Я сбежала со свадьбы...и угнала его сердце

Глава 1. Согласны ли вы, невеста?

В груди шумело, как в переполненном автобусе. Только это был не автобус, а я сама. Мои мысли, мои сомнения, мой пульс — всё перемешалось и грохотало где-то в висках, заглушая голос ведущего.

— ...в искренней любви и согласии...

Я сжала букет так, что белые пионы вот-вот готовы были потерять лепестки. Пальцы онемели. Тридцать семь гостей смотрели на меня. Мама с первой скамьи прожигала взглядом затылок: «Не вздумай опозорить семью». Свекровь, Елена Станиславовна, поправляла фату в тысячный раз — её пальцы были холодными и колючими, как крапива.

— Таисия, улыбайся, — прошипела она мне в ухо, делая вид, что поправляет кружево. — У тебя такой вид, будто на казнь ведут.

А я чувствовала себя приговорённой.

Я посмотрела на Антона. Мой жених. Идеальный жених, по мнению всех, кто сидел в этом зале. Высокий блондин с правильными чертами лица и дорогим костюмом, сшитым на заказ. Менеджер в крупной компании, своя квартира, машина, никаких вредных привычек. Мечта, а не мужчина.

Только вот я видела то, чего не видели они. Я вспомнила, как он вчера скривился, когда я сказала, что после свадьбы хочу взять пару свадеб в июне. «Ты будешь сидеть дома, — отрезал он тогда. — Хватит бегать с этой камерой, как подросток. Моя жена не должна работать фотографом. Это непрестижно».

Моя камера. Мой Nikon, с которым я не расставалась восемь лет. Мои свадьбы, мои лав-стори, мои рассветы в полях и закаты у реки. Мои рыжие веснушки, которые Антон называл «дефектом кожи» и советовал выводить лазером. Мои привычки кусать губы, когда волновалась — «перестань, это некрасиво».

— Кому ты вообще нужна, кроме меня? — его любимая фраза. И я услышала её сейчас, когда он смотрел на меня с алтаря. Его глаза скользнули по мне оценивающе, как по новой машине: платье сидело, макияж не растёкся, фата ровно. Всё по списку. В них не было любви. Там застыла сплошная галочка напротив пункта «жена приобретена».

— Дорогие гости! — ведущий взял паузу и повернулся ко мне. — Спросим у невесты: согласны ли вы, Таисия, выйти замуж за Антона?

Тишина. Все замерли.

Я открыла рот, но вместо слов откуда-то изнутри поднялась тошнота. Грудная клетка сжалась. Я посмотрела на маму — она сияла. Рядом тётя Надя вытирала слезу умиления. Подруги подбадривающе кивали. Всё как положено. Идеальная картинка.

— Согласна, — шепнула я, но звук не вышел.

Антон нахмурился. Елена Станиславовна сзади больно щипнула меня под лопатку.

— Тася, — процедила она еле слышно, — не позорь. Скажи громко.

Я сглотнула ком в горле. В глазах защипало.

«Кому ты нужна, кроме меня?» — эхом отдавалось в голове.

И тут вдруг всё стало кристально ясно. Я увидела картинку: моя жизнь через пять лет. Я сижу в этой самой квартире с идеальным ремонтом, на мне идеальный халат, я варю идеальный борщ для его мамы, которая будет приходить каждый день и учить меня жить. А моя камера пылится на антресоли. Мои веснушки выведены лазером. Я улыбаюсь и говорю «да, дорогой», «конечно, Елена Станиславовна».

И внутри меня что-то сломалось. С хрустом. Как сухая ветка под ногами.

— Таисия? — переспросил ведущий, теряя профессиональную бодрость. — Ваш ответ?

Я подняла глаза на Антона. Встретила его взгляд. И впервые за два года наших отношений сказала себе правду: он меня не любит. Он никогда меня не любил. Я была просто удобным вариантом: тихая, покладистая, без амбиций, которую можно придавить фразой «никому не нужна».

Но я нужна себе. Чёрт возьми, я себе нужна!

