Я не должна любить тебя, мажор

Глава 1

Когда машина сворачивает к кованым воротам, я понимаю одно, мама окончательно спятила.

Ворота разъезжаются в стороны бесшумно. Машина катит по вылизанной дорожке, вдоль идеально подстриженных кустов, мимо газона, на который, кажется, даже листья падают по команде. Все вокруг блестит порядком и деньгами. И в эту картинку врезаемся мы с мамой: с баулами, и двумя спортивными сумками, и прошлым, от которого до сих пор тянет гарью.

Я смотрю в окно. Вокруг чисто, дорого и чуждо до ломоты в зубах.

— Красиво, — тихо выдыхает мама.

Я перевожу на нее взгляд. Елена Викторовна Руднева. Учительница младших классов. Женщина, которая даже сейчас, после ночи в поезде, держится так, будто ей неловко занять лишнее место в этом мире. Волосы собраны наспех, пальто старое, но чистое, губы поджаты. И этот взгляд… Виноватый заранее.

Будто она уже мысленно извиняется перед этим домом за то, что вообще осмелилась к нему подъехать. Меня от этого передергивает.

Машина останавливается у широкого крыльца. Андрей Сергеевич первым выходит, обходит капот и открывает маме дверь.

— Приехали, — спокойно говорит он.

Мама улыбается ему мягко, почти заискивающе, у меня внутри снова неприятно царапает.

— Андрюш, спасибо тебе.

— Лена, хватит, — отвечает он без раздражения. — Одного “спасибо” было достаточно.

Андрей Сергеевич большой: высокий, тяжелый, основательный. Широкие плечи, спокойное лицо, разворот спины человека, которому не надо ничего никому доказывать. На таких, как он, смотрят и сразу понимают: лучше не проверять на прочность.

Я пока не решила, как себя с ним вести, наверное, держаться подальше. Это самый правильный вариант.

Андрей Сергеевич подходит к багажнику, вытаскивает наши вещи так легко, будто там не баулы в которых упакованы почти все наши оставшиеся вещи, а пустые коробки. Мама уже суетится рядом, поправляет шарф, цепляется пальцами за ручку сумки.

— Лена, не стоит. Я все сделаю сам.

— Андрей, мне так неловко, я бы тебя не беспокоила, — говорит она тихо. — Но переживаю, что Тосю не примут в академию. Ты же понимаешь...

Ну конечно мама. Конечно. Вместо того, чтобы просто принять помощь, ты начинаешь

оправдываться, сглаживать, будто мы сами решили сюда ввалиться с вещами и устроить человеку сюрприз, а не он нас пригласил. Неудобно, неправильно… В это ты вся…

— Лен, — Андрей Сергеевич ставит баул на плитку и смотрит на нее прямо. — Я уже сказал: с этим проблем не будет. Она будет учиться.

Потом переводит взгляд на меня.

— Ты, наверное, меня не помнишь.

— Нет, — отвечаю честно.

— Когда я видел тебя в последний раз, ты под стол пешком ходила.

— Счастливое было время, — бурчу я.

На его лице едва заметно дёргается уголок губ. Даже не улыбка. Скорее пометка: услышал.

Мама тут же бросает на меня быстрый умоляющий взгляд: только не начинай.

Можно подумать, я собираюсь устраивать концерт на чужом крыльце.

Я наконец-то выбираюсь из машины и сразу веду плечами. Питер встречает сырым ветром, который лезет под воротник без спроса. Дом нависает передо мной светлой громадой: большие окна, темная крыша, ровные линии. Все в нем какое-то правильное. Выверенное. Будто здесь и воздух знает, где ему стоять.

Перед внутренним взором тут же встает наш дом: перекошенная веранда, табуретки, которые бабушка все обещала выбросить, полотенце на веревке, белье, которое сушится за сараем. Крик через кухню, и запах дыма, въевшийся в стены так, что его уже ничем не выветрить.

А здесь что: блеск, тишина и богатая жизнь, в которую нас сейчас попытаются аккуратно впихнуть. Мама смотрит на крыльцо так, будто боится оставить на ступенях грязный след.

