Я научу тебя летать

1.  Варя

Неприятности валятся словно лавина с высоких гор. Стоит лишь одному крохотному недоразумению затесаться в твою жизнь, как тут же вырастают проблемищи вселенского масштаба.

Всё началось с вызова к директору на «ковёр».

– Никитина? – голос у Льва Моисеевича как из бочки – глухой, но рокочущий. Зевс-громовержец – так зовут его в народе. – Зайдите ко мне!

Не подумайте ничего такого. Я не какая-то там нерадивая ученица – отнюдь. Угораздило меня окончить педагогический институт и стать учительницей русского языка и литературы. Сеять, так сказать, разумное, доброе и вечное в благодатную почву мягких и светлых детских душ.

Внутренности сжимаются в комок: Лев Моисеевич по пустякам не дёргает. И если уж вызывает к себе, и взгляд карих глаз у него пронзительно-острый, значит случилось что-то глобальное.

Пока я плетусь медленно к кабинету на полусогнутых ногах, лихорадочно перебираю, где могла накосячить. Журналы вроде заполнила, легендарный 6-А, кажется, нигде не отличился, всё тихо. Классные часы проводятся, полы в классе моются. Хотя какие полы… из-за такой ерунды на эшафот в святую святых не приглашают.

– Вот что, Никитина, – Лев Моисеевич стоит, упираясь обеими руками в стол, отчего лицо его – почти на уровне с моим. Ну, а я стою навытяжку, как положено: живот втянут, руки по швам, сердце в пятках, – вы где работаете?

Всем известно: директор любит задавать вопросы. Главное – отвечать быстро и чётко, желательно не задумываясь. Материал должен отскакивать от зубов. У него и на уроках так отвечают. Кто мямлит, тот остаётся после уроков. Учить.

– В гимназии! – бодро чеканю я, лихорадочно соображая, за что мне сие.

– Неверный ответ, Варвара Андреевна, – сверлит меня суровым взглядом Лев Моисеевич. – Не в гимназии, а в образцово-показательной гимназии!

У него нос на губу налезает. А ещё брови белые клочками. И причёска Энштейновская. То есть, это Льву Моисеевичу так хочется: там, где у знаменитого учёного волосы кучерявились, у директора лысина. Тотальная. И вот эти седые космы нимбом вокруг неё – просто безобразие. Так и хочется то ли дёрнуть, то ли причесать. А лучше всего – побрить. Налысо. Ну, или коротенько подстричь на худой конец. Под троечку. Ой, что-то я не о том думаю…

Директор многозначительно поднимает узловатый палец и, я так понимаю, мне надо изобразить подобострастие. Ну, конечно. Футы-нуты. А меня с улицы взяли, от очистков очистили.

Он что-то ещё вещает возвышенно, а я делаю вид, что слушаю.

– Что у вас с Драконовым? – бабахает он неожиданно и оглушительно. А? Кто здесь? Никого нет дома! Нет меня, нет!

Зелёная тоска заливает с ног до головы. Я, наверное, тоже зеленею под пристально-суровым взором Зевса-громовержца.

– А что у меня с ним может быть, простите? – осторожно пытаюсь блеять я, но Льву Моисеевичу плевать на остатки моего достоинства.

– У вас к мальчику стойкая неприязнь. Вы предвзято относитесь к ребёнку. Вчера опять приходила его мать. Грозилась, что в следующий раз придёт отец. Я специально посмотрел журнал 6-А. Там же проб негде ставить от ваших двоек! Вы затретировали ученика, Варвара Андреевна, вот что я вам скажу!

Я бы могла возразить. Кто ещё кого. И мать этого рыжего бесстыдника могла бы ко мне прийти, а не кабинет директора штурмовать. Между прочим, я с этого года их классный руководитель. И, между прочим, кое-кто даже на установочное родительское собрание не соизволил снизойти.

– В общем, подумайте, Варвара Андреевна, – голос недоэнштейна скатывается в мягкую угрозу. – Если встанет вопрос вы или чудный ребёнок Ваня Драконов, вы сами знаете, кто закроет дверь гимназии с обратной стороны.

Мне осталось только кивнуть. Видимо, карьера моя стремительно шла под откос: идти на поводу у мелкого интригана я не собиралась. Впору сушить сухари и искать другую работу, пока богатые, именитые родители этого рыжего монстра кислород не перекрыли.

Невесёлые мысли сжали сердце в кулак. Предчувствие не предчувствие, а только с этого момента электричка моей жизни разогналась как скорый поезд и потеряла тормоза.

Разговор с директором случился в среду. В четверг от меня ушёл Витюша, заявив, что встретил любовь всей своей жизни. «А как же я?» – хотела спросить, но только растерянно хлопала глазами и следила, как мужчина, что прожил со мной три года, хотел на мне жениться и мечтал о детях, собирает в рюкзак свои вещи.

Я даже истерику ему закатить не успела – так быстро он собрался и, кинув полный достоинства прощальный взгляд, аккуратно щёлкнул замком, закрывая за собой дверь.

И тогда меня накрыло. Не по-детски. Кажется, я ревела, била посуду, пила коньяк из горла. Ну, да. Некрасиво и недостойно высокого звания педагога, но когда сердце на осколки, а личная жизнь вдребезги, как-то не всегда удаётся сохранить лицо.

Если бы не Нинка – верная боевая подруга, которая со мной и Крым, и Рим и медные трубы прошла, боюсь, я бы себя не собрала по частям. А так сопли мне утёрли, поплакали вместе и выпили за то, чтобы рыдали те, кому мы не достались, и сдохли те, кто нами пренебрёг.

Я даже соскребла себя с постели утром, чтобы на работу сходить. Но вы же помните? Если неприятности начинаются, остановить их может только слишком весомый аргумент.

2. Илья

– Драконов, не драконь меня! – с моей невестой Валентиной Луниной мы уживались плохо.

Поначалу, когда мне её всучили, как ценный боевой трофей, я очень сильно возражал. Другими словами, я вообще не понял, почему не послал всех сразу быстро и категорически. Может, потому что собственный брат на смотринах увёл у меня из-под носа девушку, которая мне очень нравилась.

По иронии судьбы, Тина оказалась родной сестрой Ники. Вот уж где «лёд и пламя не столь различны меж собой»[1]. Впрочем, нас всё устраивало: статус «жених-невеста» давал нам массу неограниченных возможностей и запрет на притязания со стороны старшего поколения. Лживая помолвка развязала нам руки. Сущая безделица – делать вид, что встречаемся, ходить вместе на мероприятия и многолюдные тусовки.

Кстати, об этом сейчас и спор: Тинке приспичило в одно место пойти, мне – посидеть в тишине дома. Иногда у нас непримиримые разногласия. Точнее, почти всегда: два слишком буйных темперамента – это бутылка с зажигательной смесью. Взрывается, осколки летят веером на километры.

– Какая тебе разница?! – возмущённо досадует моя лженевеста. – Не всё ли равно, где отдыхать в пятницу вечером? А тут новый клуб, не приелось ещё. Посмотреть, оценить, оттянуться. Там, между прочим, просто так ещё и не пройдёшь. Там, между прочим, по пригласительным! И они у меня на руках!

В голосе нескрываемое торжество и триумф. Будет весь вечер пить текилу вёдрами и плясать до упаду, как горная коза. Знаем, плавали.

