Я не буду худеть, Иванов! Пончик против протеина

1

Я всегда думала, что самое трудное в жизни школьницы — это контрольные и неожиданные вызовы к доске. Но оказалось, что есть вещи похуже…

Например, переезд. Папа с мамой долго обсуждали, спорили, и всё закончилось тем, что мы переехали в другой город, из-за его новой работы. Новый дом, новая квартира, новые соседи. И, как результат, новая школа. Не обычная, государственная, к которой я привыкла, а частная. Большая, светлая, с витражными окнами, длинными лестницами и какими-то слишком счастливыми учениками.

Я стояла на линейке первого сентября и чувствовала себя пришельцем. Вокруг — смех, объятия, разговоры, у кого-то цветы, у кого-то телефоны с блестящими чехлами. Девочки вокруг выглядели так, будто их собирали к этому дню стилисты: аккуратные локоны, юбки, которые сидели идеально, ни одной лишней складки, всё в меру. Мальчишки — подкачанные, в брендовых кроссовках, уверенные в себе, как будто им не семнадцать-восемнадцать, а минимум двадцать пять.

Я старалась держаться прямо, не теребить рюкзак и не показывать, как неловко стоять одной. В моей старой школе всё было по-другому: друзья рядом, учителя, которых я знала по именам, даже двор с облупившейся краской на скамейках был родным. А тут я словно в фильме, где не знаю своей роли.

— Новенькая, — услышала я рядом голос.

Он был громкий, уверенный, и я даже вздрогнула от неожиданности. Повернув голову, я увидела парня. Высокий, спортивного телосложения блондин, с открытой улыбкой и чуть прищуренными глазами. Он стоял, словно на сцене, и его появление сразу отметили многие вокруг — взгляды скользнули к нему, кто-то поздоровался, кто-то кивнул. Было ясно: он здесь звезда.

— Ты ведь новенькая? — уточнил он, глядя прямо на меня.

Я кивнула.

— Дай угадаю, — он ухмыльнулся. — Стоишь и ждёшь, когда уже можно будет пойти в столовку?

Я даже не сразу поняла, как реагировать. В его голосе не было откровенной злобы, скорее лёгкая насмешка, та, которой обычно пользуются люди, уверенные, что они могут сказать всё, что угодно и кому угодно.

Я улыбнулась в ответ, хотя внутри сердце стучало, будто я только что пробежала стометровку.

— А ты будь аккуратнее, — ответила я спокойно. — Когда я побегу в столовку, чтобы успеть занять очередь первой, не дай бог тебя затопчу.

На секунду он замолчал. Его брови чуть приподнялись, а потом на лице появилась улыбка — настоящая, без тени раздражения. Вокруг ребята прыснули со смехом, кто-то даже хмыкнул: «Неплохо ответила».

Я гордо развернулась и сделала несколько шагов вперёд, будто мне действительно нужно было срочно куда-то уйти. На самом деле хотелось поскорее спрятать дрожь в руках и бешеный ритм сердца.

Я ещё не знала его имени и фамилии, но уже чувствовала, что наше знакомство этим не ограничится. Такие парни не привыкли, что им дерзят. И если он решил, что я буду лёгкой мишенью для шуток, то сильно ошибся.

Остальная часть мероприятия прошла гладко. И вот наконец мы начали расходиться по классам. Всё это время я стояла в коридоре, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри чувствовала себя как на экзамене: новый класс, новые одноклассники, и каждый взгляд в мою сторону будто говорил — «а кто ты такая вообще?» Но вот прозвенел звонок, и мы потянулись в кабинет.

Учительница литературы оказалась женщиной лет сорока, в строгом платье, но с тёплым взглядом. Она улыбнулась, как только я зашла, и слегка подтолкнула меня к доске.

— Ребята, у нас сегодня пополнение, — сказала она. — Виктория Зимина. Давайте поприветствуем.

Класс посмотрел на меня с интересом. Кто-то кивнул, кто-то безразлично вернулся к тетради. Я сглотнула и выдавила улыбку.