— Проходите, — говорит Андрей Сергеевич.

И в этот момент двор вспарывает рев мотоцикла.

Резкий. Наглый. Громкий ровно настолько, чтобы разом послать к черту весь этот порядок.

Я оборачиваюсь.

Черный байк влетает к гаражу так, будто ему плевать и на плитку, и на газон, и на все это вылизанное спокойствие. Водитель глушит двигатель, снимает шлем и встряхивает головой.

Темные волосы. Жесткое лицо. Прямой нос. Скулы, на которых свет ложится остро. И взгляд человека, который с детства привык оказываться первым в любой компании, в любом разговоре, в любом дерьме.

Он замечает нас сразу. Но смотрит сначала на баулы, потом на маму, потом на меня, и только после этого переводит взгляд на отца.

— Это что? — его взгляд касается всего сразу.

Голос низкий, спокойный, и с таким подтекстом, будто он уже заранее уверен: ничего хорошего у него во дворе появиться не может по определению.

Андрей Сергеевич выпрямляется.

— Ярослав, тон смени.

Парень медленно стягивает перчатки. И продолжает так, как будто Андрей Сергеевич сейчас не одернул его:

— Я вижу, что это не доставка. Поэтому у меня есть вопрос: что здесь делают эти … баулы?

Из его рта “баулы”, вылетает с таким подтекстом, будто это что-то грязное, мерзкое. У него даже уголок рта дергается в презрение.

Мои хорошие! Я рада вас приветствовать в своей новинке!
Листаем дальше, и не забываем порадовать автора комментарием и звездочкой!♥

1.2

Мама рядом едва заметно напрягается. Пальцы на ремешке сумки сжимаются крепче. Я вижу это краем глаза и я уже понимаю, что будет дальше, она сейчас начнет объяснять. Тихо. Вежливо. С этим своим треклятым виноватым лицом. Будто должна заслужить право стоять на этом дворе.

Но не успевает.

— Это Елена Викторовна и ее дочь Таисия, — ровно произносит Андрей Сергеевич. — Некоторое время они поживут у нас.

Ярослав останавливает на нас с мамой взгляд. Нагло. В упор. Без стеснения. Он смотрит на лица, на одежду, на растрепанные волосы после дороги.

— Ясно, — говорит он.

И в одном этом слове столько холодного презрения, что мне почти хочется усмехнуться.

Надо же, даже знакомиться не обязательно, чтобы понять, ужиться нам с ним под одной крышей будет сложно.

— Не начинай, — предупреждает отец.

— Я еще ничего не начал.

Ярослав засовывает перчатки в карман куртки и кивает на наши сумки.

— Просто хотел понять, с какого момента наш дом превратился в перевалочный пункт.

Мама рядом заметно бледнеет, и я уже чувствую, как внутри поднимается злость.

Тяжелая. Знакомая. Та самая, после которой меня обычно несет. Чертов мажор. У нас в академии такие тоже имелись. Но я старалась с ними не пересекаться, потому как они из себя представляли именно такое же существо, вот как и этот папенькин сынок, который корчится перед нами не весть знает что. А на самом деле, без папы ничего из себя не представляет.

Я прикусываю язык, как раз вовремя, потому что если я не сдержусь, то скажу что-нибудь такое, о чем потом либо пожалею, либо нет. Но нам отсюда придется уехать, это факт.

— Достаточно, — ровно произносит Андрей Сергеевич.

Голос низкий, дребезжащий, но от этого кажется еще более жестком. Ярослав медленно переводит на отца взгляд.

— Я просто спросил.

— Нет, — так же спокойно отвечает Андрей Сергеевич. — Ты решил показать характер. Но не на мне. Думаешь тут перед тобой дураки стоят?

Во дворе повисает тишина. Даже ветер будто притих. Только ремешок сумки в маминой руке поскрипывает под пальцами.

Ярослав усмехается краем рта, но прежней легкости в нем уже нет.

— Хорошо. Тогда спрошу еще то, что меня волнует: надолго они у нас?

