Я не хочу свободы

Пролог

Скоро новый день.

Как бы ни умирала - дыши,

оставляй вчерашнему его тень,

доставай себя из-под одеяла:

ты не можешь больше стенать и плакать - времени очень мало.

Посмотри, вот солнце опять встаёт,

Луч бросая тебе, не глядя.

День сменяет ночь при любом раскладе -

Солнце никого на свете не предаёт.

Катарина Султанова

Кабинет, в котором мы сидим, выкрашен в унылый зеленый цвет и сплошь заставлен папками с бумагами. Они повсюду: высятся под моим стулом, занимают пространство за дверью, заваливают два стола, за одним из которых — следователь, допрашивающий меня четвертый час.

Засаленный воротник, на манжете левого рукава криво пришита пуговица — нитки отличаются всего лишь на несколько тонов, но стежки наложены неаккуратно. Не неспешно, а равнодушно.

Живет один.

На безымянном пальце правой руке след от кольца — полоска едва заметна, несмотря на лето.

Значит, снял его, но не так давно. Поругался с женой. Ушел?

Ушла.

Вытерпеть тяжелые будни полицейского, одержимого поисками маньяка, тяжело. Особенно, когда у тебя есть маленький ребенок, за чью жизнь ты переживаешь больше прочего.

Он смотрит на меня тяжело, пытаясь припечатать взглядом к месту, надавить, расплющить.

Его тоже плющит, и дальше терпеть в одиночку невыносимо — а я кажусь такой легкой жертвой, чтобы поделиться со мной всей своей тяжестью.

Я виновата.

Это легко читается в мужской позе, в опущенных плечах, в уголках губ, загнутых книзу. В решительном взгляде, в поданном вперед теле. Устал, но не сдался.

— Когда Вы видели его в последний раз?

Я смотрю ему на переносицу, отвечая уже заученную фразу в тринадцатый раз:

— Месяц назад.

Он утомлен, но допрашивает меня, как заведенный, изматывая не столько физически, сколько морально. Я все чаще прикрываю глаза, пытаясь набраться сил, но их нет. Лимит исчерпан.

— Если бы ты сдала его, тварь, еще тогда, он бы давно гнил в тюрьме, — говорит в конце тихо, но грозно, так, что слова набатом отражаются в голове, ударяясь о стенки черепа, оседая тяжелым пеплом где-то внутри.

Каждая фраза — как приговор, и я принимаю его с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

Теперь так и будет: никому не интересно, как все обстоит на самом деле. Есть только чудовище и я — его пособница, которая обязана была его сдать, но не сдала.

В чужую слепую любовь никто не верит. В то, что я не смогла его раскусить — тоже.

С моей профессией я не имела права не вычислить маньяка на первом же свидании, ведь стоит только открыть портрет убийцы, напечатанный моими же руками на нескольких десятках страницах, как становится очевидно: я описывала в нем именно его.

Я ненавижу убийцу настолько, насколько вообще имею право впускать в себя это чувство.

Но его невозможно вычленить из себя лишь потому, что так надо, потому, что я не имею права расслабиться и остаться в стороне. Только моя помощь пока никому не нужна.

— Допрос окончен, — следователь подписывает бумагу, швыряя в меня листок с крючковатой подписью. Я подхватываю его и выхожу из кабинета, надеясь, что больше не окажусь здесь.

Напрасно.

Глава 1.1

Глава 1.

Напротив меня четверо мужчин, лишь на первый взгляд кажущихся одинаково спокойными.

Самый взрослый не старше тридцати пяти, и он же настроен скептичнее других. Еще двое смотрят чуть настороженно, и только четвертый сидит расслабленно, откинувшись на спинку стула, разглядывая меня вызывающе, показывая свое превосходство. Доминантную позу подчеркивают руки, в небрежном жесте почти касающиеся паха. С него хочется сбить спесь, в конце концов, эротические фантазии надо воплощать после лекции, а не во время ее.

— Игорь, — представляется первый.

— Сергей.

— Костя.

— Максим.

— Ложь, — отвечаю последнему, — второй круг.

— Тридцать два.

— Двадцать восемь.

— Тридцать один.

— Ложь. Третий круг.

