Я просто тебя люблю (книга 4)

Глава первая

Внемлите мне, дети мои! Имеющий уши услышит, имеющий глаза увидит, а тот, кто во мраке жить предпочитает, останется глухим и слепым. Есть ли истинная сила над живущими у Тьмы, Света или Жизни? Правда ли, будто они судьбами всех сущих правят? Или выбор только наш, и правда наша, и суд только земной имеется? Говорю вам, слышащие: никто не вправе решать судьбы, никто не в силе. Вольно вам то, что сталось на богов спихивать, ибо не ответят, слова защитного не возьмут. А истина всё ж проста: сами мы в ответе за сделанное.

(Из проповедей странника Бэхора)

Глава первая

Не знал, что состою в отношениях, пока со мной не начали их выяснять

(Из мемуаров старого ловеласа)

Воздух пах близким снегом и красными яблоками. Кусочек неба, робко выглядывающий из-за небрежно отодвинутой занавески, был прозрачен до полной потери цвета. Чёрная тонкая ветка, смахивающая на паучью лапку, скреблась о край открытой рамы, нищенски тряся одиноким скрученным в жгут листком. Нынешняя осень в Ахаре выдалась непривычно холодной – ещё и за середину не перевалила, а уж того и гляди снег пойдёт.

Где-то тоненько, минорно пиликала скрипка. Музыкальное сопровождение точь-в-точь под настроение: то ли загрызть кого-нибудь, то ли самой повеситься.

– Леди Нашкас, повернитесь, пожалуйста. Вот так, бочком, совсем немного, – ласковой крыской прошелестела портниха. – Девочки, нужно подол ещё подобрать. Чуть-чуть, буквально на полпальца. Чтобы фестоны кружев спадали каскадом. Ещё немного повернитесь, леди Нашкас, будьте столь любезны.

Арха, не протестуя, не ворча, да и вообще ни слова не говоря, сделала, что от неё требовали. А с чего бы ей спорить? Манекены вообще никаких звуков подавать не должны – не манекенье это дело. И в зеркала, так любезно вокруг расставленные, смотреться им не надо. Это даже очень хорошо, потому что отражение ничего приятного не показывало: гора золотой парчи, кружев, ленточек. А над этим великолепием нелепо торчащая голова с раздражённо прижатыми ушами.

– По-моему, эта гирлянда розочек тут лишняя, – заметил Адин. – Уберите, оставьте только шнурки. Видите? Так гораздо изящнее.

– Не устаю восхищаться вашим вкусом, лорд Иварр! Вы абсолютно правы. Рисунок ткани богат сам по себе и дополнительный декор тут абсолютно не требуется,  – угодливо пропела портниха, благоговейно прижимая к груди пухлые руки и влюблённо глядя на ивтора, элегантно бокалом поигрывающего.

Синеглазик не столько пил, сколько ловил на хрустальные грани тусклое солнце, любуясь перекатами рубиновых винных бликов. Кто в этой комнате действительно был хорош, так это демон, небрежно развалившийся на кушетке. Хотя, какое там «развалившийся»? Расположившийся – вот как. Ноги изящно в щиколотках скрещены, рука, кольцами унизанная, покоится на подлокотнике. Небесно-голубой атлас придворного камзола переливается живыми волнами света. Кружева – пеной, волосы – локонами, взгляд – томный.

Лорд, чтобы ему во Тьме тепло стало!

– Это всего лишь навык, – отмахнулся от восторженной бесы Адин. – И умение наблюдать. На вашем месте банты с лифа я тоже бы убрал. К счастью, леди Нашкас искусственные объёмы не требуются.

– Но мода... – не слишком уверенно попыталась возразить портниха.

– Мода должна быть разумной, – веско заметил ивтор. – Элегантные округлости – это, безусловно, красиво. Но именно элегантные, а не чрезмерные. Могу посоветовать запомнить золотое правило кроя: лучше в чём-то недобрать, чем переборщить.  А в данном платье юбка уже создаёт немалый объём и...

– Меня тошнит, – мрачно сообщила Арха.