Моя рука сама потянулась вверх. Только не за букетом. Я схватила фату и одним движением сорвала её с головы. Шпильки полетели во все стороны. Кто-то ахнул. Елена Станиславовна издала звук, похожий на всхлип пылесоса.

— Нет, — сказала я. Сначала тихо, потом громче. — Нет. Я не согласна.

И побежала.

Я бежала по проходу между скамьями. Подол платья путался в ногах, каблуки скользили по гладкому полу. Мимо проносились лица гостей с открытыми ртами. Мама вскочила и схватила меня за руку, но я вырвалась. Сзади заорал Антон:

— Ты с ума сошла?! Вернись, дура! Кому ты нужна в этом дурацком платье?!

Я вылетела на крыльцо загса. Лёгкие горели. На улице было солнце. Яркое, жаркое, июньское. Оно ударило в глаза, и я на секунду ослепла. Каблук подвернулся, я слетела со ступенек и, не раздумывая, сбросила туфли. Схватила их в руки и побежала босиком по асфальту к дороге.

Сзади гудел голоса. Кто-то выбежал за мной. Крики матери: «Тася, остановись!» Голос Антона матом. Кажется, он меня догонял.

Я выскочила на проезжую часть и вскинула руку. Начала голосовать. Машины сигналили, объезжали, кто-то показывал пальцем у виска. Конечно, невеста с окровавленными от уколов шпильками губами, босиком, с фатой в одной руке и белыми лодочками в другой — зрелище то ещё. Никто не тормозил.

Антон был уже близко. Я услышала его тяжёлое дыхание.

— Таисия, стой! — орал он.

И тут, как в кино, передо мной с визгом шин остановился огромный чёрный внедорожник. То ли «Гелендваген», то ли что-то похожее — я в машинах не разбиралась. Тонированные стёкла, высокие колёса, зверь, а не авто.

Я дёрнула ручку задней двери — заперто. Тогда передней. Открыто!

Глава 2. Красавчик незнакомец

Я упала на пассажирское сиденье, забилась в угол, сжалась в комок. Пахло кожей, кофе и мужским парфюмом — древесным, глубоким.

— Поехали! — крикнула я, не глядя на водителя. — Просто поехали! Умоляю!

Сзади Антон колотил по стеклу. Я зажмурилась и вжала голову в плечи. Сердце колотилось где-то в горле.

В машине была тишина. Никакой паники. Я подняла глаза.

За рулём сидел мужчина. И от одного взгляда на него у меня внутри всё странно ёкнуло. Широкие плечи, тёмные волосы, лёгкая небритость, которая делала его черты хищными и одновременно спокойными. На предплечье, лежащем на руле, смутно угадывалась татуировка. Он не смотрел на меня. Он смотрел в зеркало заднего вида на Антона, который продолжал колотить по машине.

Затем перевёл взгляд на меня. И наши глаза встретились. У него были тёмно-серые глаза, почти стальные. И в них не было ни удивления, ни осуждения, ни насмешки. Только лёгкое любопытство и абсолютное спокойствие.

Его взгляд скользнул по моему растрёпанному виду, по фате, которая зацепилась за дверцу и тянулась за машиной, по моим босым ногам, по камере, которая, оказывается, всё это время висела у меня на шее под фатой — я даже не заметила, как схватила её перед выходом из дома. Мой Nikon.

Он чуть заметно усмехнулся уголком губ. И ничего не спрашивая, просто нажал на газ.

Внедорожник взревел и сорвался с места. Антон едва успел отдёрнуть руку. Я обернулась и увидела в заднем стекле его искажённое яростью лицо, фигуру матери, всплескивающую руками, и кучку гостей, застывших на крыльце.

Машина вырулила со двора и влилась в поток.

Я перевела дыхание и только сейчас осознала, что зажала в кулаке свою туфлю. Вторую, кажется, потеряла по дороге.

Тишину в салоне нарушал только мой собственный сбитый выдох.

Мужчина молчал. Он спокойно вёл машину одной рукой, второй касаясь руля лишь кончиками пальцев. Смотрел на дорогу. И ни о чём не спрашивал.