— Настолько, насколько нужно, — отрезает Андрей Сергеевич. Потом делает короткую паузу и добавляет: — И еще один момент, Ярослав. В этом доме никто не будет разговаривать с моими гостями в таком тоне. Тебе ясно?

Ярослав смотрит на него несколько секунд. Прямо. В упор. Потом коротко кивает.

— Ясно.

Только по голосу слышно: ни черта ему не ясно, и просто сейчас он проглатывает. Именно сейчас. Молчание затягивается. Мама поправляет сползший с плеча шарф и торопливо говорит, будто еще можно спасти эту встречу от позора:

— Здравствуйте, Ярослав.

Ярослав переводит на нее взгляд. Холодный, неприятно вежливый.

— Добрый день.

А потом смотрит на меня так, будто уже заранее знает, что ничего хорошего от того, что я появилась на его территории не будет.

— Ладно, — бросает он отцу. — Раз уж вы приехали, располагайтесь.

Он уже разворачивается к дому, когда Андрей Сергеевич спокойно добавляет:

— Ярослав, завтра покажешь Таисии академию.

Он останавливается. Медленно поворачивает голову.

— Что?

А это наши герои

1.3

— Таисия переведена на второй курс. Завтра покажешь ей академию и объяснишь, что к чему. Документы уже у заместителя начальника курса. Отведешь ее к подполковнику Захарову, дальше он сам разберется.

— Ты сейчас серьезно?

У Ярослава даже голос меняется. Я уже всерьез жду, что сейчас у него из ноздрей пар повалит. Стоит, смотрит на отца так, будто тот только что при всех влепил ему пощечину.

— Более чем, Ярослав, — спокойно отвечает Андрей Сергеевич.

Мужчина подхватывает в одну руку спортивную сумку, в другую баул и направляется к дому, и уже через плечо, как будто между прочим бросает:

— С вещами помоги.

Ярослав не двигается. Просто стоит, будто пытается переварить услышанное, а потом вдруг резко разворачивается к мотоциклу.

— Я ушел.

И тут, как выстрел, по двору грохочет голос Андрея Сергеевича:

— Ты меня плохо слышал? Я сказал, помоги с сумками. А дальше делай что хочешь.

У меня по коже будто рябь морозная пробегает. Я сподхватываюсь первой, хватаю спортивную сумку, будто это на меня только что рявкнули, и быстро пристраиваюсь за Андреем Сергеевичем. Мама тянется к баулу, уже хочет закинуть его на плечо, когда Ярослав вдруг подходит к ней с каменным лицом и забирает сумку из рук.

— Я занесу, — голос ровный в натяжку, и взгляд такой, что аж к горлу комок тошнотворный подкатывает.

Он делает шаг в мою сторону, и я дергаюсь так, как будто меня током прошибает, хотя он ко мне даже не успел приблизиться, тут же выдавливаю:

— Не нужно. Я сама.

Ярослав на секунду задерживает на мне взгляд и молча проходит мимо.

Дальше же все происходит, как в каком-то дешевом театре.

Ярослав первым заходит в дом и даже не думает придержать дверь, та с грохотом летит обратно, закрывается прямо перед носом Андрея Сергеевича. Он сквозь зубы так матерится, что мы с мамой обе невольно вжимаем головы в плечи.

Мне становится не по себе, и дело не в мате, я и похуже выражения слышала.

Маминого бывшего я бы одним словом на место поставила. Там все на лице было написано: водка, гниль и дешевый гонор.

Здесь же совсем другое. Смотрю в широкую спину Андрея Сергеевича и понимаю: этот человека и без кулаков по стенке размажет. Одним голосом. Одним взглядом.

Я притормаживаю, отпуская мужчину вперед, и ровняюсь с мамой.

— Ты уверена, что он не опасен для нас, мам? — спрашиваю с такой иронией, что самой тошно.

Мама тут же прикладывает палец к губам.

— Потом, Тося, — шепчет она. — И на Ярослава внимания не обращай. Он и в детстве был взбалмошный. А сейчас и подавно. Без женской ласки мальчики часто вырастают такими. Холодными, колючими, чужими. Я за годы работы столько таких видела...