– Ничего тебя не тошнит, – не поверил синеглазик.

– Тошнит!

– Хорошо, – обречённо вздохнул демон. – Дамы, попрошу минут на пятнадцать покинуть комнату. Леди необходимо отдохнуть.

– Но мы ещё...

– Вернётесь позже, – ослепительно улыбнулся блондин, ненавязчиво подпихивая портниху вместе с обеими помощницами к высоким дверям, украшенными медальонами с розами и голыми пухлыми демонятами, на лютнях играющими.

Медальоны, розы, демонят и сами двери Арха ненавидела.

– Ну и что опять? – устало поинтересовался Адин, вернувшись к пуфику, на котором лекарка манекен изображала.

– Ничего, – буркнула ведунья. – Мне просто надо отдохнуть.

– Это я соврал, – напомнил ивтор. – Придётся тебе придумать что-нибудь другое.

Леди Нашкас с ненавистью глянула в зеркало. Отражение блондина, даже и со спины, было безупречно. Её собственное, хоть и почти скрытое фигурой демона не смотря на все пуфики и подставочки, ничего, кроме глухого бешенства не вызывало. А вот коробки, шкатулки и сундучки, раскиданные по ковру, вместе с лентами, кружевами, бантами, каскадами, ножницами и только Тьма знает чем ещё доводили почти до истерики.

Почти – это значит, что в глазах уже муть плавала, но удержаться и не завизжать сил ещё хватало.

Глава вторая

Глава вторая

Замужних женщин надо награждать медалью «За победу», женатых мужчин — «За мужество», а холостых — «За оборону»

(Из наблюдений старого холостяка)

Отражение двух свечей рождало иллюзию коридора – длинного-длинного, уходящего в никуда. Смутно белел балдахин кровати, в зеркале кажущийся призраком. И сама Арха как приведение – светлая ночная рубашка, да жёлтые глаза, а всё остальное размыл полумрак и чуть дрожащее свечное пламя. Это завораживало.

Ведунья вздохнула, отложила щётку, с трудом отводя взгляд от собственного отражения. Глянула на часы, убедившись, что она в очередной раз перед зеркалом больше получаса проторчала, успев волосы до потрескивающих искорок расчесать. С ней в последнее время такое частенько случалось: сидела, уставившись в одну точку, прислушиваясь к тишине особняка. На самом-то деле ждала цокота копыт внизу, тарахтения колёс по брусчатке подъездной дорожки, хлопка двери, шагов в коридоре.

Не дождалась. В который раз? На дворе глухая ночь, в кровать давно пора.

Арха открыла маленькую шкатулку – не шкатулку даже, а жестянку из-под печенья, украшенную исцарапанной полустёршейся картинкой диатезно-радостной бесочки. Рядом с тяжёлым серебряным ларцом с виньеткой жемчужин, в которой шпильки с гребнями хранились, коробка выглядела странно.

Но ещё страннее смотрелся кристалл, лежащий в гнезде из лоскута бархата – тускло поблёскивающая неровная стекляшка с округлыми, будто оплывшими гранями, как у осколка винной бутылки, выброшенного на речной берег.

Ведунья замерла, держа пальцы над кристаллом близко, но всё же не дотрагиваясь до него – ничего. Стекляшка – она стекляшка и есть. Ещё разок вздохнула, закрыв крышку, затушила свечи. Постель, взбитая до облачной пышности и предусмотрительно служанкой согретая, не радовала. Но спать надо. И не только для отдыха. Надежда на то, что Мать всё-таки отзовётся, до сих пор ещё не скончалась. Может быть, сегодня повезёт...

Влажно-стылый воздух пах прелой листвой и дровяным дымом. Над голыми ветками корявых, покрытых лишайником старых яблонь висело низкое небо с грязными тряпками облаков – неподвижное, будто замершее в движении. Короткий рваный порыв ветра дунул в лицо, запорошив глаза мелким мусором и тут же пропал. Где-то надсадно орала невидимая галка.

