки и прочее, поскольку специально обученные люди берут дорого.

Трудящийся, всю жизнь бегает туда-сюда по заданной траектории, как пёсик, пристёгнутый к металлической проволоке. Он видит не звёзды в ночном небе, а отражение лампочки в тарелке с супом. Он не ходит в кино, а смотрит фильм по ютьюбу. В интернете путешествует, там же встречает «друзей» и «любимых женщин». Показывает врачу свои болячки по скайпу и меряет давление два раза в день, чтобы дожить до пенсии. Но когда заветный рубеж достигнут, работяга всё равно покидает бренную, провонявшую копотью МКАД землю, потому что работал, как раб. А если не умирает, то продолжает работать, поскольку жить на пенсию на Родине ну никак не получается…

...Я решила стать безработной, когда насчитала в своей трудовой книжке тридцать с лишним годков на благо то одного, то другого государства. Замечательный экземпляр беловых товаров в поблёклом зелёном коленкоре с годами стал таким толстым, что невольно вызывал удивление и вопросы. Чистосердечно и без капли раздражения всегда отвечала любопытствующим, что было слишком много начальников, с которыми у меня не возникало взаимопонимания. Год назад при помощи интернета, нумерологии и простейших математический действий над своею датой рождения, я вычислила, что мне нельзя было работать вообще. Следовало путешествовать, развлекаться, заниматься любимыми делами и если уж трудиться, то единственно ради удовольствия.  Как жаль, что не знала этого раньше. Когда же понимание пришло, надела крылья (Хохнера) и улетела.

В один из летних дней я покинула казенный дом, ликуя, как еврейский раб, уносящий ноги из сытной египетской земли. Грохот двери в районном культурном заведении, подытоживший мой исход, был равносилен большому взрыву в неопределимых просторах моей самости. Хр-р-р-рясь! В этом звуке отпечатались лязг спартаковских щитов, свист русских мечей, гром французских баррикад. Ударом невидимого топора были отсечены поводки лёгкой и ненадёжной лодчонки, которая завертелась в водовороте незнакомой, тёмной, как вешняя вода, жизни. Новой жизни! Каждый раз, вспоминая этот день, я выпиваю целый бокал счастья. Адреналин захлёстывает меня. Кто однажды пережил миг освобождения, уже никогда не захочет по своей воле вернуться к ошейнику и кормушке.

Свобода разорвала замкнутый круг, подарила перспективу принадлежать себе самой и делать то, что хочется, а не то, что подвернётся под руку, лишь бы как-то поддержать штаны. Вместе с тем, вырвав из привычной среды обитания, она оглоушила и выбила из седла. Мне, как тонущей в молоке лягушке, предоставлялась возможность выкарабкаться на поверхность голодных дней, припудренных курортным флёром, и заявить о себе. Мы с Хохнером вышли в «городе счастья» на Набережную, как на пьедестал почёта. Расчет ставился на то, что авторские песни принесут одобрение общества и «полные шапки денег» (как выражаются уличные музыканты). Это был провал. Народные массы не приняли моего искусства.