– Тин, тяжёлый день, я устал. Приболел. Новая работа, адаптация. К чёрту громкую музыку и потные рожи.

– Драконов, ты стареешь. Близок час седины и полного нестояка. Импотенция семимильными шагами, ферштейн?

Будь она рядом, придушил бы, гадюку! Вот откуда, откуда у неё столько энергии? Прям до тошноты бесит. Ей двадцать пять, а серого вещества на пятнадцать, не больше. Как остановилась в подростковом возрасте, так и не растёт ни нравственно, ни духовно больше. Незрелая инфальтильная девочка. Так-то с мозгами у неё порядок. Умная. Но мудрость Тинкина явно где-то загуляла-запила.

– Отстань, Лунина.

– Не зли меня, Драконов!

И я вдруг понимаю: пойду. Обречённо, как печальный конь на живодёрню. Нет, я мог бы и осла включить – упереться намертво. Но зачем? Ну, хочется ей – ладно. Страшно сказать, но к людям привыкаешь. Она мне почти родная. Как братья, например.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Только не заставляй меня отплясывать рядом с тобой.

– Старый, старый, старый дед, потерявший пистолет!

Я хочу думать, что она это где-то в Интернете подцепила, а не придумала сама. Честно: у меня от неё хроническая усталость. Не думал, что когда-то скажу это, но Тинки чересчур много. Я, конечно, мог бы переломить её своим напором и полным отсутствием тормозов, но что-то у меня сдвинулось за последние полгода.

Мне почти двадцать семь, и я подустал жить в состоянии вечного праздника. Рано или поздно всё приедается. Если каждый день наворачивать торт, обязательно захочется супчика. Вот так и сейчас: я хотел тишины, спокойствия и ласковую нежную девушку рядом. Заботливую, вежливую, интеллигентную. Всегда тянуло к таким, как на буксире. А фейерверки-Тинки – мимо кассы. Слишком напряжно. У меня и своей дури из ушей стружкой.

– Ладно-ладно, вечно молодая, весёлая и нехудая! – поднапрягся и выдал я. А что, не только ей блистать умом. – Явки, пароли, стрелка.

– Ты на что намекаешь, сволочь ты такая? – Тинка подозрительно пыхтит, видимо, критически оглядывая свою фигуру в зеркале. Мстя моя удалась. У неё поворот на лишних килограммах. Там их отродясь не было, но Тинке всё время кажется, что у неё попа великовата и грудь растёт, хотя, на мой взгляд, всё у неё идеально, но девочкам если что в голову втемяшится, стамеской не отдолбить.

– На то, что у тебя шикарная задница и сиськи, – абсолютно не кривлю душой. – Далеко ли мы собрались, красавица? А то до утра будем с сантиметром ползать?

– «Алые паруса», абсолютно романтическое место, – начинает она с ходу в карьер рекламировать ночной клуб. У неё как защитная реакция: я уже согласился, но она всё равно по инерции продолжает меня уговаривать.

– Отлично. Можешь опаздывать в своём репертуаре. Я и без тебя в этот дом порока войду. Не могу сказать, что в восторге от твоего выбора, но да: новое место, новые впечатления, старые связи. И, боюсь, всё те же лица. Место меняется, люди – нет.

Последние объяснения были лишними. Тинке нет дела. Она наметила блеснуть среди огней нового клуба, значит с курса её и атомный взрыв не заставит свернуть.

Я даже не переодеваюсь – настолько всё впадлу. В висках противно тренькает, горло дерёт. Простуда, я знаю. И температура классическая – тридцать семь и два. Пью таблетки, надеваю куртку, выхожу на улицу и застываю.

Первый снег упал. Конец октября, называется. Немного врасплох и неожиданно холодно. Подумав немного, решаю ехать на своей машине. К чёрту. Я могу и не пить – не горю желанием. А если и выпью, всегда есть служба такси.

– Илюха! – встречает меня на входе старый друг и владелец этого богоугодного заведения.

– Рик, – хлопаю я Михая Риканова по плечу. – Спасибо, что встречаешь, – шутовски кланяюсь, метя пером воображаемой шляпы по расчищенным от снега ступенькам.

3. Варя

Ну почему, почему моей боевой подруге не сидится дома? Зачем обязательно нужно было ехать сюда, в это жуткое место? От романтики здесь – только название, а так – пахнет спиртным, развратом и понтами.

– Никитина, ты идиотка, – стонет, подвывая, Нинка. – Ну, у тебя на лбу написано: «училка». Большими красными буквами. Жирным шрифтом. Кто надоумил тебя эти очки напялить? Сними немедленно! И варежки свои дурацкие тоже спрячь! Осень на улице, если ты забыла! Температура почти плюсовая!

– Да плевала я на твою осень, – огрызнулась я. – У меня нежная кожа и очень мёрзнут руки. И вообще, эти варежки мне бабушка подарила. Я их нежно люблю.

– Да, но выглядишь ты – атас!

– Плевать. Я предупреждала, что не желаю сюда ехать, но ты разве меня слушала? Тебе обязательно надо было оторваться, пока Лёнчика нет дома. Детей на мать опять сплавила?

– Детям полезно самостоятельности учиться и поскучать за мной им не мешает. Тоже мне – полиция нравов нашлась! За Лёнчика будь спок, Помпончик не ангел во плоти, хотя все почему-то так считают.

Мы переругиваемся, как две кумушки на перекрёстке. Ещё немного – и прольётся чья-то кровь, но неожиданно всё устаканивается. Нинка перестаёт на меня прыгать – внимание у неё переключается на другой канал «телепередачи»: теперь она рассматривает клуб, и, видимо, что-то её впечатляет, по глазам вижу.

– Пилон! – гаркает она так, что у меня закладывает ухо. И пока многодетная мать несётся, как съехавший с рельс трамвай, и виснет лианой на высоком парне, я раздеваюсь и успеваю занять стратегически выгодное место у барной стойки, в уголке. Танцы – это не моё, а посидеть и выпить, раз уж припёрлась, – почему бы и нет?

– Знакомься! Это мой однокурсник Сеня по прозвищу Пилон! – находит Нинка меня некоторое время спустя. – Очумительно клёвый пацан! Рекомендую!

– Арсений, – застенчиво хлопает ресницами «пацан» и протягивает руку.

– Варвара, – представляюсь сама – от Нинки не дождёшься. Ладонь у Сени твёрдая и тёплая. Надёжная какая-то. И взгляд, оказывается, не такой уж простодушный, а по-мужски заинтересованный, но свой интерес он проявляет не явно, и будь я менее опытна, сочла бы его за стесняшку-очаровашку. Почему-то именно такие у Нинки «друзья». Помпон из этой когорты, кстати: за внешним простодушием своего рубахи-парня скрывается коварный дьявол с гениальными мозгами.

Я иногда думаю: Нинке зверски повезло, что Лёнчик в своё время охмурил её и женил на себе. Правда, подруга считает иначе, но пусть заблуждается – ей полезно иногда.

– Почему Пилон? – спрашиваю, чтобы не молчать.

– Потому что он подрабатывал стриптизёром! – жарко орёт в ухо Нинка. Беспардонность – наше всё. Украдкой бросаю взгляд на Сеню, но тот лишь тонко улыбается, спрятав взгляд за ресницами. – У него тело – улёт! А двигается он – обос…умереть не встать!

