Я с тобой пропаду

Глава 1. Ожидание

Сегодня возвращается Бахрам.

Я с удовольствием провожу щёткой по бирюзовому дну бассейна, наблюдая, как облачка песка сдаются без боя и уносятся в систему фильтрации. Солнце только-только поднимается над гребнем гор, окрашивая снежные шапки в розовый цвет, а воздух пахнет полынью, сырой землей и… тревогой.

Не моей — всеобщей.

Все готовятся к его приезду.

Сам дом, большой, белый, с резными деревянными балконами, похожий на гордого старого орла, сегодня содрогается от непривычной суеты. С самого рассвета тут шумят, как на большом празднике. Пришли тётушки, кузины, соседки — все в ярких платьях, с золочёными подносами и кастрюлями, размером с мою детскую ванну.

Говорят нараспев, перебивают друг друга, смеются, а по двору разносится аромат корицы, чеснока и чего-то жареного — наверное, уже готовят люля-кебаб.

Весь аул, кажется, знает, что сын Рашида, наконец, едет домой после восьми лет отсутствия.

Восемь лет. Целая маленькая вечность.

Я вылезаю из бассейна, вода с шумом стекает с резиновых сапог. Ставлю щётку и смотрю на дом.

Интересно, каким он стал? Пятнадцатилетний мальчишка с тёмными, слишком серьёзными глазами, который тогда, десять лет назад, смотрел на меня, белокурую и испуганную, как на обузу, свалившуюся с неба.

Мама вышла замуж по любви. За Рашида. Сильного, статного, с сединой у висков, который смотрел на неё, свою русскую Марию, как на чудо. Взял её второй женой, после уговоров, ссор, слез. Просто-напросто украл ее из одного мира и погрузил в другой.

Для меня, её десятилетней дочки, это стало началом новой, странной жизни. Жизни, где на тебя смотрят с любопытством и недоверием, где мальчишки дразнят «русской белянкой» и пытаются дернуть за косички, где все обычаи кажутся запутанным ребусом.

И Рашид отдал меня на попечение своему старшему сыну. «Научи её, Бахрам. Языку. Нашим правилам. Будь ей братом».

Бахрам, которому было пятнадцать и у которого явно были дела поважнее, чем нянчиться с маленькой девочкой, сначала смерил меня взглядом, полным скуки. А потом, видимо, увидел, как я шмыгаю носом, пытаясь не заплакать от обиды после очередной стычки во дворе. И… сдался.

Он не просто учил меня словам и обычаям. Он садился со мной за уроки, терпеливо объясняя то, чего я не понимала. Он шёл рядом, когда я боялась идти в одиночку через весь аул.

Он одним своим видом — уже высокий, уже с тенью усов над губой — разгонял мальчишек, которые норовили меня поддразнить. Он молча протягивал мне леденец, если было грустно. Он был моей тихой крепостью в этом новом, шумном мире.

А потом он уехал. Учиться. Работать. Сначала в Европу, потом в Москву. Сначала приезжал на каникулы — уже другим, взрослым, пахнущим не горным ветром, а дорогим парфюмом и чем-то чужим. А потом и вовсе перестал. Письма, звонки стали редеть, как осенние листья. Остались только открытки на Новый год и короткие сообщения в семейном чате.

И вот сегодня он возвращается.

Я скидываю рабочие перчатки, вытираю мокрые руки о джинсы и смотрю на дорогу, вьющуюся внизу серой лентой. Где-то там едет его машина. Интересно, каким он стал? Все здесь говорят о нём с придыханием: успешный, умный, красивый. Сын Рашида, гордость всего рода.

А я думаю: это точно тот мальчик, который делился со мной леденцом и грозился надрать уши обидчикам? Тот ли это юноша, в чьих глазах я однажды, лет в четырнадцать, с ужасом и восторгом разглядела что-то не братское, от чего у меня спёрло дыхание и застучало сердце так, что я убежала, споткнувшись о порог?

— Есения! Чего замерла, как скала? — окликает меня Айша, жена старшего племянника Рашида. — Иди помоги расстелить новые скатерти! Всё должно быть идеально!

— Иду! — откликаюсь я, и голос звучит чуть хрипловато от утренней прохлады и непонятного волнения.

Я бросаю последний взгляд на бассейн. Вода теперь абсолютно чистая, прозрачная, словно кристалл, отражает небо и горы. Идеально. Прямо как всё сегодня в этом доме — вылизано, вычищено, приготовлено для его возвращения.

А внутри у меня тихо бурлит смесь нетерпения, глупой надежды и старой детской обиды. Восемь лет — это много. Целая жизнь.

Но сердце, чёрт возьми, стучит так, будто ему всё ещё пятнадцать, и оно только что увидело, как он заступается за тебя против целой оравы сорванцов.

От автора: уважаемые читательницы, в новой истории нас ждет приятная, хорошая девушка Есения, немного взрывной, но классный молодой мужчина Бахрам. Добавляйте историю в библиотечки, проды регулярные.

Глава 2. Возвращение домой

Дорога из аэропорта петляла серой лентой меж гор, то взмывая вверх, к самым облакам, то ныряя в ущелья, где ревут студёные реки.

Бахрам смотрел в окно, и каждый поворот, каждый камень, каждое одинокое дерево на скале отзывалось в нём глухим, забытым эхом. Восемь лет. Целая жизнь, прожитая где-то там, в мире стекла, бетона и бесконечных переговоров. И другая жизнь – эта, застывшая в вечности гор, – тихо ждала его всё это время.