— Ну… — начала я. — Я переехала недавно. Люблю читать, готовить, а ещё неплохо рисую. Надеюсь, мы с вами поладим.

Я успела выдохнуть, но именно в этот момент с задней парты раздался знакомый голос:

— Конечно поладим. Особенно если Виктория Зимина будет делиться с нами тем, что готовит. Хотя, судя по её виду, делиться она явно не умеет.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Снова он. Тот самый парень с линейки. Его голос звучал легко, почти весело, и я понимала, ему просто нравилось привлекать к себе внимание. Класс зашептался, кто-то прыснул со смеху.

Но учительница даже бровью не повела. Она обернулась к нему и произнесла с ледяным спокойствием:

— Игорь, тише. Во-первых, это не смешно. А во-вторых, напомнить всем, как ты выглядел в седьмом классе?

В кабинете раздались смешки, но теперь уже направленные в его сторону. Учительница продолжала:

— Я прекрасно помню, какие у тебя были прыщи, такие огромные что смотреть было страшно. И ничего, пережил. Так что давай без комментариев, ладно?

Я едва удержалась, чтобы не улыбнуться слишком широко. Впервые я увидела, как на его лице мелькнуло что-то вроде смущения. Он откинулся на спинку стула и сделал вид, что ему всё равно.

— Так, — сказала учительница. — Вика, садись… вот сюда, к Иванову. — И указала рукой.

Я проследила за её жестом и застыла. Партнёр у меня оказался… конечно же он. Игорь Иванов.

— Серьёзно? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Мне с ней сидеть?

— Ага, серьёзно, — спокойно ответила учительница. — И обсуждению не подлежит. Два умных человека рядом всегда находят общий язык.

Я подошла к парте, стараясь не показывать ни удивления, ни раздражения. Села, аккуратно поставила рюкзак на парту. Внутри всё дрожало: сидеть рядом с тем, кто только что попытался выставить меня посмешищем, то ещё испытание.

Он наклонился ко мне и вполголоса сказал:

— Слушай, только если ты вдруг решишь жевать булочки под партой, чавкай потише. У меня слух тонкий.

Я повернула к нему голову и так же тихо ответила, с самой спокойной улыбкой, какую смогла изобразить:

— Не переживай. Если я и буду есть булочки, то обязательно поделюсь с тобой. Может, хоть чуточку добрее станешь.

Он фыркнул, но глаза его сверкнули.

2

В тот день было всего три урока. Наверное, чтобы мы успели хоть немного втянуться после каникул. Но даже этих трёх оказалось достаточно, чтобы я поняла: новое место — это испытание не меньше, чем марафон.

Мы переходили из кабинета в кабинет, но учительница с самого начала предупредила: пока рассадка такая, как она распределила. Значит, мой партнёр по несчастью оставался прежним. Иванов.

На первом уроке он сидел спокойно, развалившись в кресле так, будто ему всё происходящее глубоко безразлично. Иногда делал вид, что слушает, иногда лениво рисовал что-то в тетради. Я же старалась записывать каждое слово, будто от этого зависела моя жизнь. И всё время чувствовала его рядом. Его локоть, который слишком близко к моему. Его лёгкое покачивание ногой под партой. И — самое странное — запах. От него пахло чем-то свежим и дорогим: смесью мятной жвачки и парфюма, который явно выбирала не он сам, а какой-то магазинный консультант. Но пахло приятно. Слишком приятно, чтобы я могла сосредоточиться.

«Да, конечно, — подумала я. — Иванов может быть дураком и шутить без повода, но уж пахнет он так, что невольно начинаешь дышать глубже».

Я мысленно шлёпнула себя по лбу. Зачем я вообще думаю об этом?

На втором уроке он всё-таки повернулся ко мне. Сначала молчал, потом, когда учительница записывала что-то на доске, тихо сказал:

— Знаешь, тебе бы чуть похудеть. Глядишь, и сидеть рядом было бы удобнее.

Я приподняла брови. Вот он. Настоящий Иванов. Всё-таки не выдержал, решил снова «пошутить». Я повернулась к нему, улыбнулась самой сладкой улыбкой, какую могла изобразить, и тихо, но отчётливо произнесла:

— Я не буду худеть, Иванов. Привыкай.

