Я никогда не любил

Я никогда не любил

— Я никогда не любил солнце. Чёртов огненный шар иссушает всё, на что проливает своё излучение. Какая бесцеремонность! Даже сейчас, в феврале, когда этого излучения минимум, его всё равно достаточно, чтобы испарить влагу с моей сетчатки. Мерзость. Летом же... Даже вспоминать не хочу что творит этот ебучий диск. Зимой ещё ладно, если холодно — можно утеплиться. А если жарко уже ничего не сделаешь. В июле квартира нагревается так, что даже ночью не остывает до комфортной температуры. А уж днём и на улицу выйти нельзя — поджаришься как карась на сковородке.

Болезненно худой человек стоял возле окна. Бледное лицо, выпирающими скулами и большими глазами напоминающее вяленую чехонь, освещалось мягким светом снежного зимнего дня. Ни одна черта не свидетельствовала о его возрасте. Вернее, все они находились в странном противоречии друг с другом. Тёмные глаза ещё сохраняли огонь юности. Тонкая кожа зеленоватого оттенка без единой морщины подошла бы ребёнку, пусть и не самому здоровому. Но неаккуратная борода клоками своими свидетельствовала о зрелости. Волосы, блестящие от кожного сала, уходили назад и сплетались в толстую косу до пояса. Чёрную как уголь, но с прожилками давно появившейся седины. Длинная, почти до колен, некогда клетчатая рубашка явно большего, чем нужно, размера висела на плечах словно на вешалке. Со стороны вообще сложно было сказать, есть ли под ней что-то. Казалось, если вдруг сквозняк ворвётся в комнату, рубашка заколышется словно штора, не обнаружив под собой тела. Заношенная до потери цвета и формы, она давно лишилась своего окраса. Клетка превратилась в серо-зелёное болотное месиво, а ткань начала распадаться на волокна, покрывая манжеты и край воротника торчащей во все стороны бахромой. Из закатанных до локтей рукавов торчали длинные тонкие руки, безжизненно свисающие вдоль тела.

За спиной послышался глухой металлический звук. Похожий на скрежет сдавливаемых толщей воды стен подводной лодки. Вместе с тем, звук очень отдалённо напоминал вздох.

— Ладно, ладно, всё. Сейчас будет как раньше. — С интонацией ребёнка, которому запрещают смотреть на вспышки сварки обиженно сказал человек, и начал поправлять тяжёлую глухую штору, перекрывшую почти весь дневной свет.

Маленькая комнатка, разделённая шкафом на две половины, погрузилась во мрак. Только небольшой луч света, нашедший в ветхой шторе проеденную молью дыру, словно прожектор батискафа выхватил стоящую на полке шарообразную колбу с синей жидкостью и пластиковой фигуркой дельфина. На химическом море стоял штиль, и дельфин спокойно спал у поверхности.

— Я никогда не любил Москву. Нет, если я рождён здесь, это так надо. Да и пригодился где родился, как говорится. Но всё же, всегда, вообще всегда, со школы ещё я чувствовал себя здесь чужаком. Будто бы даже часовой пояс мне не подходит. Сколько раз я пытался восстановить режим сна. Всё бестолку. Сплю днём, ночью бодрствую. Если бы у меня был выбор где рождаться — непременно бы родился где-нибудь ещё. Может в Америке. Америка мне ближе. В конце концов, я мог бы заниматься тем же, чем и здесь, но в Сан-Франциско. Уж там бы точно было повеселее чем здесь. Может совсем иначе бы всё сложилось, родись я в Америке. Был бы одним из тех вечно улыбающихся квотербеков в чёрных рейбенах, женился на какой-нибудь кантри-певичке. Может группу свою музыкальную организовал бы. Трава на берегах залива святого Франциска зеленее. Это факт.

Во двор хрущёвской пятиэтажки, своими стенами из силикатного кирпича будто бы пытающейся слиться с окружающей февральской серостью, плавно и почти бесшумно вкатился майбах цвета ультрамарин. Едва он пришвартовался между почти занесённой снегом волгой и детской площадкой в виде разноцветного пластикового корабля, задняя дверь открылась, и в рыхлый снег с кусками замёрзшей коричневой грязи уверенно опустилась нога в ботинке из кожи крокодила. Затем, сопя от напряжения, из уютного омута салона вывалилось всё остальное: коренастая приземистая фигура с широкими плечами спортсмена, пивное пузо, туго обтянутое шоколадно-коричневым кашемировым свитером с высоким горлом, расстёгнутое мятое на спине дорогое пальто, голова на жирной шее, валиком нависающей над воротником сзади, щёгольские усы с аккуратной джоннидепповской бородкой, и не менее щёгольские солнечные очки с маленькими круглыми линзами. Всё вместе складывалось в невысокого мужчину лет 50-ти, молодящегося, некогда атлетичного, но постепенно сдающегося перед надвигающейся старостью. Опухшее красное лицо свидетельствовало о тяжком похмелье.

Мужчина распрямил спину, гордо задрав голову вверх, вдохнул холодный московский воздух, немного потряс ногами, не то расправляя джинсы, не то разгоняя кровь по затёкшим конечностям. Водитель, сухой поджарый паренёк с видом энергичного и перспективного провинциала, в два прыжка оказался у багажника, подхватил из него большой и туго набитый пакет с эмблемой супермаркета, и без слов протянул мужчине. Тот выхватил пакет из его рук и пошёл в сторону крайнего подъезда.

Миновав двор, припаркованные машины, жёлтую лавочку у входа, он оказался перед зелёной металлической дверью. Домофон вопросительно мигал красной полоской.

— Так, какая там квартира... — Не полагаясь на свою память и не пытаясь вспомнить, он сунул руку в карман и достал салфетку с сине-голубыми пятнами расплывшихся чернил.

Но при попытке ввести номер, домофон выдал ошибку, для непонятливых сопроводив её противным звуком.

Звук этот словно бур стоматолога, задевший нерв, эхом пронёсся по улитке внутреннего уха, причиняя страдания.

— Что за чёрт... — Мужчина поморщился, затем ещё раз взглянул на бумажку, ещё раз ввёл номер квартиры. Снова ошибка, снова домофон раздражённо ругается.

— Зараза... — Мужчина отвернулся, плюнул и вздохнул. — И что теперь? Сим-сим откройся?

К его удивлению, дверь и правда открылась. Из пахнущего подвальной сыростью подъезда вышел заспанный узбек с помятым лицом пролежавшего неделю в реке утопленника. Оранжевая жилетка, надетая поверх пуховика, своим жизнерадостным цветом оттеняла выцветшую на севере смуглую кожу, и добавляла ей нотку чего-то скорее мёртвого, нежели живого. Под мышкой он держал лопату для уборки снега, похожую на большое весло.