Это было такое облегчение, что меня начало трясти. Адреналин отпускал, и накатывала дикая, неконтролируемая нервная дрожь. Я закусила губу, пытаясь успокоиться.

— Спасибо, — выдавила я. Голос звучал хрипло, как у лягушки. — Вы... ты... просто...

Он повернул голову и снова посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом. И вдруг произнёс низким, глубоким голосом, от которого по коже побежали мурашки:

— Пристегнись.

Я послушно дёрнула ремень. Руки не слушались, пряжка не попадала в замок. Мои пальцы дрожали, соскальзывая с металла. Он, не говоря ни слова, протянул руку, забрал у меня ремень, одним движением застегнул и поправил лямку, чтобы не давила на грудь. Его пальцы на секунду коснулись ключицы через тонкое кружево платья, и на этом месте тут же вспыхнул жар. Коснулся — и убрал ладонь. Но я всё ещё чувствовала тепло его пальцев.

— Куда едем? — так же спокойно спросил он.

— А?

— Куда тебя отвезти?

Я хлопнула глазами. Куда? Домой? В смысле, к Антону? К маме, которая теперь убьёт меня за позор? К подругам, которые скажут «я же тебе говорила»?

— Я... не знаю, — честно призналась я. — Просто подальше отсюда.

Он кивнул. Мол, понял. Снова посмотрел в зеркало — но не на дорогу, а на моё отражение. На секунду наши взгляды вновь встретились в прямоугольнике стекла.

— К морю поеду, — сказал он буднично, как о погоде. — Если хочешь — подвезу. Если нет — могу высадить на ближайшей заправке. Решай.

Море. Я даже не знала, где это море. Какое море? Чёрное? Азовское? Мне было всё равно. Лишь бы подальше от всего этого.

— Да, — выдохнула я. — К морю.

Он ничего не ответил. Только прибавил газу, и город за окном начал мелькать быстрее. Дома, перекрёстки, люди — всё проносилось мимо, оставалось позади. Я откинулась на сиденье и почувствовала, как по щекам потекли слёзы. То ли от облегчения, то ли от страха за будущее, то ли от абсурдности ситуации.

Я сбежала со своей свадьбы. В свадебном платье. В машину к незнакомому мужчине. И он просто взял и повёз меня к морю, даже не спросив имени.

Краем глаза я заметила, что он протягивает мне пачку бумажных платков. Я взяла, вытерла слёзы и вдруг начала смеяться. Истерически, взахлёб. Плечи тряслись, а слёзы всё ещё катились по щекам, смешиваясь со смехом.

— Вы всегда подбираете невест на дороге? — выдавила я сквозь смех.

Он снова усмехнулся. Медленно, словно пробуя на вкус.

— Только тех, у кого фотоаппарат на шее и фата в дверях.

Я посмотрела назад — фата действительно застряла. И трепыхалась на ветру, как белый флаг капитуляции.

— А ещё тех, кто босиком, — добавил он, бросив взгляд на мои ноги. — Ты туфли потеряла.

— Оставила там, — кивнула я. — В знак протеста против неудобной обуви. Я шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы.

Он хмыкнул. И мы снова замолчали.

Машина неслась по трассе, за окном мелькали деревья, поля, линии электропередач. Я пыталась осмыслить, что только что произошло. Я разрушила всё. Сожгла мосты. Превратила свою жизнь в хаос за одну минуту.

Но странное дело — мне не было страшно. Впервые за долгое время мне не было страшно. Потому что рядом со мной сидел незнакомый мужчина, от которого веяло такой уверенностью и спокойствием, что казалось, он вытащит из любой передряги. Даже если эта передряга — я сама.

Я шмыгнула носом в последний раз, вытерла щёки и, повернув голову, посмотрела на его чёткий профиль, освещённый огнями приборной панели.

— Меня Тася зовут, — сказала я тихо.

Он повернул голову, и в свете фар встречной машины я увидела его глаза. Тёмно-серые, с искорками золота. Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь.

— Рома, — коротко ответил он.