Он на секунду потерял дар речи. Наверное, ожидал, что я покраснею или начну оправдываться. Но я держала взгляд твёрдо. И только потом отвернулась к тетради, давая поняять что на этот раз разговор окончен.

На третьем уроке мы молчали. Между нами установился какой-то нейтралитет: он не трогал меня, я не обращала внимания на его театрально-трагичные вздохи. Я даже немного расслабилась и начала рассматривать класс.

Впереди сидела девочка с огромными голубыми глазами и аккуратным почерком. Её звали Кира, и на перемене она первой подошла ко мне. Спросила, нравится ли здесь, нужна ли помощь с расписанием. Я с радостью поддержала разговор. Чуть позже познакомилась с другой девочкой, Аней, которая оказалась полной противоположностью Киры — громкая, весёлая, с кучей историй.

Я заметила, что Иванов на переменах всегда был в центре внимания своей компании. Несколько парней — такие же уверенные в себе, громкие, с лёгкой насмешкой в голосе, когда они обсуждали кого-то из других классов. И девочки вокруг — ухоженные, нарядные, будто только что сошли с рекламного баннера. Они смеялись над его шутками и старались оказаться поближе.

Я смотрела на всё это со стороны и понимала: он — из другого мира. В моём старом классе мы были проще, дружнее, никому и в голову бы не пришло устраивать из себя маленьких королей и королев. А тут всё напоминало сериал Игры престолов.

К концу дня я чувствовала усталость не от уроков, а от напряжения. Новое место, новые лица, постоянное желание выглядеть достойно. Когда прозвенел последний звонок, я облегчённо вздохнула.

Возле школы уже ждал папа. Он улыбнулся, увидев меня, и спросил, как прошёл день. Я села в машину, посмотрела в окно на здание школы и почему-то подумала:

«Ну что ж, Иванов. Ты, конечно, думаешь, что всех держишь в ежовых рукавицах. Но со мной у тебя так просто не получится».

Дома пахло жареной курицей. Как только мы с папой переступили порог, мама вышла из кухни и радостно проворковала:

— Ну как твой первый день, Викуль? Жива-здорова?

— Жива, — улыбнулась я, снимая рюкзак. — Пока.

Папа только хмыкнул и пошёл мыть руки. Я знала: расспросов не избежать. Ужин у нас всегда был маленьким ритуалом, где мы обсуждали прошедший день, и сегодняшний, конечно, станет темой номер один.

За столом они с любопытством слушали мои рассказы. Мама оживилась, когда я упомянула про девочек, с которыми успела познакомиться.

— Видишь, не так страшно, как казалось. А то сидела, переживала, будто в новый мир попадаешь, — она подлила мне компота.

— Ну, там действительно другой мир, — честно сказала я. — Все такие… деловые. Вещи у них явно не с обычного рынка. Даже ребята — будто из рекламы спортивных клубов.

— Ну, так это же частная школа, — вставил папа. — Ты сама знаешь, что и как. Главное — не комплексовать. Ты у нас умница, это важнее любых навороченных кроссовок.

Я улыбнулась, хотя внутри было тревожно. Да, я знала: в таких школах важны связи, статус, фамилия. А у меня — обычная семья, никаких громких имён. Я понимала, что рано или поздно это станет слишком заметно.

— А мальчики? — мама прищурилась слишком уж хитро.

Я поперхнулась.

— Мам, ну ты как всегда! Только первый день, а ты уже…

— Я просто спрашиваю, — спокойно сказала она. — Вдруг кто-то понравился?

— Да ну, — пробормотала я. — Там один только… слишком громкий. И самоуверенный.

Папа усмехнулся:

— Значит, понравился.

— Нет! — я вспыхнула, уткнувшись в тарелку. — Совсем нет. Он… глупый.

Родители переглянулись, но дальше расспросы прекратили. Я облегчённо вздохнула и доела ужин.