Смотрю на нее и просто диву даюсь, какая же она у меня все-таки добрая. До боли. До глупости.

Когда она уже научится видеть в людях не только светлое, но и ту грязь, которая из них прет наружу? Потому что у этого Ярослава все именно так, он один из тех, кто уверен, что ему можно все.

Мы заходим в дом, и мне приходится опустить глаза в пол, чтобы не вертеть головой по сторонам, как девчонка, которую впервые в жизни впустили туда, где одна люстра стоит дороже ее почки.

Косыми взглядами замечаю как тут все дорого и богато выглядит.

Холл, гостиная, столовая: все в одном стиле. Я в дизайне не разбираюсь и, слава богу, наверное если бы знала во сколько здесь обошелся ремонт, получили быстрый инфаркт и упала бы замертво. Но даже невооруженным взглядом видно, что денег тут столько, что нам с мамой вдвоем за всю жизнь не заработать. Я даже представить не могу, откуда у военного могут быть такие деньги?

— Девочки, ну что вы застряли? Проходите, — долетает откуда-то из глубины голос Андрей Сергеевич.

Мы с мамой идем вперед почти на цыпочках. Жмемся друг к другу, будто боимся испачкать что-нибудь одним своим присутствием.

И вот тут меня вдруг накрывает осознание того, что Ярослав прав: нам здесь не место.

Если раньше я плевать хотела, кто на меня как смотрит, здесь вдруг начинаю мяться. Мы же действительно здесь с мамой, как бельмо в глазу: две провинциалки после поезда измученные, растрепанные, пыльные. Эта мысль больно царапает. Сжимаю зубы до скрежета. Надо маме сказать, что здесь нам долго оставаться нельзя.

Заходим в холл. Я тут же воровато оглядываюсь по сторонам. Ярослава, к счастью, нигде нет. Растворился где-то в доме. И это даже хорошо. Не хочу, чтобы этот мажор видел меня в таком состоянии. Мне нужно время, чтобы немного освоится, тогда пусть появляется.

— Идемте в столовую, — доносится со стороны лестницы голос Андрея Сергеевича.

Он уже без пальто. В бежевом свитере и классических брюках. По-домашнему спокойный, будто еще десять минут назад не рявкал на весь двор так, что у меня колени поджимались.

— Андрей, может... ты сначала покажешь нам комнату? — тихо, с запинкой просит мама. — Нам бы с Тосей немного освежиться после дороги.

И тут у него меняется лицо, совсем чуть-чуть, но я это почему-то улавливаю сразу.

Он будто только сейчас по-настоящему увидел, кто перед ним стоит. Две уставшие женщины с дорожной пылью на лице, растрепанными волосами и в мятой одежде.

— Ох, Лена, — он хлопает себя ладонью по лбу, и взгляд сразу теплеет. — Совсем я с этой службой одичал. Извините, девочки. У нас, у мужиков, все проще.

И вдруг так орет, что мы с мамой обе вздрагиваем:

— Ярослав!

— Меня нет! — доносится откуда-то сверху.

— А мне плевать! Выйди сюда и покажи нашим гостям комнаты. Я пока с ужином разберусь.

Сверху повисает короткая пауза. Потом протяжное, злое:

— Это твои гости. Вот и разбирайся с ними сам.

Я невольно поднимаю голову на лестницу, туда откуда доносится голос и в следующую секунду вижу его. Парень стоит наверху, опершись рукой о перила. Смотрит вниз. На нас, а в глазах у него такое неприкрытое презрение, что у меня внутри все сразу собирается в тугой узел.

1.4

Ну вот. Освоиться мне, значит, никто не даст.

— Долго будешь комедию ломать, сын?

— Андрей Сергеевич, а у нас только одна комната для гостей. Вторую ты вроде как для домработницы оставлял. Кого в какую проводить? — цинично замечает он, как будто перед ним не взрослая женщина стоит, а какая-то приблудная с вокзала.

У меня аж скулы сводит. Влепить бы ему сейчас по этой хамской роже. Прямо с размаху. Так, чтобы голова дернулась.