– Что, девонька, небось подумала, что на кладбище снова очутилась? – раздался за спиной голос. Совершенно незнакомый и одновременно до боли узнаваемый: не старый и не молодой, не высокий, и не низкий – шёпот всех женщин, девушек, старух и младенцев, живших давным-давно и ещё не родившихся вместе сплетённый. Вот только доброты в нём и на медяк бы не набралось, лишь злая язвительность. – Гложет тебя, видать, совесть-то, сосёт. А я уж было подумала, от неё и вовсе ничего не осталась. Ошибалась. Ну что ж, и этому порадоваться, пожалуй, стоит.

Арха не стала оборачиваться. Просто опустилась на колени, ткнувшись лбом в сложенные на земле ладони. Пальцы в прелую, склизкую и холодную листву почти полностью ушли.

– Вот и правильно, – похвалила богиня, обходя ведунью, перед ней становясь. Арха её не видела, только слышала, как подол шуршит. Неприятный звук, ползущую змею заставляющий вспомнить. – Так и нужно приветствовать. А то ишь ты, взяли волю со мной как с соседкой лясы точить.

– Чем я прогневала тебя, Мать? – едва слышно пролепетала лекарка.

И ведь ни на йоту не претворялась. Страх такой накатил, что пальцы на ногах поджались, а в позвоночник будто ледяной кол всадили.

– Прогневала? Ты? Меня? – сухой короткий смешок точно старухе принадлежал – седой скрюченной ведьме. – Да что ты, девонька! Мне ль на очередное предательство гневаться? Привыкла уж за столько-то эпох! Меня дети родные живьём похоронили, так что ждать от приблуды шаверской? Бабку свою ни за что продала, чего уж про прародительницу говорить?

– Я не предавала... – только и смогла выдавить.

Язык одеревенел, не желал ворочаться. И во рту мерзко стало, будто бедную монету сосала.

– Ах ты паршивка! Думаешь, если на коленях ко мне приползёшь, то я в любое вранье поверю? – пальцы – жёсткие, будто вовсе неживые – впились в подбородок, заставляя задрать голову, смотреть в лицо, закрытое плотным чёрным покрывалом. – Или рассчитываешь: чуйка у меня совсем пропала? Не настолько я ослабела, чтобы пирожка в твоей печке не углядеть! Чей подарочек? Уж точно не мой! А ну отвечай, чего тебе Тьма посулила за то, чтоб твой рогатый тебя обрюхатил?

Ладонь, Арху удерживающая, сжалась так, что щёки по зубам размазались. Тут не до внятных ответов – не взвыть бы. Да и что отвечать на такое?

– Ишь ты! Матерью Свершителя захотелось стать! Да только знаешь, что я тебе скажу? – головное покрывало, обрисовывающее только нос, оказалось близко-близко. Чужое горячее дыхание, яблоками пахнущее, коснулось лица. – Пророчество штука такая, его вывернуть, что носок. Вы кусков натаскали, сложили, как мозаику и радуетесь: получилось! Но неизвестно ещё, в чью сторону тот Свершитель чашу-то наклонит – ко Тьме или к Свету. А, может, ещё и Равновесию выигрыш достанется. Учитывали бы это, мухлёвшицы! И уж поверь, все силы, что мне детки любимые оставили, приложу, а вам с того прибытку не видать!

Глава третья

Глава третья

Уникальные свойства хрена: если его на что-нибудь положить, то сразу становится легче

(Пометки на полях справочника лекарственных растений)

Сначала Арха шаевы сапоги увидела и только потом демона разглядела. Потому что красавчик, никого не стесняясь, а на храм, рядом с которым карета стояла, вообще плюя, удобненько развалился на сиденье, сунув руки за голову. И поскольку ножищи блондина  внутри уже не помещались, ифовет их просто в окошко приоткрытой дверцы экипажа выставил.

– Привет, подруга! – Шай махнул рукой, с зажатым между пальцев листиком клёна. – У меня проблема, не поможешь? Нужна рифма к «кровавые очи».

По всей видимости, текущая «настоящая» любовь блондина уродилась хаш-эдкой. Правда, любовные томления демона лекарку в данный момент меньше всего интересовали. Арха резко распахнула дверцу, сбрасывая нежно-голубые бархатные ботфорты с окна, и плюхнулась на диван, слепо уставившись в стену напротив.