После еды я поднялась к себе. В комнате уже было уютно: мама успела расставить коробки, повесить шторы, даже положить плед на кровать. Я включила настольную лампу, достала тетради и попыталась разобраться с домашкой.

Всё шло вполне спокойно, пока на экране телефона не появилось уведомление: «Добавлен(а) в чат группы 11-А».

Сердце ёкнуло. Вот оно — официальное принятие в коллектив. Я нажала.

Чат кипел: приветствия, шутки, обсуждения, кто на каком уроке что делал. Я уже собиралась написать «Привет всем», но пальцы замерли над экраном. Первым меня заметил, конечно же, Иванов.

3

Утро началось с тихого ужаса, аккуратно разложенного на стуле. Школьная форма. Не та свободная, почти демократичная форма из моей старой школы. Нет. Это был строгий, выверенный до миллиметра костюм, призванный стирать индивидуальность и напоминать нам о принадлежности к элитному заведению. Ослепительно белая блузка, тёмно-синяя жилетка с гербом школы и, самое главное, юбка. Юбка-карандаш, строгая, без намёка на какую-либо фантазию, подпоясанная ремнём с массивной пряжкой.

Я вздохнула. Размер, подобранный заочно, оказался моей личной трагедией. Жилетка сходилась на мне с таким трудом, что я боялась глубоко вдохнуть — казалось, швы вот-вот разойдутся. А юбка… О, эта юбка! Она сидела ужасно, обтягивая каждую выпуклость с неприличной откровенностью. Я покрутилась перед зеркалом, чувствуя максимально ужасно. Мысли о том, чтобы надеть что-то своё тут же были отметены — в уставе чёрным по белому было прописано: «строго по регламенту». Никаких свитеров, никаких удобных кардиганов. Только этот маскарад.

— Ну и ладно, — проворчала я себе под нос, отчаянно дергая низ жилетки, чтобы хоть как-то скрыть напряжённую ткань юбки. — Всего-то год. Всего-то годик потерпеть эту дурацкую форму, а там уже и универ. Свобода, джинсы и толстовки.

В ужасном настроении я пришла на кухню, где уже пахло кофе и жареными тостами. Папа, как и вчера, вызвался подвезти меня, видимо, всё ещё чувствуя вину за наш внезапный переезд. Всю дорогу мы ехали молча. Он высадил меня у внушительных чёрных ворот, пожелал удачи, и я, глубоко вздохнув, как ныряльщик перед погружением в мутные воды, зашагала по идеально чистому асфальту ко входу.

Класс уже потихоньку наполнялся. Я прошла на своё место, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, чувствуя, как десятки глаз скользят по моей фигуре, обтянутой неудобной формой. Я уткнулась в телефон, делая вид, что меня невероятно интересует какая-то новость, лишь бы не видеть этих оценивающих взглядов. Но избежать главного испытания не удалось. Рядом бесшумно, как хищник, возник он.

— О, пончик, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и насмешливый.

Я не подняла глаз, продолжая листать ленту, хотя пальцы чуть дрогнули.

— Мне кажется, или ты… меньше стала? — продолжил он, сделав паузу для драматического эффекта. Я чувствовала его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользящий по моим бокам. Потом он фыркнул коротким, самодовольным смешком. — Нет, показалось.

Вот тут я не выдержала. Я оторвала взгляд от экрана и повернулась к нему. Его лицо было совсем близко, с едва заметной ухмылкой.

— Игорь, — сказала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Может, хватит уже разглядывать меня так пристально? А то я всерьёз начну думать, что я тебе нравлюсь. Очень нравлюсь.

Его ухмылка мгновенно сползла с лица. Он даже отстранился на сантиметр, будто я его толкнула. Я же, не дав ему опомниться и что-то ответить, с самым равнодушным видом, какой только смогла изобразить, развернулась к окну, демонстративно показывая, что разговор окончен. В ушах стучало, но внутри звучал маленький победный марш.

В этот момент прозвенел звонок, возвещающий о начале урока, и в класс вошла наша учительница литературы, Анна Викторовна. А следом за ней — он.