Десять кругов, за время которых я каждый раз угадываю, кто из них пытается меня обмануть. Хотя правильнее было бы назвать это «определяю»: в моих ответах нет ни капли везения или случайностей, все это — выведенная сотнями тренировок способность отмечать сразу несколько факторов.

Чему учат книги по физиогномике?

Почесал нос — врет.

Посмотрел налево — врет.

Бегают глаза — врет.

Так вот, все это чушь. Один-единственный признак не может показать, говорит ли твой собеседник правду или нет. Особенно, если он хорошо обучен, особенно — если он знает столько же, сколько и ты, а может, больше.

— Сколько ошибок? — поднимаюсь на трибуну, окидываю аудиторию взглядом.

— Ни одной, — тот, что назвал себя Максимом, отвечает немного разочаровано. В семи из десяти вопросов он пытался обмануть меня, стараясь при этом не выдать своих эмоций. Настолько, что это было даже слишком заметно. Прочитать его оказалось легче всего, о чем я и сообщаю вслух.

— Когда в Вас играет азарт, Вы подаетесь вперед, как почуявшая след борзая.

Он хмыкает, отводя взгляд в сторону, а остальные, сидящие на своих местах, пытаются скрыть усмешку.

— Разумная подозрительность, самоконтроль и тренировки. Без этого ничего не выйдет, и просиживая штаны на моих занятиях, вы просто будете тратить свое время.

— Всегда ли можно вычислить обман?

Я не успеваю ответить, как меня перебивает Игорь, самый старший из группы сотрудников МВД:

— Если бы это было так, Елена Витальевна разоблачила бы маньяка до того, как он убил жену Доронина.

В наступившей следом за его словами гробовой тишине я слышу только, как затравленно бьется сердце.

Я пытаюсь спрятать руки, охваченные тремором, и набирая смелости, заглядываю в глаза Игорю. Но до того, как у меня появится шанс оправдаться перед ним, студенты один за другим поднимаются, проходя мимо на выход.

Наивно было полагать, что я смогу пережить, что жила и спала с маньяком, самостоятельно. Что я влюбилась в него так, как не любила никогда до этого.

До тех пор, пока он бродит на свободе, это меня будут ежедневно казнить за его грехи.

Я достаю телефон из сумки и набираю номер Доронина.

Глава 1.2

Я вижу Доронина впервые после больницы.

Мы с ним одногодки, но сегодня он выглядит едва ли не старше моего отца. И вглядываясь в его гетерохромные глаза, я заталкиваю чувство вины как можно глубже.

Оно — плохой советчик, а сейчас совсем не время для импульсивных решений.

— Привет.

Он смотрит на меня молча. Едва дергается верхняя губа в жесте, свойственном животным, когда вот-вот и зарычит на тебя дикий пес.  

Иван и есть дикий пес: одинокий, с потухшим взглядом, только держится еще на одной злости. Меня подмывает спросить про Аню, но я тоже молчу.

Она звонила мне дважды. В первый раз я была не в состоянии отвечать ей, не говоря уже о том, чтобы заглянуть в глаза.

Слишком многое ей пришлось пережить, и я, вместо того, чтобы защищать девчонку с шептунами в голове, практически за руку вела ее на жертвенный алтарь.
Благие намерения.

Монотонный стук дождевых капель по окну расслабляет, и я на мгновение выпадаю из действительности. Занимаю свободный стул, вытягивая гудящие от высоких каблуков ноги, закрываю глаза.

Два часа назад мне пришлось забрать все документы из Академии. Первое занятие по детекции лжи в новой группе оказалось последним: руководство решило отстранить меня, а других профайлеров на замену им не найти.

Доронин слишком громко захлопывает папку, откидывая ее на стол. Я открываю глаза и вижу, как он облизывает сухие губы, собираясь начать разговор.

— Что тебе нужно?

— Я хочу помочь.

— Ты уже помогла.

Иван припечатывает меня, истекая горечью и болью, но мое сердце тоже кровоточит. И единственный способ, с помощью которого я могу хоть что-то изменить — это не сдаваться, пытаться исправить то, что натворила.