– Эй, с тобой всё в порядке?

– Кто такой Свершитель? – спросила ведунья, собственного голоса не узнавая.

Так, обычно чревовещатели говорят, а не живые существа.

– Ну, вероятно, тот, кто свершает, – осторожно предположил Шай, садясь. – А что?

Арха только головой мотнула.

– Хорошо, коли ничего, – не стал спорить ифовет. – Едем-то куда? – ответа он так и не дождался. – Давай, брат, к особняку Харратов правь, – велел блондин капитану тахарской стражи, закрывая дверь, – там посмотрим. Теперь давай, выкладывай старине Шаю, что твою душеньку гнетёт. А потом я расскажу, на чём сердце успокоится.

Арха хотела было улыбнуться, честно хотела, даже губы скривила. Но вместо этого разрыдалась, да ещё как: с истеричными всхлипами, невнятным попискиванием, икотой и подвываниями. Успевая между делом вываливать на ифовета свои беды. Ну как вываливать? Сама бы ведунья из такого гундосого лепета вряд ли что-то поняла. Но у Шая опыт богатый имелся, потому и смотрел сочувственно, вопросы уточняющие к месту вставлял. А платок подал только когда водопад иссякать начал. Так от тоненького батиста хоть какая-то польза вышла и всё равно насквозь промок.

– Ну, то, что Тьма стерва первостатейная, я в курсе, – сказал, когда Арха почти совсем успокоилась, только икала тихонечко. – Это тему мы с тобой как-нибудь потом обсудим. А теперь говори, что на тебя больше всего давит.

– А что, мало? – возмутилась лекарка, вытирая нос, и призналась горестно, – да всё!

– Так не бывает, – блондин откинулся на стёганную спинку сиденья, руки за голову закинул. – Да, собственно, тут и гадать нечего. А то я вас, женщин, не знаю? От ребёнка избавляться будешь?

– Тебе в глаз дать? – мрачно поинтересовалась лекарка. – Или сразу кастрировать?

– Вот и я говорю: не станешь, – довольно кивнул блондин. – Едем дальше. Собственно, никуда ехать не надо, уже приехали. Потому что всё остальное мелочи, внимания не стоящие.

– Мелочи? Ну, знаешь!.. Я тебе больше никогда...

– Ку-уда собралась? – демон перехватил Арху, силой усадив обратно на сиденье. – Я, конечно, всё понимаю, но это не повод на ходу из кареты вылетать. Да осторожней ты! У меня ещё свидание вечером! Как я с фингалом перед дамой покажусь? – блондин, не слишком церемонясь, скрутил брыкающуюся ведунью, перехватив её руки за спиной, и усадил к себе на колени. – Сиди смирно! Давай всё разберём спокойно.

– Не буду я ничего с тобой разбирать, – прогундосила лекарка.

– Ну, не разбирай, я сам разберу, – разрешил ифовет. – Итак, что мы имеем? Дан размножаться не хочет? А с чего ему хотеть? Он детей только на картинке видел и то давно. Вот ты, например, цунами хочешь?

– Ну и сравнения у тебя, – буркнула Арха, безуспешно вырваться пытаясь.

– А по-моему, очень точные и ёмкие, – не согласился Шай, кажется, не прикладывающий ни малейших усилий, чтобы ведунью удержать. – У меня два сильно младших брата и сестра – знаю, о чём говорю. Но так, на минуточку, он хоть раз тебе о своём нежелании сказал? Ну, может, намекнул?

– Нет, – в сторону косясь, призналась ведунья.

– Не-ет, – протянул блондин. – Вот именно, что нет. Значит, факт он принял и смирился. Вот если он от готовых детей бегать начнёт, тогда и станешь переживать.

– Тогда уже поздно переживать будет.

– Переживать никогда не поздно, – отмахнулся красавчик. – Ну, то, что вы ругаетесь, медяка не стоит, все ругаются. Я даже чего-то умное по этому поводу слышал... О! Притирка или затирка, что ли? Короче, как-то так. В общем, раздел территории и сфер влияния. Он нервничает, ты истеришь – всё нормально. Идёт здоровая семейная жизнь.