Весь класс заме. Даже я, вся ещё кипя от стычки с Ивановым, невольно подняла глаза и… ахнула про себя. В дверях стоял парень. Высокий, на голову выше Иванова, спортивного, но не перекаченного телосложения. Кареглазый брюнет с густыми, чуть вьющимися тёмными волосами, которые он небрежно откинул со лба. Лицо… красивое. Не то чтобы классически правильное, как у Иванова, а какое-то тёплое, с ясным взглядом и лёгкими ямочками на щеках, которые угадывались даже тогда, когда он не улыбался. Но сейчас он улыбался — сдержанно, немного смущённо. И на нём была та самая форма, которая на мне сидела как на корове седло. Но на нём… Боже, на нём она выглядела как костюм от самого дорогого и модного ателье. Жилетка подчёркивала широкие плечи и узкую талию, брюки идеально сидели по длине, а галстук был аккуратно завязан.

— Ребята, не шумите, — голос Анны Викторовны прозвучал особенно торжественно. — У нас пополнение. Вчера Роман не смог присутствовать на линейке по уважительной причине, так что знакомьтесь сегодня. Роман Морозов.

Роман кивнул классу с лёгкой, смущённой улыбкой, и его карие глаза мягко обвели аудиторию. В классе на секунду повисла тишина, а потом раздался сдержанный гул одобрения, в основном от женской половины. Анна Викторовна оглядела класс в поисках свободного места.

— Роман, садись, пожалуйста, вот туда, — она указала на парту рядом со мной, на втором ряду.

Морозов кивнул и направился к своему месту. Я невольно наблюдала за ним краем глаза, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он прошёл мимо, и я уловила лёгкий шлейф незнакомого одеколона — не сладкого и навязчивого, а свежего, с нотками древесины и чего-то морского.

— Зимина есть, теперь ещё Морозов нарисовался, — негромко, но очень отчётливо процедил сбоку Иванов. — Прямо сказка какая-то зимняя.

Я проигнорировала его, стараясь сосредоточиться на том, что доставала учебник из сумки. Рома тоже раскладывал свои вещи. И вот, когда он вынимал тетрадь, из его пенала выпала обычная шариковая ручка и покатилась по полу прямо ко мне. Действие было абсолютно машинальным: я наклонилась, чтобы её поднять. В тот же самый момент наклонился и он.

Удар лбами был несильным, но неожиданным. Я ахнула, больше от неожиданности, чем от боли. Он тут же выпрямился.

— Ой, прости, — мы сказали это почти одновременно.

Я подняла его ручку и протянула ему. Он взял, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Его рука была тёплой, пальцы длинными. Мы застыли на секунду, он смотрел на меня с лёгким смущением и той самой улыбкой, которая заставляла ямочки на щеках проявляться чётче. А я… я просто смотрела в его карие глаза, и почему-то перехватило дыхание.

— Смотри, булка, не влюбись, — раздался из-за спины язвительный, высокий голос Алисы. — Такой красавчик тебе явно не по зубам.

4

Сидеть в медпункте одной после ухода Иванова оказалось ещё унизительнее, чем при нём. Тишину нарушало лишь тиканье часов на стене и отдалённые шаги по коридору. Я уставилась в потолок, пытаясь усилием воли остановить дрожь в подбородке и предательские слёзы, которые нет-нет да и катились по щекам. Боль в ноге из острой и жгучей постепенно превратилась в тупую, ноющую пульсацию, а щиколотка распухла так, что стала похожа на шарик. Медсестра, закончив свои манипуляции, оставила меня в покое, уйдя заполнять какие-то бумаги, и я почувствовала себя совершенно брошенной и несчастной.

Мысли путались: обидное слово «неповоротливая», его сердитое лицо, хлопнувшая дверь, а потом — тёплые глаза Ромы и его осторожные пальцы на моей коже. Этот контраст сводил с ума.

Спасением стал звонок отца. Голос у него был встревоженный, видимо, кто-то из учителей или даже сама медсестра уже успели ему всё сообщить. Я, стараясь говорить как можно бодрее, объяснила, что всё в порядке, просто растяжение, но забрать меня всё-таки нужно. Он пообещал быть через двадцать минут. Положив трубку, я облегчённо выдохнула. Самое страшное на сегодня, казалось, было позади. Оставалось только дождаться папу и уползти отсюда, зализывать раны в одиночестве.