Испуганно кошусь на нового знакомого. Но он вроде ничего – держит удар. Не смущается, не краснеет. Не злится – самое главное. Наверное, для него это не такой уж и позор – бывшее стриптизёрское прошлое. Или не бывшее?..

Я б под землю провалилась до твёрдого ядра. А Сеня – молоток. Я, видимо, девушка косных взглядов. Не прогрессивная. Нинка часто издевается надо мной за это. И без конца язвит, что в постели я, небось, бревно, знающее только миссионерскую позу. Я мужественно отмалчиваюсь, потому что с ней на такие темы откровенничать – себе дороже.

– Ты обязательно должна потанцевать с ним, Барби! Это что-то! Это космос! – Нинка пихает Сеню локтём в бок, видимо, намекая, что тот обязан меня пригласить. Я поднимаю обе руки вверх, давая понять, что не заинтересована, но Сеня то ли не захотел меня услышать, то ли решил, что лучше заарканить меня, чем потом выдерживать Нинкин напор.

– Пойдёмте, Варя, вам нужно расслабиться.

Ну, да. У меня на лбу написано: напряжение 220 Вольт. Не влезай – убьёт! Я хотела отказаться, честно. Но мать троих детей так пихнула меня в спину, что я прямо влетела в объятия Пилона. Мальчик не растерялся – подхватил меня бережно и повёл на танцпол.

Да, двигался он хорошо. Профессионально, можно сказать. Только я подкачала: выпила слишком мало, чтобы расслабиться окончательно. Мне даже его немного жаль стало: Нинка, наверное, пока обнималась с ним, уговорила или попросила меня развлечь. Отворотить от горестных дум о неудавшейся личной жизни.

Я люблю Нинку, она лучшая подруга. На помощь придёт, невзирая на погодные или семейные катаклизмы, порадуется от души, если всё замечательно. Плечо подставит, жилеткой станет, деньги одолжит, глазом не моргнув, но иногда её чересчур много. Активность её слишком зашкаливает и хочется сказать «Тпру-у-у-у! Притормози!».

Я не удивлюсь, если встреча с Пилоном – подстроенная. Я почти уверена: она договорилась с Сеней заранее, поэтому так рвалась в эти паруса драные. Вслух, конечно, я не могу подозрения высказывать. И мужчину в лоб спросить мне неудобно – ещё расстроится, что не удалось хорошо сыграть роль приятного во всех отношениях мальчика для девочки с душевной драмой. Нинка ему потом голову откусит, что прокололся или не смог быть более убедительным.

– Ты извини, мне нужно отлучиться, – делаю я умильную мордочку и направляюсь в сторону проёма, где притаился коридорчик с туалетами.

4. Илья

Варежка. Та самая чудачка в очках. На языке так и вертится мягкое пушистое прозвище. У неё потрясные глаза. Крышесносные. Хочется смотреть и смотреть в лицо, изучая. А лучше – трогая. Чем я и занялся.

Она притихла подо мной, затаилась. Кажется, и не дышала вовсе, пока я убирал и взвешивал в ладонях тяжёлые рыжеватые пряди. А затем грудь её поднялась при вдохе, и это касание оказалось таким острым, волнительным, до темноты в глазах. И, кажется, я совсем с ума сошёл: поймал взглядом её губы – полные, сочные, тёмные, как спелые вишни. И понял: если сейчас не попробую их на вкус, умру не умру, но жалеть буду однозначно.

Она еле слышно вздохнула. Губы разомкнулись. И я припал к ним, как верующий к иконе. Сладкие. Одуряющие, как отрава или наркотик, который хочется ещё и ещё.

Я целовался, как подросток – увлечённо. Не спешил, исследовал, проводил языком по губам – и в какой-то момент она дрогнула, перестала лежать бревном подо мной. Выгнулась, прильнула, запустила пальцы в мои короткие волосы на затылке. И всё – в башке словно тумблер выключили – буммм! Я с катушек слетел. Целовал её так, словно нет ничего важнее. Конец света, потоп, светопредставление – это без меня. И без неё. Мы заняты.

– Совсем охренели! – взвизгнул кто-то над нами. – Вы больше другого места не нашли, чтобы трахаться?!

Упс-с-с. Девушка подо мной дёрнулась, замерла, а затем начала вырываться. Мы вскочили на ноги, словно пружины нам в задницы кто вставил.

– Простите. Извините, – Варежка лихорадочно поправила волосы, облизнула вспухшие губы, покраснела, как помидорка на солнце, и по стеночке начала отступать. Скромница. Может, ещё и девственница?

– Подожди, – попросил я её, но от звука моего простуженного голоса она рванула так, словно перед её носом петарда взорвалась. Пугливая лань. Стройная берёза. И ножки у неё зачётные.

Я провожаю её глазами и чувствую себя похотливым козлом первой гильдии: хочется сделать что-то сумасшедшее, идиотское, чтобы её впечатлить, сразить наповал. Чтобы она смотрела на меня глазами газели, открыв от восторга рот. И тогда я возьму её тёпленькую. Сожму, впечатаюсь, вдолблюсь, привяжу к себе на всю ночь, а может, и утро. А вероятнее всего, на все выходные. Давно меня так не колбасило.

– Ты где пропал? – Рик толкает меня в плечо, и я наконец прихожу в себя. Удрала. Ладно, я её потом найду. Ещё не вечер. – Там тебя невеста ищет, скандалит. Где ты такую стервь оторвал только, Драконов?

– Она мне по наследству досталась, – туманно объясняю я, продолжая думать о своём. – Любимая дочь, наследница большого состояния. Умная. Красивая.

– Ты сейчас её сватаешь или хочешь передать по наследству мне? – хрюкнул от удовольствия Рик, иронично приподняв бровь. Видимо, рожа у меня та ещё – отмороженная. Пытаюсь не показывать вида, но мысли мои Варежкой заняты. Я строю планы, как продолжить знакомство. Но появление Тинки немного осложняет задачу. По легенде я должен невесту окучивать. Знаки внимания оказывать.

– Э-э-э. Нет, конечно. Тина – замечательная. И купле-продаже не подлежит.

Господи, что я несу? Особенно, если учесть, что её как раз «продали» как товар: наши отцы договорились поженить старшеньких заочно, не спрашивая ни разрешения, ни мнения. Свели, как собак на случку, в ресторане и поставили перед фактом. Что Тину, что Диму – брата моего Драконова-старшего.

Думаю, историю эту как семейную легенду будут передавать из уст в уста грядущим поколениям. Тем более, что Димка женился на Нике и уже в молодом семействе ждут пополнения. А мы с Тинкой всё так и застряли в отношениях «жених и невеста». И, странное дело: старики как-то поутихли, угомонились. А там это только на руку.

– А, ну-ну, – смотрит на меня свысока Рик, мезко ухмыляется и, показывая пальцем на рот, делает замечание: – Тогда помаду вытри. А то как бы тебя твоя замечательная на немецкий крест не порвала.

Вот гад. Я бы мог и в помаде выйти – без вопросов, но решил, что не доставлю Риканову столько удовольствия. Ибо Тинка не из тех, что тактично молчат или делают вид, что не видят. Даже если я ей безразличен, она ни за что не упустит возможности выпить литр моей драгоценной драконовской крови.