За рулём мерно покачивался Ильяс, его школьный приятель, обросший аккуратной бородкой и солидным спокойствием в глазах. Машина, старая, но ухоженная «Нива», покорно рычала на подъёмах.

— Ничего не изменилось, — сказал Бахрам больше для себя, глядя на знакомые очертания скалы, похожей на спящего льва.
— Как же не изменилось, — фыркнул Ильяс, ловко вписываясь в очередной вираж. — Всё изменилось. Старики уходят. Молодые разъезжаются. Наш выпуск, помнишь? Из двадцати человек здесь, в ауле, осталось трое. Я, Мурад да Аслан. Остальные — кто в Ставрополе, кто в Питере, кто, как ты, в Москве. Даже глупый Руслан, представляешь, в Краснодаре ресторан открыл.

Бахрам кивнул, продолжая смотреть в окно. Облака цеплялись за вершины, как клочки ваты. Воздух, густой и прохладный, даже здесь, в салоне, пах снегом, хвоей и дымом очага. Он закрыл глаза, вбирая этот запах. Столица выветривала его из памяти, но не из крови.

— А ты как? — спросил Бахрам, возвращаясь к разговору.
— Я-то? — Ильяс хитро усмехнулся. — Женат. Отец. Два мальчика уже бегают. Дела отца перенял, магазин расширил. Всё как у людей.
— И всё? — поддразнил Бахрам. — Ильяс без романтической истории — это не Ильяс. Помнишь, как ты в десятом классе сразу за тремя девчонками ухаживал?

Ильяс рассмеялся, но в смехе прозвучала какая-то нотка усталости.
— То юность была. Глупость. А сейчас... сейчас одна мысль. Серьёзная.
Он помолчал, сосредоточенно следя за дорогой. Потом, не глядя на Бахрама, тихо сказал:
— Хочу вторую жену взять. Девушка одна... Очень мне нравится. Умная. Руки золотые. Взгляд спокойный, а внутри — огонь. Решил.

Бахрам присвистнул. Всё-таки Ильяс остался Ильясом — страстным и импульсивным.
— А первая? Зухра смирится?
— Смирится? — Ильяс горько усмехнулся. — Не даст жизни. Ни ей, ни мне. Знаю. Но... не могу иначе. Причина одна есть.

Он замолчал, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели. Бахрам ждал, но имени Ильяс не назвал. Такое вот странное молчание повисло в машине, нарушаемое только шумом двигателя и свистом ветра в щели.

— Какая причина может быть сильнее семейного ада? — наконец спросил Бахрам.
— Такая, что лучше этот ад, чем видеть, как она одна пропадает, — глухо ответил Ильяс. — Ей замуж больше не выйти. Так хоть под защитой моей будет. Честь ей сделаю. А иначе... со стариками доживать век будет. На чужих детей смотреть.

Бахрам почувствовал холодок под ложечкой. В словах Ильяса звучала не просто влюблённость, а какая-то обречённая решимость, почти долг. Он хотел спросить ещё, но Ильяс резко сменил тему, ударив его по коленке:
— Ладно, хватит про меня. Ты-то почему вернулся? Восемь лет не был — и вдруг нагрянул. Москва надоела? Или отец призвал?

Бахрам откинулся на сиденье, делая вид, что разглядывает проплывающие мимо сосны.
— Соскучился по твоим разговорам глупым, — отшутился он. — Давно не слышал, как люди такое несут, с серьёзным лицом. Решил культурный шок получить.

Ильяс фыркнул, но в его взгляде, мельком брошенном на пассажира, читалось понимание. Он знал Бахрама слишком хорошо. Знавал мальчишку, который рвался отсюда, как из клетки. И теперь видел мужчину, который вернулся с каменным лицом и тенью в глазах. Не просто так.

— Ладно, храни свои секреты, — сказал Ильяс, сбрасывая скорость. — Смотри.

Машина выехала на открытый участок дороги. Внизу, в чаше долины, плотно прижавшись друг к другу, стояли белые дома их аула. Дымки из труб ползли в розовеющее предзакатное небо. И высоко над всем этим, на уступе, виднелся большой, с резными балконами дом Рашида. Дом его отца.

Сердце Бахрама ёкнуло, застучало чаще.
— Всё на месте, — прошептал он.
— Всё, — подтвердил Ильяс. — Только люди не те.

Он свернул на узкую улицу, ведущую вверх. Уже можно было разглядеть фигурки во дворе того самого большого дома. Суета. Много людей. Стол, накрытый во дворе длинной белой скатертью.

Бахрам внезапно почувствовал, как его ладони стали влажными. Он сжал их в кулаки.
— Останови здесь, — попросил он неожиданно для себя.
— Чего? Ещё метров двести.
— Останови, Ильяс. Пройдусь пешком. Осмотрюсь.

Ильяс ничего не сказал, просто притормозил и заглушил двигатель. Бахрам вышел. Воздух ударил в лицо — чистый, острый, пьянящий. Он сделал несколько шагов, остановился, обернулся. Вид отсюда был ещё прекраснее. И ещё страшнее.

Восемь лет он бежал отсюда к своей свободе. А теперь стоял здесь, и эта свобода вдруг показалась ему лёгкой, невесомой, почти бесплотной по сравнению с тяжёлой, дышащей жизнью этой земли, этого дома, этих людей.

— Езжай, — крикнул он Ильясу. — Сам дойду.

“Нива” посигналила и скрылась в клубах дорожной пыли.

Бахрам поднял руки над головой, потянулся и шагнул вперед.