Но не успела я снова погрузиться в пучину самосожаления, как дверь медпункта тихо приоткрылась. Я вздрогнула, машинально ожидая снова увидеть на пороге Иванова — то ли злого, то ли виноватого. Однако в проёме возникла совсем другая фигура. Высокая, подтянутая, с моей сумкой в руке и свёртком из тёмно-синей ткани через плечо.

— Можно? — тихо спросил Рома Морозов.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от неожиданности. Он вошёл, неслышно закрыл за собой дверь и немного неуклюже переминался с ноги на ногу, словно не зная, с чего начать.

— Твои вещи, — наконец произнёс он, протягивая мне сумку. — И форма.

— Спасибо, — прошептала я, принимая всё это богатство. — Ты меня очень выручил.

— Как нога? — его взгляд скользнул по моей забинтованной щиколотке, и в его глазах читалось неподдельное сочувствие. — Сильно болит?

— Терпимо, — соврала я, стараясь улыбнуться. — Уже не так, как сначала.

Он молча кивнул, и в воздухе повисла лёгкая, но не неловкая пауза. Он оглядел обстановку медкабинета — стеклянный шкаф с лекарствами, кушетку, на которой я сидела, и его взгляд снова вернулся ко мне.

— Слушай, а этот… Иванов… — он замялся, подбирая слова. — Он всегда так? То есть… он сильно тебя задирает?

Вопрос застал меня врасплох. Я и сама не могла дать себе однозначный ответ. С одной стороны, да, конечно, задирает! Эти постоянные «пончики», подколы про еду и мою фигуру. С другой стороны… это ведь не было похоже на ту травлю, что мне доводилось чувствовать на себе в прошлом. Та была злой, системной, беспощадной. Здесь же, в поведении Иванова… Он как будто проверял меня на прочность, тыкал палкой, как медведя в клетке, ожидая, когда же я зарычу в ответ. И мои ответные уколы, кажется, даже доставляли ему какое-то удовольствие. Он не пытался унизить меня по-настоящему, сделать изгоем. Он просто… ну, доставал. Как назойливая муха, которая жужжит под ухом, не даёт сосредоточиться, лезет в лицо, но при этом никак её прихлопнуть не можешь — всё время уворачивается.

Я вздохнула, пытаясь превратить этот винегрет из чувств в слова.

— Не то чтобы сильно, — наконец выдохнула я, пожимая плечами. — Он… он как назойливая муха. Жужжит, лезет, спать мешает. Раздражает, бесит, но не кусается до крови. Ну, почти. Сегодня, пожалуй, впервые укусил.

Рома внимательно слушал, его лицо было серьёзным. Он, казалось, действительно вникал в то, что я говорю, а не просто делал вид из вежливости.

— Понятно, — кивнул он после паузы. — Просто смотри… Если что, мы тут новенькие, нам надо держаться вместе. Одна голова хорошо, а две — уже не так страшно среди всех этих… — он замялся, искажая подходящее слово.

— Хищников? — подсказала я с лёгкой усмешкой.

— Ну, да, — он улыбнулся в ответ, и ямочки на его щеках проступили чётче.

— Среди всех этих хищников. Так что считай, что у тебя есть союзник.

От этих слов на душе стало как-то невероятно тепло и спокойно. Похоже, я была не одна в этом новом, странном мире.

— Договорились, — улыбнулась я ему в ответ.

Тут в кармане его форменных брюк прозвенел телефон. Он достал его, взглянул на экран и поморщился.

— Мне пора, нас на дополнительный английский собирают. Ты как до дома доберёшься?

— Папа уже выехал, скоро будет.

