Я не игрушка

Глава 1 . Рая

«И тянутся города,
Я в каждом из них бывал,
Нас ссорили поезда,
Но мирил нас пустой вокзал.
Чтоб быть с тобой навсегда,
Я сразу билеты взял,
Нас ссорили поезда,
Но мирил нас пустой вокзал».

Женя Трофимов и Комната Культуры. «Поезда».

Ровно 17 часов назад я вылетела из северной столицы Родины. До свидания, Санкт-Петербург. Здравствуй, океан и Торонто. Две пересадки, три паспорта, новое гражданство, новая школа, новый язык — всё это ждёт меня в ближайшее время. Смотрю в иллюминатор на город, в котором мне предстоит прожить три года до совершеннолетия. Снимаю массивные наушники и отключаю их от телефона. По непонятным мне причинам музыка, что до этого терзала мои барабанные перепонки, включилась на полную громкость. Нервничаю и сама не понимаю, как краснею. Чёрт. Ловлю призрительный взгляд социального работника.
— Раиса, — шипит она, называя меня полным именем, которое я ненавижу!
Морщусь от писклявого голоса Алины Викторовны. И зачем меня сопровождать? Сбегу, что ли? Было бы куда.
— Простите, — выдыхаю, покручивая аккуратный шарик-пирсинг в крыле носа. Снова кожа сохнет. Все-таки 17 часов в небе — давление, влажность падают.
— От этой гадости уши в трубочку сворачивает. Как ты это слушаешь? — морщит аккуратный носик Алина Викторовна.
Девушке около 25 лет. Она ведёт моё дело с тех пор, как мне исполнилось 13, — грубо говоря, с момента попадания в приют. Я её главная головная боль. Она считает меня типичной оборванкой, что жила под мостом. Ну, конечно, она же вместо работы спит с начальником, а со мной проводила «беседы», на которых просто давала мне альбом и карандаши, а сама садилась выбирать новый маникюр, чтобы потом выслужиться. Ненавижу лицемерие.
А загляни она в моё дело — по-другому бы относилась. Моё не прямое аристократическое происхождение, конечно, не разглядеть в виснувтом лице и пирсинге, но факт есть. Хотя… это самая малая часть. Мой покойный папа был оперативником и погиб при ужасных обстоятельствах. Помню, как мама рыдала ночами после вести о том, что её любимый муж Сережа не вернулся с того самолета. Это страшно. Потерять родную душу. После такой потери сам увядаешь на глазах.

Мама тоже работала в органах. Следователем. После крушения самолета она была первой, кто прибыл на место. И сама опознала тело мужа… Я видела этот вселенский ужас в её глазах, как только она приехала домой и сказала простую и страшную фразу двенадцатилетней дочери: «Папы больше нет».

Не знаю, как Даша Абрамова не покончила с собой. Они с Сережкой — как ласково мама звала отца — были вместе со школьной скамьи. Но она решила, что его смерть — неспроста. Начала расследование, почти докопалась до истины и планировала задержание виновных. Она умерла за день до этого. Её зарезали прямо у входной двери.

Самое ужасное — я могла спасти маму, если бы не танцевала в своей комнате в наушниках. Чувство вины будет жрать меня изнутри до конца жизни… Если бы ты сняла свои дурацкие наушники — мама была бы жива.

Я резко повернула голову на голос Алиночки. Она пыталась распутать бигуди, которые, как модная блогерша, накрутила в самолёте. Это она ещё маску и патчи для губ и глаз сняла. Не помогло. Белокурая фея, а в душе — дьявол во плоти.
— Абрамова, а ну помоги. Иначе мы из самолёта не выйдем, — всё больше раздражалась «работница года».
Я не хотела прикасаться к её волосам. Они были покрыты каким-то маслянистым спреем с таким химическим запахом клубники, что меня от него мутило. Алине Викторовне было плевать на всех, кроме себя.
Осторожно снимаю клипсу и разматываю липкую прядь. Зажимаю локон, чтобы он хоть как-то держался. Так прохожу весь затылок и… случайно вырываю несколько прядок. Социалка визжит, как поросёнок в свинарне.
— Безрукая! — выплёвывает она с желчью.
А мне улыбаться хочется. Держи, фашист, гранату. Хоть взрыв и будет крошечным. Ты изводила меня два года — теперь моя очередь хотя бы на пять минут быть победительницей. Мы приземлились, и я сразу же встаю, но попутчица дергает меня за подол толстовки.
— Куда собралась? На выходе, что ли, бесплатные бутерброды дают, что ты так подорвалась? Сиди. Все выйдут — и мы пойдем, — выдает она снисходительно.
— Мы можем задержать персонал. Самолёт в любом случае будут мыть, — предпринимаю я попытку вразумить взбалмошную даму, которая слишком много на себя берёт. Но куда уж мне до её высочества.
— Ничего. Подождут. Это их работа, — гадко усмехнулась она.
Прямо так и хочется сказать: А твоя работа — помалкивать и кивать вовремя, потому что на большее ты, к сожалению, не способна.

Такой стыд я испытывала впервые. Вот честное слово.

Алина Викторовна даже не собиралась убирать бигуди в сумку, пока стюардесса настоятельно не попросила нас выйти. Когда подошли к трапу, я тихо шепнула бортпроводнику:
— I'm sorry, she's not herself, — сказала я первую пришедшую в голову фразу.
Мой английский по результатам теста тянул на уверенный B1, а с натяжкой — на B2. Я занималась по методике доктора Пимслера. За полгода до переезда удалось подтянуть язык хотя бы до разговорного уровня. Ну, технически я могла говорить, но только на очень ограниченные темы. Плюс весь мой инглиш по большей части состоял из алгоритмов и терминов кодирования.

Забрав багаж, мы прошли в зону ожидания. Я присела на стул, разглядывая людей, что толпились в ожидании своих друзей, родственников, работников, знакомых. Кто-то обнимался после долгой разлуки, кто-то нейтрально кивал, кто-то ругался. Мне всегда нравилось наблюдать за жизнью других, пытаться разгадать их загадки. Хотя знала: излишняя любознательность к добру не приведет.

— Так, пока твои опекуны не приехали, за кофе смотаюсь. Сиди и не думай уходить, — строго сказала сопровождающая и оставила меня наедине со своими мыслями.