— Иван…

— Лена, — устало тянет, отодвигаясь от стола, — ты скомпрометирована. Ты в разработке. О какой помощи ты говоришь?

— Я жила с ним, Иван, я спала с ним. Никто из вас, никто не знает его больше меня.

— Так какого х*я ты не вычислила его до того, как он убил мою жену?

Один взмах — и все со стола летит на пол. Я вижу все как в замедленной съемке, но увернуться не успеваю. Папка с жестким металлическим краем летит мне в лицо, вспарывая кожу.

Охаю, прикладываю к щеке ладонь и морщусь от сильной боли.

— Доронин, — шепчу, встречаясь с ним взглядом, и только тогда он впервые за сегодняшний вечер по-настоящему видит меня.

— Лена, — встает, взъерошивая волосы, хватает охапкой салфетки, лежащие на тумбочке рядом с электрическим чайником, и протягивает мне.

Удар вышел сильным, я хватаю бумагу, вытирая кровь. Иван так спешно отдергивает руку, боясь коснуться меня, что я ощущая себя вываленной в дерьме.

— Я не прокаженная, Ваня. Ты можешь сколько угодно мне не верить, но я не знала, кто он на самом деле.

— Я больше не возглавляю группу. Меня временно отстранили.

В голосе едва скрываемые боль и раздражение. Доронин снова непроизвольно сжимает кулаки, глубоко вдыхая, и отворачивается, боясь не сдержаться.

Я тоже боюсь: щеку жжет, а кровь никак не остановится. Болит скула, и завтра кожа расцветет фиолетовыми подтеками синяка.

Поднимаю папку, мельком заглядывая на подпись, и застываю, парализованная подписью.

Замятин Адам Михайлович.

— Вы установили его личность?

И не дожидаясь ответа, заглядываю внутрь.

Папка, несмотря на внушительную корку, почти пустая, только несколько черно-белых фотографий паршивого качества и три листа машинописного текста.

Пробегаюсь по ним, стараясь запомнить как можно больше из прочитанного, но все равно то и дело приходится возвращаться к предыдущей строке: образы из памяти нагло выталкивают действительность, заставляя окунаться в прошлое.

В то время, когда Адам был для меня Антоном. Любимым человеком, а не убийцей. Ласковым любовником, а не жестоким маньяком.

Теперь мне приходится узнавать его заново, знакомиться с отвратительной сущностью, скрывавшейся за образом мужчины мечты. И этот процесс мучительно-болезненный, вскрывающий изнутри прямо без анестезии.

Дышать тяжело.

— О нем мало, что известно. Запросили документы из воинской части, где он служил, но они потерялись по дороге. Пи**ц. Даже отпечатков в базе нет. Человек — невидимка, который числится пропавшим без вести почти десять лет. Даже могилка есть, кто-то постарался.

— Он сам себя похоронил, — разглядывая снимок с мраморным памятником, произношу тихо.

— Адам тебе это говорил? — голос Ивана приобретает нотки металла. Он ждет, ждет хоть какого-нибудь следа, чтобы зацепиться, но его нет.

— Нет. Анализирую его поступки. Думаю, он не преминул бы возможностью приходить на могилу, приносить дорогие цветы.

— Думаешь, стоит установить там охрану?

— Ты хочешь взять меня в следственную группу? — отвечаю ему вопросом на вопрос. Мы смотрим друг другу в глаза, и сейчас сложно поверить в то, что мы когда-то с Иваном были влюблены друг в друга. Что он залезал ко мне на балкон третьего этажа, сжимая в зубах букет с сорванными на соседней клумбе цветами, и прятался под кроватью от моего отца, когда тот решил зайти на шум в комнату.

— Я не исключаю возможность, что ты все еще на его стороне.

Слова могут ранить, словами можно убивать. Доронин своими вскрывает едва зажившие раны, заставляя их кровоточить еще сильнее.

— Установи за мной слежку, вызови на полиграф.

— Ты можешь его обмануть.

Могу. И он это прекрасно знает, а потому не верит мне, но в глубине души — хочет. Иначе не было бы столько времени рядом с ним Ани Басаргиной, не разговаривал бы он со мной сейчас. Призрачная надежда — последнее, что нам остается.