– Ну, наконец-то! – чересчур бодро восклицает моя прекрасная невеста. – Я уже думала, ты сбежал, наплевав на честь и совесть.

– Что ты, дорогая, – галантно целую Тинкину руку, – тот, кто осмелится в твою сторону совершить плевок, не доживёт до завтрашнего утра. И прошу тебя, о, моя прекрасная леди, сегодня без выкрутасов, угу? В последний раз ты была чересчур активна, слухи о твоих легендарных подвигах долетели до ушей великого отца твоего, и снова папа грозились тебя немедленно замуж выпихнуть.

– Пф-ф-ф! – фыркает пренебрежительно Тинка. – Я как бы уже не боюсь. Ты ведь меня подстрахуешь, правда?

– Папа Лунин выразил мнение, что я не способен с тобой справиться, а поэтому он активно ищет жёсткого, властного кандидата, который быстро приведёт тебя в чувство.

Тинка скисает, как молоко на жарком солнце. Забавно наблюдать за сменой эмоций на её лице. Это самое яркое и захватывающее шоу. Ни у кого не видел столь выразительной и говорящей мимики.

– Скажи, что ты пошутил, – кусает губы моя несчастная невеста. Жаль в клубе нет роты солдат. Тинка разжалобила бы всех и, уверен, целая толпа идиотов пошли бы, не задумываясь, защищать её честь, если бы она пошевелила прекрасным пальчиком и дала команду «фас!».

5. Варя

Я оставила этого мерзавца после уроков. Имею полное морально-педагогическое право. И, пока он пыхтел над заданием, яростно дёргал себя за рыжие вихры, сравниваясь цветом лица с кумачом, неожиданно всплыло то, что все выходные я пыталась запихнуть подальше вглубь себя.

Из «Алых парусов» я позорно сбежала. Вылетев из коридорчика, стремительно и целенаправленно прошагала полустроевым шагом к бару. Нинку определила по яркому васильковому платью и по знакомому хихиканью – такое ни с чем не спутаешь.

Я вырвала из рук ошалевшей подруги какую-то зелёную дрянь в бокале, выкинула оттуда трубочку, выпила залпом, поймала очень мужской взгляд этого… как там его… Пилона на своих, видимо, очень живописных губах, схватила сумочку и заявила, что уже наотдыхалась, устала и хочу домой.

Нинка строила обезьяньи рожи своему подельнику Сене, но он оказался парнем сообразительным. Видимо, знатоком женских лиц. Поддерживать мою подругу в желании заякориться и осесть в этой гавани надолго не стал. Вместо этого галантно одолжил у меня, взволнованно- неадекватной, телефон, и вбил туда свой номер.

– Я позвоню? – не спрашивая, а утверждая. Я кивнула, лишь бы он отвязался. На тот момент я мечтала выдернуть Нинон из-за стойки. Мне нужен был поводырь: отсутствие очков могло сыграть роковую роль: я плохо ориентировалась в пространстве, особенно в темноте и, боюсь, могла бы влипнуть в какую-нибудь историю. Или наткнуться снова на этого… который там…

От одних мыслей о Нём у меня подкашивались ноги. Я вообще не понимала, что со мной. В ушах звучал его хриплый низкий голос, а губы горели и пульсировали от поцелуев, которые понравились мне так, что, если бы не нервный кто-то, я бы отдалась, не раздумывая, прямо там, на полу. Полное и умопомрачительное бесстыдство, на которое я, казалось, вообще не способна. Но всё когда-то случается первый раз.

Нинка, наверное, что-то такое узрела в моём лице. Не стала больше спорить, отлепила свою задницу от барного стула и, подхватив меня под руку, попыхтела рядом.

– До встречи, Сеня! – проорала она, небрежно помахивая ладонью. – Увидимся!

Эти её слова ещё больше убедили меня, что господин стриптизёр – подсадная утка Миргородской.

– Что-то случилось? – Нинка заглядывала мне в лицо, пытаясь понять, что за спешка, когда нет боевых действий.

– Я упала и разбила очки. Прости, испортила вечер. Но когда я не вижу, я чувствую себя несчастной, ты же знаешь.

Я не стала ей рассказывать о поцелуе с незнакомцем. Не стала распространяться про дрожь в коленках. И почему меня подтряхивало в такси, тоже не стала объяснять. Было бы смешно, если б я рассказала, что совсем голову и стыд потеряла. Это я-то. Бревно в миссионерской позе. Да она меня живьём сожрёт.

Субботу и воскресенье я провела в заботах – купила линзы и устроила генеральную уборку, чтобы Витюшино присутствие свести на «нет» и от ненужных мыслей избавиться. И мне почти удалось вытряхнуть из себя романтическую чушь, что родилась мгновенно и взыграла мощно, как инстинкт размножения.

В общем, мне удавалось балансировать. И я почти пришла в себя. Ну, не считая грёз на ночь. Я же девочка? Могу же я мечтать, в конце концов? Слабый аргумент, но я цеплялась за него, как голодный за кусок хлеба.

– Варвара Андреевна, я всё! – Ванька Драконов выглядит счастливым и торжествующим. Это сразу же меня настораживает. Когда у него такая рожа, лучше быть готовой ко всему.

Медленно подхожу к парте. Моя походка напоминает напряжённую иноходь зверя, готового к нападению хищника. Беру тетрадь в руки.

Всё, значит. Сделал упражнение, значит. Ну, помимо того, что он опять налепил ошибок, причём, подозреваю, часть из них специально, он ещё и фигвам пририсовал внизу. Фигу то есть. Кукиш. Накось, выкуси, Варвара Андреевна. Беспардонный. Наглый. Рыжий. Чешуйчатый. Гад.

Я произношу про себя красочные эпитеты и пытаюсь считать до десяти. Медленно. Чтобы выдохнуть. Чтобы не треснуть ладонью по рыжему затылку. Издевается. Ну, ладно.

– По рисованию, думаю, пять. Я обязательно покажу твои художества Светлане Сергеевне. Надеюсь, она оценит, насколько ты любишь её предмет. А по русскому опять двойка. Придётся повторить правила, рассказать мне и переписать упражнение.

Я хладнокровно вырываю двойной листок из тетради, кладу перед Ванькой. И тут он понимает, что допустил стратегическую ошибку.

– Тетрадь отдайте! – требует мой любимый ученик, дерзко сверкая глазами. Угу. Давай. Ты просчитался. Прими поражение. Но Ванька проигрывать не умел – кинулся на меня, пытаясь вырвать тетрадь.

– Сядь на место! – рявкнула я, поднимая руку повыше.

– Отдай! Барби! Дура! – пытается он достать компромат во что бы то ни стало, и в этот патетический момент дверь класса распахивается. Властно и настежь. Сразу видно: хозяин жизни. Без стука, без всяких там чайных церемоний.

Красивый холёный мужик – первое, что я замечаю. И пока я на него пялюсь, Ванька успевает вырвать у меня из рук свою несчастную тетрадь.

Вошедший мужчина сверлит меня тяжёлым взглядом. Челюсти у него стиснуты так, что желваки проступают.