– Тоже по собственному опыту судишь?

– А как же? Теоретическому. Знаешь, сколько я про мужей наслушался? На два, а то и три брака хватит, точно тебе говорю. И что там у нас осталось? Ты отныне не ведунья? Ну и отлично! Теперь тебя с полным на то основанием можно ведьмой называть!

Глава четвёртая

Глава четвёртая

Рано или поздно у любой женщины наступает время, когда она понимает самку богомола

(Из наблюдений мистрис Шор)

Сегодня с утра Арха со своими чувствами окончательно определилась: плакать ей хотелось. Уж слишком горячим гостеприимство степных шаверов оказалось. Настолько горячим, что сейчас ведунья и в седле-то с трудом держалась – всё тянуло её на ведьмову шею прилечь, да глазки закрыть. Лучше бы, конечно, растянуться на войлочном ковре, который нежная бабуля кошмой назвала. Кстати, штука оказалась на удивление удобной. Кошма, понятно, не родственница. Но за неимением лучшего и лошадиная шея вполне сгодится.

От жёсткого вяленого мяса, чересчур жирного бульона, а больше, наверное, от варёных бараньих глаз и мозгов, которые ей вчера как особо почётной гостье подали, желудок немилосердно крутило. Голова до сих пор раскалывалась, не в силах полученные впечатления переварить. Всё-таки дикий коктейль из воплей, непрерывного буханья обезумевших барабанов и плясок среди костров практически голых, дико орущих мужчин, неподготовленному существу с ходу принять сложно.

Ну а от местного пойла просто тошно. Свернувшееся и опять-таки слишком жирное молоко, густо приправленное створоженными комочками, солью и пряностями, оказалось не только мерзким на вкус, но и коварным. Последнее, что Арха со вчерашнего вечера помнила – это как она на коленях свежепреобретённой родственницы свои беды выплакивала. Ну а дальше осталось лишь одуряющее метание костров, мельтешение бьющихся в судорогах теней и воинственные кличи, выдавливающие воспалённый мозг. Было ли это правдой или привиделось в кошмаре, порождённом шаверским гостеприимством, лекарка понять не могла.

А вот с утра – пожалуйста! Приспичило бабуле продемонстрировать внучке свои табуны. И ведь не откажешь же! Забирайся на лошадь, пристраивай мягкое место к седлу, а себя к реальности. Да старательно делай вид, что тебе всё нравится. Что за жизнь?

– Про тебя не знаю, нарчар, – ни с того ни с сего выдала бабушка, будто уже начатый разговор продолжая. – Никогда я не была умелицей чужую жизнь судить. Могу только про себя сказать. Станешь слушать?

– Стану, – кивнула Арха, потёрла глаза, прогоняя тошно-дурную сонливость. – Ещё как стану-то, арычар.

Всё правильно, всё как надо: любовь и полное взаимопонимание – она степнячку зовёт бабулей, арычар то есть. А родственница её в ответ нарчар – внученькой. Кто там последний в очереди за умилением? Кажется, Шай. То-то красавчик во весь рот ухмылялся. К счастью молча. Ехал себе позади тихонько: сразу за хвостом Ведьмы, но впереди «наложников».

Историю же степнячки и впрямь послушать хотелось. На вчерашнем-то празднестве, кроме неё самой и бабушки женщин Арха не заметила. Зато мужчин хватало, много их было: от подростков до глубоких старцев, едва на ногах самостоятельно стоявших. И к арычар все они относились с почтением, кто-то даже с откровенным с подобострастием.  А это с толку сбивало.

– Йе, – согласилась шаверка. – Слушай тогда. Мужа достойного мне долго найти не могли. У отца коней и овец без счёта было, половина степи ему принадлежала, – Шай кашлянул. – Говорю, ему принадлежало! – веско повторила бабушка, даже головы в сторону блондина не повернув. – Да и мной родитель гордился: ни одна из невест не могла поспорить со мной красотой и силой.  На скачках я первой была, табуны водила и по солнцу, и по звёздам, ни одного жеребёнка в пути не потеряв. Кнутом волку хребет перебивала, а стрелой птицу в глаз сшибала.