— Отлично. Тогда… Выздоравливай. — Он сделал шаг к выходу, но вдруг остановился и обернулся. — Слушай, а можно твой номер? На всякий случай. Мало ли что… уроки там спросить, или если что с домашкой…

Я почувствовала, как по моим щекам разливается густой, предательский румянец. Сердце вдруг застучало где-то в горле. До этого момента ни один парень, абсолютно ни один, не спрашивал у меня номер телефона. В старой школе со мной общались как с другом-товарищем, а романтических интересов я удостаивалась крайне редко и как-то очень невнятно. А тут…

— Конечно, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от внезапно нахлынувшего смущения. Я продиктовала цифры, а он аккуратно ввёл их в свой телефон.

— Окей, Вика, — он снова улыбнулся мне на прощание, и его глаза лучились добротой. — Береги себя.

И с этими словами он вышел, оставив меня в состоянии лёгкого когнитивного диссонанса. Боль в ноге, обида на Иванова — всё это куда-то отступило, уступив место странному, согревающему изнутри чувству. Одиночество вдруг перестало давить так сильно.

Вскоре приехал отец. Его лицо было осунувшимся от беспокойства, он заботливо усадил меня в машину, помог пристроить больную ногу, и всю дорогу домой расспрашивал о случившемся, ворча на невнимательность учителей и на «этого шалопая Иванова». Дома меня ждал ещё более серьёзный «разбор полётов» с мамой. Она ахала, охала, заваривала успокоительный чай с ромашкой и мёдом, мазала мою щиколотку охлаждающей мазью и накладывала тугую повязку, ворча, что «в этой вашей элитной школе хоть бы кто-то за детьми следил». Мне было одновременно и тепло от их заботы, и невыносимо душно от этого пристального внимания. Я чувствовала себя маленькой, беспомощной девочкой, а мне так хотелось казаться взрослой и самостоятельной, особенно после сегодняшних событий.

5

Неделя, проведённая в четырёх стенах показалась мне вечностью. Первые два дня нога ныла нестерпимо, напоминая о себе пульсирующей болью при каждом неосторожном движении. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала себя заключённой в собственное тело. Мама хлопотала вокруг, как наседка, то с чаем, то с бутербродами, то с новым тюбиком мази, пахнущей мятой и чем-то лекарственным.

Но к третьему дню опухоль начала спадать, сменившись противным зудом заживающих связок. Я уже могла, опираясь на косяки дверей и спинки стульев, ковылять до ванной и обратно. Главным спасением от скуки и навязчивых мыслей стал телефон. Вернее, чат с Ромой.

Наше общение началось с осторожных расспросов о здоровье и плавно перетекло в что-то лёгкое, почти воздушное. Мы обсуждали всё подряд: от дурацких мемов, которые он присылал с подписью «это про нашу школу», до серьёзных разговоров о книгах. Оказалось, мы оба обожаем фэнтези и терпеть не можем детективы. Он рассказывал, как скучает по своим друзьям из Кирова, с которыми каждые выходные гонял на великах по набережной Вятки. Я в ответ делилась воспоминаниями о подмосковном лесе за нашим домом, где мы с девчонками когда-то устраивали «штабы» и до самого вечера играли в выживших после апокалипсиса.

— А почему вы переехали? — как-то вечером спросил он.

Я набрала ответ, уютно устроившись под одеялом.

— Папе предложили сумасшедше крутую должность в одной здешней фирме. Мама сначала была против, говорила, что мне школу менять буду тяжело, но… возможности такие не каждый день выпадают. Вот и рванули сюда, в этот хрустальный дворец из стекла и амбиций. А вы?

— Похожая история, — почти сразу пришёл ответ. — Мама — архитектор. Ей предложили возглавить здесь один крупный проект. Отказываться было нельзя. Киров — город маленький, таких возможностей там не светит. Я рассмеялась.

— Знакомо. Держись, товарищ по несчастью.

— Держимся, — он ответил смайликом с подмигиванием.

Эти разговоры стали для меня глотком свежего воздуха. Они были такими… нормальными. Лишёнными колкостей, издёвок и необходимости постоянно держать оборону. С Ромой я могла быть просто Викой — немного занудной, увлекающейся дорамами и книгами, скучающей по дому девочкой. И это было невероятно ценно.