– Добрый день, – надо же, мы ещё и вежливые. Поздороваться решили. И тут я понимаю, что не так: Драконов затих. Вот просто преобразился. Шёлковый. Я его ещё таким ни разу не видела. Ангел и всё. Крыльев только за спиной не хватает. И сидит за партой ровно, и спинку держит правильно.

6. Илья

Я взял больничный. С понедельника.

В субботу закономерно проснулся с дикой головной болью, ощущением, что по мне рота солдат в подкованных сапогах прошагала, и с женской голой ногой на бедре.

Тинка спала, как ангел. Тихая, красивая, беззащитная. Не знаю почему, но вот в эти моменты я прощал ей всё. Хотелось спрятать её от всего мира и защитить – нежную и такую ранимую.

Во сне она потянулась ко мне за поцелуем. Потёрлась щекой о плечо, переплелась ногами покрепче.

– Тин, плохая идея, – прохрипел, пытаясь осторожно отлепить её от себя.

– Почему плохая? – промурлыкала она, прижимаясь всем телом ещё плотнее.

Чёрт. Я чувствовал себя разбитым и больным. Но одна часть тела не вписывалась как-то в общую картину полного состояния нестояния.

– Я простужен. Заболел, – пытался сопротивляться её рукам, которые, как богини Кали, ощупывали меня везде, куда доставали.

– Значит, будем лечить, – провела она языком от середины груди до пупка, и я сдался. Позволил ей творить со мной всё, что только она пожелает. Закрыл глаза и отдался ощущениям.

Её пальцы теребили мои соски, тело тёрлось по всей длине – мягкая бархатная кошка с нежной кожей вместо шерсти. И руки мои не остались равнодушными – касались её, гладили по бокам, сжимали ягодицы.

Довольный стон вырвался из Тинкиной груди. Она прогнулась и, захватив в кулак мой член, погладила его как малыша. Член приветливо ткнулся головкой в её пальцы. Полусмех сменился всхлипом, когда она точным движением насадилась сверху. Медленно, с оттяжкой, давая возможность стенкам влагалища разойтись и принять мой вполне приличный размер. До упора. О, да.

Она замерла, а я, не в силах с собою совладать, следил за ней из-под ресниц. Чувствовал, как она томительно сжимается там, где мы с ней слились слишком плотно. Видел, как подрагивали мышцы её подтянутого животика. Как руками она оглаживала свои груди, пощипывая за соски, пока они не налились и не стали твёрдыми на вид.

Кто из нас качнулся первым – не понять. Может, одновременно. Тинка двигалась красиво. И лицо у неё, озарённое страстью, прекрасно. Можно любоваться вечно: на белый лоб падала рваная чёлка, глаза прикрыты – она вся во власти чувственной неги. Не манерничала и не пыталась принять наиболее выгодные позы. Ей это ни к чему. У неё лишь одна цель – получить удовольствие. Может, поэтому весь её вид завораживал. И пылающие щёчки, и полуоткрытый рот. И дыхание ритмичное заводило до мушек в глазах. И лёгкие стоны возбуждали до предела.

Её хочется ублажать. Позволить раскачаться до нужного темпа. Вначале она двигалась медленно, затем всё быстрее. И вот она уже наклоняется низко, упираясь руками мне в плечи. Я не мешал ей, лишь подразнивал соски кончиками пальцев да двигал бёдрами, когда она насаживалась полностью, обволакивая меня плотным горячим кольцом своего естества.

Темп всё ускорялся и ускорялся. Я видел – она очень близко, близко к пику. Сейчас главное не сбить её, не нарушить её внутренний ритм. Отрывистые стоны становились громче, пока не превратились в один протяжный звериный рык. Тинка всегда кончала бурно, страстно – её коготки уже оставили отметины на моих плечах. Плевать.

Мне умопомрачительно горячо от её оргазмических конвульсий, и пока она содрогалась и, дрожа, затихала, я вдавливаюсь в неё бёдрами, бьюсь, вбиваюсь в желании догнать и получить осколок своего удовольствия.

Горячее потное тело уже не ломило. Напряжённые мышцы улавливали каждое её движение. И я хочу, чтобы ей было хорошо. Ещё лучше. От меня, от моего напора. Теперь я управляю ею: насаживаю, сжимая ягодицы пальцами.

– А-а-а-а! – кричит она, выгибаясь луком, обнажая шею, на которой бешено бьётся синяя жилка, и снова сжимает мой член конвульсивно, до сладкой боли. Ещё несколько толчков – и я выдыхаю шумно, толчками, наконец-то освобождаясь. Оргазм скручивает меня в пружину, и я опрокидываю её на постель, подминаю под себя, чтобы сделать ещё несколько движений в порыве страсти и острого удовольствия.

Я лежу на ней, придавив всем своим весом. Но Тинка не сопротивляется – ей нравится. Она балдеет, когда её сжимают в крепких объятиях.

– Ну, вот. Видишь, – целует она меня в макушку. – А то, «плохая идея, плохая идея». Ещё несколько таких заходов – и вся гадость из тебя выйдет.

Заботливая моя. Жалостливая. Доктор Айболит, у которого от всех болезней – одно универсальное лекарство.

Я не хотел больше никаких заходов. Мечтал остаться один. Натянуть одеяло на голову и отлежаться. Но от неугомонной Тинки открутиться не так просто. Она напоила меня чаем. А потом сделала минет. А затем завела и, взяв на слабо, заставила трахнуть себя в душе, стоя, а потом ещё раз в постели.

Когда за ней закрылась дверь, я, опустошённый, слабый, позвонил бабушке, дождался её приезда с лекарствами, а затем малодушно запер дверь на засов и отключил телефон.

К понедельнику я почти очухался, но решил взять тайм-аут. Никогда не отличался трудоголизмом и желанием умереть, но выполнить положенную работу.

Но телефон я включил всё же зря. Как только я это сделал, тут же позвонил отец.

– Во вторник жду тебя к шести. Не опаздывай и не выдумывай никакие отговорки. Я знаю, что ты болен и на больничном. И знаю, что всё не смертельно. Поэтому, будь добр.

7. Варя

– Послушайте… – я лихорадочно вспоминала имя-отчество Драконова-старшего и, к своему позору не могла вспомнить – вылетело из головы от неожиданности.

– Иван Аркадьевич, – видимо, по лицу понял мои затруднения папуля Ваньки. Какой чуткий, а главное – внимательный мужчина!

– Послушайте, Иван Аркадьевич. Думаю, вы немного не поняли сути наших разногласий с вашим сыном. Дело в том, что я и так занимаюсь с ребёнком, заметьте, совершенно бескорыстно в послеурочное время. Но, плотно общаясь с вашим мальчиком уже второй год, подозреваю, что он… эээ… немного лукавит. И не так безнадёжен, как хочет казаться.

– Другими словами, – ловит налету мой эзопов язык проницательный папулька, – он издевается, а, говоря по-современному, троллит вас, Варвара Андреевна.

И вот тут на меня напал ступор. Я пыталась что-то сказать, но, как говорят в народе, – ни тпру ни ну. Слова не могла выдавить в ответ. Что-нибудь достойное брякнуть, чтобы совсем уж низко не упасть в глазах дорогого родителя.

– Не стесняйтесь, – подбадривает меня Иван Аркадьевич. Провоцирует, можно сказать. – Называйте вещи своими именами.