Но я не могу. Мама рядом. Стоит, натянутая как струна, и я стискиваю зубы. Она и так держится из последних сил. Ради меня. Ради этого проклятого перевода. Ради того, чтобы я доучилась и мы наконец выбрались из дерьма, в которое вляпались из-за ее сожителя.

Андрей Сергеевич поднимает на сына тяжелый взгляд.

— Ты сейчас кого из себя строишь?

Ярослав лениво ведет плечом.

— Просто уточняю. Чтобы потом не оказалось, что кто-то опять что-то не так понял.

Мама вспыхивает. Я вижу это сразу. Краска идет пятнами по щекам, пальцы дрожат.

— Андрей, все хорошо, — торопливо говорит она. — Нам с Тосей хватит и одной комнаты. Мы и дома...

— Лена, — обрывает ее Андрей Сергеевич с таким ледяным спокойствием, что мама тут же осекается. — Хватит уже все сглаживать. Вы не дома. Вы здесь. В моем доме. И жить будете нормально.

Он переводит взгляд на Ярослава.

— А ты следи за языком. Домработницы у нас нет и не будет. И еще раз услышу подобный тон, разговор уже будет в другом формате.

Ярослав усмехается так, будто слова отца для него ничего не значат. Но я все равно замечаю, как у него дергается лицо. Значит, задело. И тон он тут же меняет, делает его любезно-приторным. Издевается, урод.

— Да я понял уже, пап, что на ближайшее время о спокойной жизни можно забыть.

Последнее он выплевывает с такой гадливой интонацией, что у меня внутри все вспыхивает.

Мама рядом шумно втягивает воздух. Андрей Сергеевич делает шаг к лестнице.

— Ярослав.

Парень тут же поднимает руки вверх. Жест капитуляции.

— Молчу. Правда.

Он отталкивается от перил и начинает спускаться. Нарочито медленно. Будто одним своим движением делает нам великое одолжение.

Я стою и жду, пока он подойдет ближе. Смотрю на него снизу вверх и чувствую, как в груди наливается злость. Ровная. Горячая. Упругая. Такая, которая не рвется наружу, а сидит внутри и ждет, когда ей дадут повод.

Ярослав останавливается на последней ступеньке.

— Прошу, — бросает он и делает шаг в сторону. — С удовольствием провожу в ваши апартаменты.

По лицу же видно, что удовольствия там примерно столько же, сколько у человека, которому под кожу загнали ржавый гвоздь.

Я сильнее сжимаю челюсть, и мне кажется, скрип моих зубов слышат все, кто стоит рядом. Но никто даже вида не подает.

Мама подхватывает спортивную сумку, которую до этого несла я, обеими руками и первой идет к лестнице. Я пристраиваюсь следом.

Ярослав пропускает нас вперед, а я еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться и не смазать это хамство кулаком прямо с рожи.

Между лопаток жжет. Я почти физически чувствую его взгляд: тяжелый, черный, злой. Хочется ускорить шаг и уже закончить эту пытку, но я не настолько слабая, как он, похоже, решил. И чтобы вывести меня на открытый конфликт, ему придется очень постараться.

Когда мы поднимаемся на второй этаж, Ярослав вдруг подходит ближе, и его запах: холодный, чистый, мужской мгновенно въедается под кожу и бесит еще сильнее.

— Пропусти, — бросает он и, специально задев меня плечом, проходит вперед, будто здесь мало места.

Теперь уже мы оказываемся у него за спиной.

Я машинально бросаю взгляд по сторонам. На втором этаже просторнее, чем внизу. Светлая галерея, длинный коридор, двери по обе стороны. Под ногами настолько мягкий ковер, что ступни утопают в ворсе.

Ярослав останавливается и распахивает первую дверь справа.

— Это гостевая, — кивает он, натягивая доброжелательную, насквозь фальшивую улыбку.

Мама заглядывает внутрь и тут же замирает. Я подхожу ближе и тоже замираю.

Комната большая. Светлая. С огромной кроватью, плотными шторами и такой обстановкой, что у меня на секунду возникает дурацкая мысль: останься я здесь одна, то побоюсь лишний раз до чего-нибудь дотронуться. До того все чуждое. Дорогое. Лощеное.