Но был в моём телефоне и другой чат. Я ловила себя на том, листаю чаты вниз, к тому самому. «Выздоравливай». Последнее его сообщение висело мёртвым грузом, и эта тишина злила и задевала куда сильнее, чем его едкие комментарии в лицо.

Я ждала. Ждала хотя бы язвительного «ну что, пончик, отъелась за время карантина?» или глупого мема. Но чат с Игорем Ивановым был пуст. Гордость, обида и какое-то странное, непонятное чувство не позволяли мне написать первой. Зачем? Чтобы снова нарваться на издёвку? Чтобы он подумал, что я за ним бегаю? Нет уж. Я мысленно представляла, как он там, в школе, без меня, наслаждается жизнью в центре всеобщего внимания, и даже не вспоминает о моём существовании. И от этой картинки на душе скреблось что-то противное и колючее.

Домашку мне исправно присылали классная и учителя. Я выполняла всё прилежно, даже с каким-то остервенением — лишь бы занять время и доказать самой себе, что я не отстаю даже сидя дома.

И вот, наконец, наступило воскресенье. Я осторожно встала на больную ногу — лёгкая боль ещё оставалась, больше похожая на память о травме, но ходить уже можно было, почти не хромая. Завтра — в школу. От этой мысли сердце ёкнуло то ли от страха, то ли от предвкушения.

Понедельник встретил меня прохладным утром и привычной борьбой с формой. Юбка, кажется, сидела чуть свободнее — за неделю на больничном я и будто немного сбросила, но жилетка всё так же предательски обтягивала бока. Я сделала глубокий вдох, поймала своё отражение в зеркале и твёрдо сказала: «Ничего. Всё нормально. Ты справишься».

Папа подвёз меня к самым воротам, пожелав удачи взглядом, полным трудноскрываемой тревоги. Я выдохнула и зашагала по идеально чистому асфальту, стараясь идти как можно ровнее, маскируя лёгкую хромоту.

Первый, кого я увидела в коридоре у раздевалки, был Рома. Он прислонился к стене, смотря в телефон, но будто почувствовав мой взгляд, сразу поднял голову. Его лицо озарила тёплая улыбка.

— Вика! Привет! — он сделал несколько шагов навстречу. — Как ты? Как нога?

— Всё в порядке, — я ответила, и сама не ожидала, как легко и непринуждённо начну улыбаться в ответ. — Выжила. Соскучилась по родным стенам.

— Да уж, стены тут что надо, — он усмехнулся, оглядывая роскошный холл. — Рад, что ты вернулась. Здесь без тебя было скучновато.

От этих слов стало настолько приятно, что аж тепло разлилось по всему телу. Мы побрели к классу, и он на ходу рассказывал, что я пропустила за эту неделю. В этот момент из-за угла появился он. Игорь. Шёл не один, а со своими вечными спутниками, что-то громко обсуждая и смеясь. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, и он кивнул так сухо и коротко, что это было даже не «привет», а скорее «я тебя увидел».

— Привет, — бросил он в пространство и прошёл мимо, не замедляя шага.

Я застыла на месте, будто меня обдали ледяной водой. Всё внутри моментально закипело. Это всё? После всего, что было? После его дурацких извинений и моего недельного ожидания? Он обидел меня, выставил дурой перед всем классом, а теперь ещё и дуется, как ребёнок? Возмущение подкатило к горлу комом.

Рома, заметив моё выражение лица, тихо сказал:

— Не обращай на него внимания. Он всегда такой. Надменный тип.

— Да мне всё равно, — буркнула я, а сама прекрасно понимала, что это неправда. Мне было не всё равно. Меня дико задевала эта показная холодность.

Уроки прошли на удивление спокойно. Литература, математика, английский… Учителя кивали мне, приветствуя, Кира, Аня дали мне свои конспекты. Игорь сидел рядом, отстранённый и молчаливый, уткнувшись в телефон и абсолютно не проявляя ко мне никакого интереса. Я старалась целиком сосредоточиться на уроках, но периферийным зрением всё равно ловила его профиль, его руку, лениво крутящую ручку. О чём он вообще думал?