Что это? Желание посмотреть на моё истинное лицо? Услышать, как я взвизгну и начну обзывать его сына засранцем и гадёнышем? Нет, про себя я его ещё и не такими эпитетами, конечно, награждала, но никогда не позволяла себе ни оскорблять учеников, ни открыто кляузничать на них родителям.

Это ниже моего достоинства, во-первых. А во-вторых, хоть Ванька и гад ползучий, но было что-то в нём такое, что заставляло меня с упрямством тупоголовой ослицы думать, что он не так плох, как хочет казаться. Что он просто трудный ребёнок, у которого есть кое-какие заскоки, а я всего лишь не смогла найти к нему подход.

– Я в курсе его поведения. Общался с директором и другими учителями, – продавливает меня авторитетом и знанием вопроса папа Драконов. – Ваня не отличается ангельским характером, и другим учителям тоже достаётся. Но все остальные предметы он учит и получает нормальные отметки, а к вам пылает повышенной любовью. Почему-то. И яростной ненавистью к русскому языку.

Ну, вот. Сейчас он расскажет, что таким, как я, не место в образцово-показательной гимназии, что я вселенское зло, не умеющее ни преподавать, ни находить подход к ребёнку. К этому всё и велось. Наверное, и Лев Моисеевич приложил усилия, чтобы опорочить моё честное учительское имя.

Я молчу как партизан на допросе. Мне остаётся только гордо голову держать повыше. Если он ждёт, что я начну каяться, – не дождётся.

– Именно поэтому я предлагаю вам пообщаться и позаниматься с моим сыном более плотно.

Ах, да. Я и забыла о его предложении от расстроенных чувств.

– Может, вам стоит найти другого преподавателя? Более опытного?

– А вы не вполне компетентны? – прищуривает папа Драконов левый глаз, но по губам я вижу: он надсмехается. – Или у вас очень плотный график репетиторства? Так поверьте: я заплачу вам столько, что вполне можно подвинуть толпу желающих и освободить время для Вани.

Я позорно молчу, но он улавливает моё колебание и спешит ставить точку в нашем нелёгком разговоре.

– Вот и прекрасно. Думаю, мы договорились. Вторник и суббота – с трёх до пяти, четверг – с четырёх до шести. Будьте пунктуальны. Вас будет забирать водитель, и, надеюсь, в ближайшее время с русским языком у нас всё наладится.

По-моему, это ловушка. Он всё продумал до мелочей, и даже время сам назначил. Он знает, что во вторник у меня методический день, а в четверг – кружок до полчетвёртого.

– Всего доброго, Варвара Андреевна. До встречи.

– До свидания, – пролепетала я ему в спину.

Вот так и случается всё. Что «всё» определить я не смогла. Чувствовала только: выльется боком мне это элитное репетиторство. А Ванька Драконов станцует канкан на моих костях, от радости высоко задирая ноги.

Домой я доползла в какой-то прострации. Сидела на кухне, уставившись в одну точку, и ворочала тяжёлые мысли. А потом разозлилась. Что, собственно, случилось? Репетиторство? Да легко, как в балете! Я Ваньке таких фигвамов нарисую, они ещё не рады будут, что связались со мной. И неплохо было б мать его увидеть распрекрасную, которая неуловимая и недоступная – даже по телефону не ответила мне ни разу. А заодно изучу, в каких условиях живёт и воспитывается мой ученик. Милый, но довольно сложный.

Вечером неожиданно позвонил Пилон. Тот, который Сеня.

– Как настроение? – голос у него – бархатный баритон, журчит ручьём горным. Я вначале и не поняла, кто это. За выходные как-то свыклась с мыслью, что всё произошедшее в «Алых парусах» – придуманная история в духе Миргородской: вроде бы что-то было, а на самом деле – больше выдумки, чем реальности.

– Э-э-э… Пилон! То есть Сеня! – выпалила я, закрыв глаза. – Я понимаю, что Нина тебя просила поухаживать за мной и всё такое. Давай ты ей скажешь, что поухаживал, в кино приглашал, розы дарил, а я не повелась. И совесть твоя будет чиста, и стараться не нужно.

Я ещё никогда не слышала, чтобы так весело и легко смеялись. Очень такой натуральный искренний смех. Я даже трубку от уха отодвинула, чтобы не оглохнуть.

– Ты решила, что Нина попросила меня за тобой приударить? – поинтересовался он, отдышавшись. – Подумала, что мы тебя разыграли?

8. Варя

Ровно в два у меня зазвонил телефон. Незнакомый номер.

– Варвара Андреевна? – вежливый холодный голос. – Я водитель Драконовых. Жду вас у подъезда вашего дома.

Упс. Я как бы не то, чтобы забыла о занятии, но утром подумала, что понятия не имею, куда и как мне добираться. Ума не хватило даже адрес в журнале посмотреть. Мысли не возникло, что водитель заберёт меня не из школы, а прямо из дома. Вот кто-то точно не поленился уточнить, где я живу.

Водитель – двухметровый шкаф. Плечистый, с челюстью-кирпичом и глазами цвета маренго – серо-синие с льдистой корочкой Ему бы телохранителем работать.

– Валентин, – представился он, распахивая передо мной дверцу машины.

– Ну, а я, значит, та самая Варвара Андреевна, – пробормотала, устраиваясь поудобнее.

Ехали мы в гробовом молчании. Несколько минут я напрягала мозговую извилину, пытаясь придумать сносную тему для беседы – ну, невозможно ж вот так молчать всю дорогу, но кроме дурацкой фразы: «Какая прррекрррасная погода» на ум ничего не приходило. А стоило только кинуть взор на лицо водителя, как даже дурацкие мысли позорно покинули мою отягощённую интеллектом голову. Лучше молчать, да. Может, он киллером подрабатывает. Купит его Ванька, кокнет меня этот Святой Валентин и прикопает где-нибудь под кустиком.

Пока я яростно фантазировала, мы приехали. Особняк. Нет, дворец. Короче, мне так не жить. Мда, почему бы Ваньке мне кукиши не рисовать? Вполне хороший символ учительской доли. Но не будем унижаться. Мы бедные, но гордые. Вот.

И первой встречает меня в этой резиденции небожителей мадам Драконова собственной персоной. Но, видимо, моё появление для неё – неожиданность. Я вижу это по её застывшему лицу.

Красивая, огненно-рыжая, как и Ванька. Или Ванька, как она, точнее. Холёная и молодая. Я-то думала, судя по папе, сынок – поздний ребёнок, а оно – вона чо.

Александру Николаевну видеть мне не довелось ни разу, но то, что это она, жена папы Драконова, сомнений нет. Наблюдает за мной она брезгливо. Плотно сжав губы. И ноздри её подрагивают, словно я дурно пахну.

– Кто вы такая и чем обязаны? – если бы голосом могли убивать, сейчас бы у её ног валялся мой трупик.

Ну, она же должна понимать, что просто так за их высокие заборы я попасть не могла никак? Тут, наверное, даже мухи по паспортам летают.

– Здравствуйте, Александра Николаевна. Меня зовут Варвара Андреевна, я учитель русского языка и литературы, а также классный руководитель вашего сына.

– И это я попросил Варвару Андреевну позаниматься с нашим сыном дополнительно.