– А про скромность мою вся степь от края до края песни слагала, – бормотнул блондин.

Степнячка и это предпочла мимо ушей пропустить.

– Но однажды пришёл он – сын старого врага моего отца. Неткей привёл столько коней и овец, что травы стало не видно. А в придачу к ним дал он не считано кошм вышитых и золота.

– Мешок, естественно, – снова не удержался красавчик.

– Нарчар, скажи своему белоголовому, – с плавного, растянутого тона опытного рассказчика не сбиваясь, велела шаверка, – если язык он свой, как у змеи раздвоенный, за зубами не удержит, то я его и укоротить могу.

– Говорю, – согласилась Арха. – А что дальше было?

– А дальше от нашей любви степь горела, и солнце за облака пряталось.

– От ужаса?

– Шай! – рявкнула ведунья. – Помолчи ты, ради Тьмы!

– Молчу, молчу, – покивал демон. – Дальше и вправду самое интересное начинается.

– Кому чужое горе насмешка, тот и сам не умён, – хмыкнула шаверка. – Если он того, что я сказала, не слышал, кто виноват? Ещё раз пасть поганую раскроет, до скончания веков молчать станет.

– Я ему сама язык узлом завяжу! – грозно пообещала лекарка. – Ты дальше рассказывай.

– А дальше и пришла беда, – вздохнула степнячка. – Любви той нам Тьма всего лишь восемь лун отвела. Потом я, как водится, понесла, сыном отяжелела. И сначала моё сердце вместе с душой возлюбленного Неткея пело. Но как дитя родила, так и поняла: кончилась моя жизнь. Муж позабыл, что брал в жёны Агной. Решил, что участь моя кобылицей быть. Тогда я его на поединок и вызвала.   

Глава пятая

Глава пятая

Женская логика оставляет неисцеляемый след на мужской психике

(Из наблюдений императора Нахшона II)

Кто не видел пожара в степях, тот вообще никаких пожаров не видел. Что такое горящий лес, дом, да пусть даже замок, бором окружённый? Ничего! Громко, шумно, ярко, вонюче. Ну, страшно немного, но даже весело: сейчас ка-ак шарахнет! Ка-ак грохнет! Ой, мамочка...

Горящая трава – это совсем не страшно. Это ватный, тянущийся, как прокисшее тесто, сонный кошмар, когда понимаешь, что спишь. И от холодного пота насквозь простыни промокли. И сил больше нет засасывающую серость терпеть. А проснуться не можешь.

Тишина вокруг такая... И сравнить то не с чем: вязкая, глушащая, будто в перине, единственные звуки – глухой топот копыт и собственное надсадное дыхание. Ни треска огня, ни гула пламени – ничего. Лишь сбоку тянет жаром, как из духовки: волосы сворачиваются в оплавленные комочки, пересохшие глаза режет, обожжённая раскалённым воздухом кожа шелушится, чешется раздражённо – и не дотронешься.

Дыма тоже нет, лишь туманная завеса над травой: колеблющаяся, мерцающая, словно и она мираж. А над головой пронзительно синее нереальное небо. Никак не подходящее ни тишине, ни призрачной траве, ни хриплому, на срыв, дыханию – твоему и твоей лошади.

От степного пожара не уйдёшь, не опередишь – огонь быстрее любых крыльев. Арха сама видела, как чёрная птица камнем рухнула с неправдоподобно-бесконечного неба. Нет, огонь её не достал – его и не видно, огня-то. Горячий, невероятно горячий, лишённый и глотка кислорода воздух сшиб ястреба, бросил в мерцающую траву.

Шанс спастись, не испечься заживо, всего один, другого никто не даст: уйти из-под ветра, найти уже выжженную землю, обойти пожар, оказавшись позади него. Для этого нужна почти невероятная удача, одна возможность на миллион. И это понимали и демоны, и кони, дико скалящие морды в бахроме пены, пучащие налитые кровью глаза. Через Тьму Шай вынесет двоих, троих максимум. А их шестеро, да ещё и лошади. Кому оставаться, кому спасаться? Тянули до последнего.