— А это, — прерывает наше молчание Ярослав, открывая вторую дверь чуть дальше по коридору, — та самая комната для домработницы, про которую забыл отец.

Я поворачиваю голову. Даже отсюда видно: комната проще, меньше, без этого показного лоска. Но язык у меня все равно не повернется назвать ее плохой.

Вот только Ярослав уточняет про домработницу не просто так. Специально.

Чтобы уколоть. Чтобы мы с мамой еще раз поняли: нас здесь не рады видеть в качестве гостей.

Мама уже открывает рот, и я по одному только ее взгляду понимаю, что сейчас услышу.

«Тося, оставайся в большой, а мне хватит и этой».

«Тося, не выдумывай».

«Тося, мне даже удобнее будет здесь».

Меня от одной этой мысли передергивает. Только этого еще не хватало — устраивать перед этим мажором спектакль с жертвенностью.

Обойдется.

— Мам, я займу маленькую комнату, — говорю сразу.

Мама резко оборачивается.

— Тося...

— Мне нормально, мам. Я почти весь день буду в академии, мне не нужно много места.

Когда я это говорю, смотрю не на маму, а на Ярослава. И во взгляд вкладываю все, что сейчас кипит внутри. Злость. Отвращение. Раздражение. Все до капли, вбиваю в него.

— Тося, ну зачем нам две комнаты? Нам и одной хватит. Тем более такой большой.

— Елена... как вас по отчеству? Извините, вылетело из головы.

1.5

— Елена Викторовна, — мягко подсказывает мама.

— Точно. Елена Викторовна. Отец очень щепетилен в таких вещах. Так что мой вам совет : не спорьте с ним. Если он сказал занять две комнаты, лучше сделать это сразу. Пожалейте мои уши. А то потом мне придется выслушивать, что вы проигнорировали его слова.

Голос у него ровный, почти вежливый, но от этой показной любезности меня выворачивает сильнее, чем от открытого хамства.

— Ой, тогда конечно, Ярослав, — тут же подхватывает мама. — Мы не хотим доставлять ни тебе, ни твоему папе лишних хлопот. Да, Тосечка? Если ты решила, можешь занять любую комнату.

— Да. Я останусь в этой, мам.

Отвечаю слишком резко. Мам замолкает и смотрит на меня так, что я тут же понимаю, что резанула по ней, а не по нему.

Ярослав смотрит на нас с интересом, словно ждет продолжения, но его нет и не будет, уголок его губ чуть дергается.

— Вот и отлично. Тогда не буду вам больше мешать. Располагайтесь.

Мама стоит еще секунду, потом разворачивается и заходит в комнату, тихо прикрывая за собой дверь быстрее, чем уходит парень.

Мы остаемся вдвоем. В большом, светлом коридоре, но почему-то сейчас он кажется тесным.

Воздух между нами наливается злостью так плотно, что мне дышать трудно. Или это у меня просто в глазах темнеет от бешенства, да уже без разницы.

Я делаю шаг к нему. Он не двигается. Стоит и смотрит в упор. Я замечаю, как в его глазах темнеет взгляд, как зрачки расползаются по радужке, почти съедая цвет. Он в ярости.

Но я на это забиваю, потому что меня уже несет. Я делаю еще шаг. Потом еще. И еще… Пока не оказываюсь так близко, что снова чувствую его запах. Чистый. Свежий. Слишком неподходящий человеку, которого мне хочется размазать по стене.

— Послушай ты, — тычу пальцем ему в грудь, окончательно посылая к черту и вежливость, и здравый смысл. — Еще одно гнусное слово в адрес моей мамы, и клянусь, ты им подавишься.

Я замолкаю только на вдох. И в ту же секунду этот засранец перехватывает мое запястье.

Сжимает так, что боль обжигает кожу. Потом наклоняется к самому лицу и цедит:

— Да кто ты такая, чтобы угрожать мне в моем доме? Приблудная нищебродка, которая решила, что может открыть рот только потому, что отец вдруг обратил на тебя внимание и встал рядом? — его рот кривится в злорадной усмешке. — Детка, спешу тебя разочаровать. Мой отец никогда не пойдет против меня. Слышишь? Никогда.