Вынырнул откуда-то папа Драконов, на ходу застёгивая запонки на белоснежной рубашке. Хорррош. Ур-р-р-р!

Видели бы вы её лицо. Наверное, на моём она поймала восхищение в адрес собственного мужа и замерла, как анаконда перед броском. Я так и представила, как мадам Драконова заглатывает меня целиком.

Парочка обменивается такими огненными взглядами, что они красноречивее слов. Вслух супруги ничего не произносят, но мне хочется попятиться и выйти вон. И не возвращаться сюда никогда. Кажется, они в контрах, а тут ещё и я со своим русским языком.

– Пойдёмте, Варвара Андреевна, я провожу вас в комнату сына.

Как любезно. А я думала, не барское это дело. Слуги таким занимаются. К слову, слуг и не видно. Но они имеются. В таком огромном доме без помощников не обойтись. Я почему-то представила, как рыжая красотка Драконова на коленях пол моет, и стало мне смешно. Еле удержалась. Нервное это всё.

– Иван, – отпрыск на строгий папин голос реагирует мгновенно.

Ванька сегодня бледный и линялый. И тихий чересчур. Стоит навытяжку, словно кол проглотил. И мордочка у него такая постная, что мне становится его жалко.

Ну, да. Вот такая я дура: он столько крови моей выпил, а я стою сейчас и чувствую себя виноватой. Этот момент мог стать бы моим триумфом, а стал чуть ли не самым горьким поражением.

– Надеюсь, ты всё понял, – давит на него Драконов-старший, недобро сверкая глазами.

Ванька бледнеет до синевы. Веснушки на его лице проступают отчётливо. Уши пылают.

– Иван Аркадьевич, – прошу я тихо, – можно, мы дальше сами?

Он смотрит на меня тяжёлым взглядом и уходит со словами:

– Если что, я рядом.

И звучит это зловеще. Вот уж не думала, что мальчишку так тиранят дома. Странно как-то.

– Ненавижу! – выдыхает сквозь стиснутые зубы Ванька, как только за отцом закрывается дверь, и смотрит на меня с такой яростью, что я понимаю: он сейчас устроит козью морду и мне, и несчастному русскому языку.

Он так и стоит посреди комнаты со сжатыми кулаками. Костяшки пальцев белеют, как игральные кости. Точечек только на них не хватает.

Я делаю несколько шажков, осматривая комнату. Очень хорошая пацанская комната. Сделано с любовью, как говорят. Богато, но не по шнурку. Нет идеальной чистоты и солдатского порядка. Валяются вещи. Груша боксёрская висит – маленькая такая, детская. Компьютер, конечно же, стол тетрадями, учебниками завален. И я решаюсь. Если не сейчас, то потом никогда.

9. Илья

Они ругались – отец и его жена Сашка.

– Иван, я не хочу больше видеть её в нашем доме! – шипела рассерженной тигрицей огненная «мачеха» – бывшая одноклассница старшего брата Димки. – Это моветон – приводить в дом учителя да ещё классного руководителя ребёнка! Если тебе так приспичило нанять репетитора, мог бы посоветоваться со мной, я бы подобрала Ванечке лучшего педагога, а не эту… проходимку!

– Ну, у тебя было предостаточно времени, чтобы и в школу сходить на собрание, и успехами единственного ребёнка поинтересоваться, и репетитора нанять такого, который бы тебе по душе пришёлся. Но ты всего этого не сделала, хоть и торчишь сутками дома и ничем иным не обременена. Я нашёл время, чтобы посетить школу и сделал выбор, подобрав ему лучшего учителя.

Отец делает акцент на слове «лучшего», а это значит – Сашка проиграла. Ей вообще не стоило рот открывать. С отцом не спорят. Отцу внимают и кивают. Но госпожа Драконова – бессмертная, поэтому спорит.

– Лучшего?! Это она-то лучшая?! Да она из яйца только вылупилась, не знает, что такое индивидуальный подход! И её профессиональные качества вызывают сомнения! Ни опыта, ни имени!

– У Варвары Андреевны будет и опыт, и имя, поверь, – и звучит это так зловеще, что даже мне хочется поёжиться. – Я разбираюсь в людях.

– Ну да, – язвит неожиданно горько Сашка, – молодая, перспективная. На свежую кровь потянуло, Драконов? По старым меткам, так сказать?

Батюшки! Да она же ревнует! И мне срочно захотелось увидеть чудо педагогической науки, из-за которой сыр-бор.

О чём старшее поколение спорит дальше, я уже не слышу: по широкому коридору на цыпочках бесшумно скользит фигурка. Я видел её дважды: на входе в клуб «Алые паруса» и в полутёмном коридоре, когда падал, лежал, целовал. Варежка. Убейте меня, но я узнал её сразу. Моментально.

Тело быстрее мозгов. По крайней мере, моё. Я ещё подумать ничего не успел толком, как кинулся и прижал её к стене.

– Ты что здесь делаешь? – я вжимался в неё с наслаждением. Пахла она чудесно: смесью парфюма, горячего тела и неожиданно осени, что заблудилась в её густых волосах на прямой пробор. Тёмно-коричневая патока с глубокими оттенками рыжины. Я помню тяжесть её прядей у себя в руке.

– Пустите! – затрепыхалась она как рыбка, выброшенная из воды. – Что вы делаете?

– Варежка, – позвал я её и приподнял подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

– Варвара Андреевна! – рявкнула девушка, ударила меня по рукам и двинула кулаком в грудь. И я отпустил. Сделал пару шагов назад. – Попрошу впредь обращаться ко мне по имени отчеству и не позволять себе лишнего!

Бог мой. Училка. Я завёлся так, что впору охладитель в трусы засунуть. О, да. Этот строгий колючий взгляд. Эта почти классическая блуза и юбка-карандаш. Столько достоинства, грации, праведного негодования. Правильная хорошая девочка. Но я помнил поцелуй с ней. И стон. И пальцы на бритом затылке. И тело, что изгибалось подо мной дикой кошкой.

Я помнил, а она нет. Не притворялась. Не делала вид, что видит впервые. Не узнала. Забыла. Вычеркнула из памяти. Ну, ничего, я освежу её воспоминания – обязательно. Теперь она от меня никуда не убежит.

– Илья Иванович Драконов, – учтиво склоняю голову, заложив обе руки за спину. – Средний сын Ивана Аркадьевича. А вы, я так понимаю, та самая учительница, репетитор, которую для Ваньки наняли.

– Да, – она смотрит на меня подозрительно. У неё два плюс два не сходится. Ну, надо помочь человеку в беде.

– Вы простите. Я спутал вас с другим человеком.

Она кивает мне по-королевски. Прощаю, мол, неразумный. У меня дико чешутся руки – хочется притронуться, смять, подчинить, увидеть страсть в её глазах. Она как наваждение – половодье, что переполнило реку моей жизни.

– Варвара Андреевна! – несётся по коридору Ванька. – Вы забыли! – пёстрый шарф змеёй скользит в руках брата. – Илюха! – переключается он на меня. – Привет!

Я подхватываю его на лету, мы шутливо боремся, а затем истинный сын своего отца оглядывает меня подозрительно и щурит лукавый глаз:

– А чего это ты заявился? Опять папа стружку снимать будет?