А пожар играл с ними – эдакий огромный, огненный кот с гривой раскалённого ветра. Он то дул ровно, нагоняя поток обжигающего воздуха сбоку, будто его кто мехами накачивал. То вдруг замирал, давая на мгновение, всего на один удар сердца поверить: всё кончилось! То бросался прямо в лицо, заставляя коней вставать на дыбы, едва не заваливаясь на бок, разворачивать, нестись в другую сторону – без направления, без цели: только бы уйти, сбежать!

И всё это... как во сне. Есть безумная скачка, есть хрипы, есть уже привычная барабанная дробь крови в висках и гонка, призом в которой всего лишь твоя жизнь тоже есть. Но это тянется, тянется, тянется ночным кошмаром, бесконечно и медленно, неправдоподобно, будто у мира, как у часов, заканчивается завод и он вот-вот остановится.

И завод кончился. Реальность врезалась в грудь, в лицо тараном, выбивая жалкие остатки кислорода. А всего-то и случилось, что рухнул шаевский конь. Сам ифовет среагировать успел, да ещё и Ирду поддержал. Соскочил лаской, спружинив на напряжённые ноги, едва коснувшись земли ладонями. И тут же отдёрнул руки, зашипев: почва нагрелась, словно противень.

Чёрный жеребец завизжал зло, забил ногами, пытаясь встать, вытянул мокрую морду, напрягся так, что вены на шее верёвками вздулись. И лёг, вытянувшись, смирившись, только крутой бок поднимался тяжело, судорожно.

– Поднимай! – крикнула Агной – в голосе самая настоящая ничем не прикрытая паника. – Поднимай его, пешком не уйдёшь!

Демон зачем-то стащил на шею косынку, которой нос со ртом прикрывал, утёр лицо, огляделся растерянно – на Архе взгляд даже не остановился. И махнул шаверке: езжайте, мол.

– Хотя бы её через Тьму вынеси! – почти взмолилась бабушка, подбородком на внучку показав.

– Сил не хватит, – мотнул головой блондин. – Теперь уж и один не пройду.

Арычар кивнула в ответ, дёрнула аркан, на котором Ведьму держала.

Лекарка хотела сказать, что никуда она без Шая не поедет и даже поводья натянула, но... не успела.

Ветер снова замер, а с ним и всё остальное: отворачивающийся Шай, напряжённо вытянувшаяся в седле бабушка, лежащий на раскалённой земле конь, Ирда, на эту же землю, наоборот, садящаяся. Только и в этом замершем мгновении что-то ещё жило, что-то неопределённое, едва уловимое, на грани чувств. И лишь когда это «что-то» повторилось, до Архи дошло: в ней шевельнулось, толкнулось мягко, будто ладошкой изнутри тронуло. Чуть-чуть тревожно и немного напугано: «Что там такое? Ничего же страшного, правда?»

А замерший ветер дохнул, словно воздуху набрав, ровно дунул сразу отовсюду: с лева горячо, привычно. Спереди, справа, позади дыхание ещё не было раскалённым, терпеть можно. И трава по-прежнему стояла стеной, ещё не мерцая. Но Арха поняла... Да нет, не поняла, а будто на ухо кто шепнул: «Всё, конец!» Значит всё-таки ей на роду сгореть написано?

Поняла-то ведунья другое. Хотя нет, тоже не поняла. Осознала, прочувствовала до щекотки под черепом: у неё внутри... живут. Там, где-то под рёбрами свернулся в темноте крохотный, голенький, с мягкими беззащитными ушками, на мышонка похожий. Абсолютно беспомощный – делай с ним всё, что вздумается. Он в ответ только глазёнки станет испуганно таращить, даже пикнуть не способный. Хотя нет, глазки открыть силёнок не хватит. Но мышонок-то живой. И у него всей защиты только она и есть – Арха. Мама... Это она мама.