Я смаргиваю пелену с глаз. Дергаю руку, так как боль уже простреливает до локтя. Он отпускает сразу. И я тут же снова поднимаю ладонь, собираясь все-таки договорить, когда в нас вдруг врезается мужской голос:

— Как славно, ребятки. Смотрю, вы уже поладили?

Мы резко отскакиваем друг от друга. У меня лицо моментально вспыхивает пятнами. Андрей Сергеевич застал нас в самый дерьмовый момент из всех возможных. Я тут же отвожу взгляд в сторону.

— Ага, поладили, — хмыкает Ярослав. — Ладно, я пойду. Не хочу никого смущать.

— Да, Ярослав, теперь ты свободен. Можешь идти, — добродушно отзывается Андрей Сергеевич.

— Серьезно? — сухо усмехается тот. — Уже можно?

— Ярослав.

— Да все, пап. Шучу, — тянет он. — Ты сегодня что-то совсем заведенный. Тебе бы отдохнуть.

А потом резко поворачивает голову ко мне, и взгляд у него сразу становится колючим. Ядовитым.

— Завтра в семь тридцать выдвигаемся. Буду ждать внизу. Не опаздывай.

Я стискиваю губы.

— Хорошо. Не опоздаю, — шиплю в ответ.

А у самой внутри все переворачивается.

Как вообще можно за такой короткий промежуток времени возненавидеть человека настолько, что тебя буквально душит этим чувством?

Густой воздух внезапно режет громкий рингтон.

Андрей Сергеевич достает телефон, смотрит на экран, и его рот тут же трогает улыбка.

— А вот и ужин подоспел.

Он прикладывает телефон к уху.

— Да, сейчас открою. Заезжайте.

Убирает телефон в карман и бросает на меня взгляд через плечо.

— Таисия, десять минут, и спускайтесь с мамой.

— Хорошо, — вылетает у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Это слово царапает изнутри.

Неужели в ближайшее время мне только и останется, что кивать и проглатывать то, от чего внутри все выворачивает.

Андрей Сергеевич уходит. И вместе с ним из коридора будто выносит остатки воздуха.

— Эй, — летит мне в спину голос Ярослава.

Я тут же поворачиваюсь.

— Эй? — переспрашиваю, чувствуя, как во мне снова поднимается злость.

— Именно так, — спокойно отвечает он. — И больше не смей выкидывать ничего подобного. Ты все-таки в приличном доме, а не у себя в ауле.

И, не дожидаясь ответа, исчезает за дверью рядом с гостевой.

Просто берет и уходит.

Оставляя меня захлебываться яростью.

Секунда. Две. Я резко разворачиваюсь, подхватываю сумку, которую бросила у двери, захожу в комнату и с таким грохотом захлопываю ее за собой, что, кажется, стены вздрагивают вместе со мной.

1.6

Ровно через десять минут я уже стою у двери гостевой, куда заселилась мама.

Сама я успела привести себя в относительный порядок. Нам, простым, как выразился этот мажор, «нищебродкам», много времени не нужно, чтобы умыться, причесаться и переодеться. Это богатенькие принцессы по два часа торчат перед зеркалом, вылизывая себя до скрипа кожи.

— Мам, — заглядываю в комнату без стука и застаю ее сидящей на краю кровати все в том же виде, в каком она сюда зашла.

У меня внутри сразу что-то падает.

Сложилось ощущение, будто она вообще не шевелилась. Просто села и так и осталась сидеть, глядя в одну точку.

— Что случилось? Почему ты еще не готова?

Я захожу в комнату и закрываю за собой дверь.

Мама поднимает на меня глаза, и меня тут же окатывает холодом. В них столько боли и разочарования, что на секунду становится дурно.

— Тось... я так виновата, — еле шевелит она губами, и в глазах тут же собираются слезы.

Я сразу понимаю: она сидела здесь одна и накрутила себя до такого состояния, что еще слово и ее просто прорвет.

— Мам, ну ты чего? — мне хватает пары секунд, чтобы оказаться рядом.