О Варваре Андреевне он забыл напрочь и шарф так и не отдал. Осторожно забираю аксессуар из его рук. Вот только обсуждений моего разгильдяйства при девушке, которую я решил склеить, мне не хватает.

– Нет. У нас перемирие и стратегические планы. И вообще я решил почаще к вам приезжать.

– Ура! – ликует младший брат, а я вручаю шарфик его драгоценной учительнице.

– Прошу, – снова склоняю голову. – Я провожу вас. Тут легко запутаться и потеряться. А вы здесь впервые, я так полагаю?

– Я сам, – неожиданно хмурит брови брателло и решительно берёт руку Варежки в свою. – Пойдёмте. Её дядя Валик домой отвезёт, – с каким-то мстительным злорадством объявляет он мне и тянет Варю за собой. И тут я понимаю, что собственничество у Драконовых – семейная черта. Видимо, от предков чешуйчатых передалась по наследству.

Варежка для меньшего то, что обозначают кратким, но ёмким словом «моя!». Любит он её или не любит, может, даже ненавидит или терпеть не может – не зря уже второй год тянется история с его патологической безграмотностью и целой вереницей двоек, которую наставила ему «противная Барби дура». Так, я понимаю, братишка ласково называл именно Варвару свет Андреевну. И вот она нынче во плоти – легендарная личность, занимающая первые строчки хит-парада Ванькиных россказней про школу.

10. Варя

Вот так встреча! Будь я менее сдержана, запрыгала бы на месте, как девчонка.

– Ва-а-аря-а-а, – смакует он радостно моё имя, и в глазах его зажигаются огоньки. – Как ты выросла, девочка! А ну, покрутись! – приказывает полушутя, но я не жеманничаю, а, счастливо смеясь, делаю медленный поворот вокруг своей оси.

Сергей Александрович с удивительно вкусной фамилией Шорох. Когда-то я произносила её на все лады, прислушиваясь к завораживающему звучанию: шорох, шурх, ш-ш-ш…р-р-р… Что уж греха таить: примеряла в детских мечтах, как каждая девчонка примеряет на себя фамилию своего избранника, как фату. Сергей Александрович Шорох – моя первая любовь, принц моих девчоночьих грёз, недосягаемая звезда, до которой я однажды поклялась достать.

Он с такой нежной бережностью сейчас держит мои руки, что хочется расплакаться. Сколько прошло лет? Четырнадцать! С ума сойти! Мне было тогда, как Ваньке. А Шорох казался взрослым и недосягаемым, как небесное светило. И только сейчас я понимаю: он был молодым студентиком, мальчиком практически. Сколько ему сейчас? Тридцать два-тридцать три? Всего каких-то семь лет разницы. Почти стёртая граница. Наверное, он тоже об этом думает.

– Надеюсь, теперь ты перестанешь называть меня по имени отчеству. Нужно однозначно выпить на брудершафт. Ты так и не ответила, как попала сюда.

Ответить я не успеваю.

– Варвара Андреевна – моя учительница, ясно? – Ванька Драконов, мой персональный кошмар последних двух лет, резко выбивает из больших ладоней Шороха мои заграбастанные руки. – Мой репетитор по русскому, понятно?

Сергей Александрович в комическом ужасе поднимает вверх обе руки, давая понять, что сдаётся.

– Вы простите, – извиняюсь я дополнительно ещё и взглядом, – но брудершафт и шампанское когда-нибудь потом. Сейчас мне нужно идти.

– Ну, зачем же? – стреляет мне в спину холодный Драконовский голос Ивана Аркадьевича. – Оставайтесь, Варя, на ужин. Вы почти что член семьи теперь.

Я растерянно оборачиваюсь. Не слишком ли стремительно я стала «почти членом»? И пока я придумываю достойный ответ, чтобы отказаться, Сергей Александрович решает меня добить окончательно:

– Кстати, Варя, – спрашивает он в абсолютной тишине, где слышно только, как рассерженным ёжиком сопит мой ученик Ванька, – ты ещё не передумала выходить за меня замуж?

Я краснею, как ошпаренный рак, со свистом хватаю открытым ртом воздух, слышу, как одновременно вскрикивают Ваня и почему-то Илья – средний Драконов, на которого я стараюсь не смотреть с тех пор, как он беспардонно зажал меня в коридоре.

– Замуж? – хищно поводит носом папуля Драконов. – Тогда вы обязаны остаться на ужин, Варя. Заодно я хочу услышать историю, почему или как вы до сих пор не окольцевали Сергея, гкхм, Александровича.

У меня голова кругом. Я уже ничего не понимаю.

– Что здесь происходит? – спрашиваю слабеющим голосом, полностью дезориентированная и растерянная.

– Семейный ужин, – разводит руками Сергей Александрович.

– А вы тоже часть этой семьи? – как-то не укладывается ни одна шпала в моей голове.

– Часть, часть, – зловеще и даже с затаённой угрозой подтверждает Илья. – Он тоже Драконов.

Драконов?.. А как же Шорох?..

Наверное, все вопросы у меня на лице написаны. Сергей Александрович снова разводит руками и комично ломает бровь.

– Я всё объясню вам, Варя, – вздыхает он сокрушённо и снова берёт меня за руку. – Оставайтесь. Будет весело.

Я уже хохочу. И больше всего мне не хочется оставаться в этом доме. Сбежать – самая трезвая и правильная мысль. Но мнения у меня уже никто не спрашивает. С двух сторон, оттеснив Ваньку, берут моё тело в оборот Иван Аркадьевич и Сергей Александрович – два высоких широкоплечих шкафа. Сзади вышагивает немного проигрывающий им в росте Илья. И хвостом плетётся Ванька.

В таком составе мы и вваливаемся в столовую или как там называется этот почти тронный зал. Да почему почти? Тронный и есть: во главе стола вполне себе царственное седалище с высокой спинкой, резными подлокотниками.

Драконовская жена, Александра Николаевна, покрываясь красными пятнами, кидает на меня пламенные взгляды, но то ли вежливость не позволяет ей нескромные вопросы задавать, то ли в зобу дыханье спёрло от моей вопиющей наглости. Поверь, дорогуша, я б сюда ни ногой, если бы не почётный эскорт, который приволок меня не спрашивая, хочу ли я ужинать и хочу ли вообще находиться в этой сумасшедшей семейке.

– Отца не будет, – сообщает Сергей Александрович и ловит сухой кивок Драконова-старшего, который занимает почётное хозяйское место во главе стола.

Боже, какие понты. Как бы не заржать в голос. К сожалению, Драконов смотрится величественно. Ему идёт роль царя.

– Я так понимаю, вы знакомы? – начинает светскую беседу-допрос глава семейства, пока накрывают стол. По правую руку, не поднимая глаз, сидит его жена. Рядом с ней крутится, не в силах усидеть на месте спокойно, Ванька.

По левую руку от отца вальяжно развалился на стуле Илья. Я невольно кошусь на него. Сильное, уверенное в себе тело. Он какой-то неправильный. Всё в нём – от стрижки с бритыми висками до одежды – отличается от консервативного духа этого дворца. Он и на Драконова не очень похож. Даже глаза у него не такого замороженного оттенка, как у папы. Живее, что ли, ярче, выразительнее. А вообще у него на лбу написано: Плохой Мальчик. Бунтарь. Бабник.