Я присаживаюсь, обнимаю ее за плечи, прижимаюсь щекой к виску.

— Мам, все хорошо. Правда.

— Нет, Тосенька. Я же все вижу, дочка. Думаешь, мне приятно было слушать, как Ярослав с нами разговаривает? Я же понимаю, ему поперек горла наше присутствие в этом доме.

Мама судорожно втягивает воздух.

— Когда я звонила Андрюше, я спрашивала только про твой перевод. Только про это. Мы с ним после смерти твоего папы хоть и поддерживали связь, но редко. Я даже не ожидала, что он предложит пожить у него первое время.

Она замолкает, сглатывает ком в горле. Я всю эту историю знаю, но не перебиваю. Сейчас ей нужно не мои советы слушать. Ей нужно выговориться.

— Я ведь спросила у него, Тось. Спросила, не будут ли сыновья против. Ты же веришь мне? — и тут же сама отвечает, торопливо, будто боится, что я сейчас скажу что-то жёсткое. — Он сказал, что старший служит в другом городе, а Ярослав не будет против. Дом большой. Всем места хватит. А что в итоге? Этот мальчишка вообще неуправляемый.

Я невольно усмехаюсь. Мальчишка. Да этому мальчишке только клыков для полной картины не хватает.

— Да ладно, мам, не обращай внимания. Перебесится. И вообще, у нас с тобой есть немного денег.

— Нет, Тося. Это деньги на твою учебу.

— Мам, мне моих знаний хватает с головой. У меня высокий балл по всем дисциплинам. Думаешь, этого мало?

Я смотрю на нее и правда не понимаю, откуда в ней столько тревоги. Я знаю, что здесь у меня будет стипендия. И для нас двоих этих денег поначалу хватит. Даже если мама не сразу найдет работу, пару месяцев мы спокойно протянем.

— Тося, это одна из лучших академий, — тихо говорит она. — Давай ты сначала завтра все узнаешь. Если там действительно все так, как ты говоришь, тогда уже будем думать про квартиру. А я, пока ты будешь на учебе, поищу работу.

Я слышу, как голос у нее понемногу выравнивается. Она шевелится в кольце моих рук, и я сразу отпускаю.

— Жаль только, что мне здесь переводом место не дали, — вздыхает она.

— Мам, мы справимся. Обязательно. Ты давай переодевайся, а то Андрей Сергеевич нас, наверное, уже заждался. Вот его точно не стоит игнорировать.

— Тося, Андрюша очень добрый мужчина. Несмотря на весь этот грозный вид, он благородный и порядочный.

Она говорит о нем с таким теплом, почти сразу цепляюсь за эту интонацию.

Будто мама говорит не о человеке, который просто помог нам с переводом и впустил в дом, а о ком-то, кого слишком хорошо помнит. Я чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Елена Викторовна, а у вас с ним что, роман был? — щурюсь я, уже заранее готовая поржать, если она сейчас начнет отмахиваться.

Я просто над подшучиваю, чтобы разрядить обстановку, чтобы мы вместе посмеялись, но мама вдруг покрывается пятнами.

Они идут по шее и поднимаются выше к щекам, заливая ее краской. Да я вижу наглядно, как даже кончики ушей наливаются этим предательским жаром, и у меня внутри что-то резко вздрагивает. Я резко выпрямляюсь.

Это что сейчас было? Неужели я вот так, с полпинка, взяла и попала? Серьезно?

— Тося... — мама опускает глаза, комкает в пальцах край кофты и отвечает с такой неловкостью, будто ей снова двадцать, а не сорок с хвостиком. — Это было очень давно. Мы тогда еще даже не были знакомы с твоим отцом.

У меня внутри все встает колом. Неуютно криво и глухо одновременно.

Я смотрю на нее и уже не понимаю, что чувствую первым: шок, недоверие или какое-то совсем дикое раздражение от того, что день, который и без того катится в ад, вдруг открывает мне новые сюрпризы.

— Ничего себе... — медленно поднимаюсь с кровати. — То есть ты привезла меня жить в дом к своему бывшему?