И снова нажал на газ, унося нас в ночь, к морю, в никуда, где я, кажется, только что нашла себя.

Глава 3. Ты кто вообще такой?

— Рома, — повторила я вслух, пробуя имя на вкус. — Коротко. Лаконично. Без лишних букв.

Он никак не отреагировал. Просто вёл машину, глядя на дорогу. В салоне было темно, только подсветка приборной панели мягко освещала его профиль. Чёткая линия челюсти, прямая осанка, рука на руле, лежащая расслабленно, но уверенно.

— А полная версия? Роман? Ромео? Ромуальд?

— Роман, — ответил он, не поворачивая головы. Его голос был ровным, без тени эмоций.

— Роман, значит. Красиво. Древнеримское. «Римлянин». Подходит тебе, кстати. Такой... имперский размах.

Он хмыкнул, и этот короткий звук был единственным признаком того, что он меня слышит. Я приняла это за поощрение к продолжению болтовни.

Потому что, если я замолчу — начну думать. А думать сейчас категорически нельзя. Потому что, если начать думать, придётся признать: я только что сбежала с собственной свадьбы, бросила жениха у алтаря, уничтожила мамины надежды на удачное замужество дочери и теперь сижу в машине у незнакомого мужчины, который везёт меня чёрт знает куда.

Поэтому я говорила. Быстро, без остановки, как пулемёт. Слова вылетали из меня потоком, я даже не успевала их обдумывать.

— Представляешь, какая ирония? Я фотограф. Снимаю свадьбы. Лав-стори. Счастливые пары. И каждый раз ловлю себя на мысли: вот эти двое — они правда любят друг друга? Или просто удачно вписались в чужие ожидания? Я снимаю чужие счастливые концы и делаю вид, что верю в них. А сама... ну ты видел. Сама чуть не сыграла главную роль в фарсе.

Я замолчала на секунду, переводя дыхание, и покосилась на него.

Рома молчал.

— Ты вообще разговариваешь? Или у тебя лимит слов на день исчерпан?

— Разговариваю, — спокойно ответил он. Его голос прозвучал в тишине салона неожиданно, но по-прежнему ровно.

— Слава богу! А то я уже начала беспокоиться, что у тебя голосовые связки атрофировались. Или ты просто меня игнорируешь? — Я подалась вперёд, пытаясь заглянуть ему в лицо.

— Слушаю.

— Слушаешь? — переспросила я. — Зачем?

Я откинулась обратно на сиденье, но продолжила сверлить взглядом его профиль.

— Ты говоришь быстрее, чем думаешь. Значит, всё, что накопилось, вылетает наружу без фильтра. Так легче понять, кто перед тобой.

Я застыла с открытым ртом. Мои пальцы, которые до этого теребили край майки, замерли. Он произнёс это таким будничным тоном, будто обсуждал погоду. А я почувствовала себя раздетой. Потому что он прав. Абсолютно прав. Я всегда так делаю, когда нервничаю. Тараторю, шучу невпопад, несу чушь — лишь бы не молчать.

— Ты психолог? — подозрительно сощурилась я.

— Автослесарь.

— Что, прости? — Я моргнула, не веря своим ушам.

— Автослесарь, — повторил он. — Ремонтирую машины.

Он произнёс это с абсолютно серьёзным лицом, глядя прямо на дорогу.

Я посмотрела на внедорожник, в котором мы ехали. На кожаную отделку салона, на дорогую приборную панель, на идеально чистый воздух. Автослесарь. Ну-ну.

— И часто автослесари ездят на таких машинах? — Я приподняла бровь, в моём голосе зазвучал откровенный скепсис.

— Это рабочая, — усмехнулся он. — Клиентская.

Краешек его губ дрогнул, но он так и не повернулся ко мне.

Я не поверила ни единому слову. Но решила не лезть. Какая разница, кто он? Автослесарь, бизнесмен, гангстер — мне, по большому счёту, всё равно. Главное, что он не высадил меня у загса.

Тут мой взгляд упал на его руку. Левую, которая лежала на руле. Широкая ладонь, длинные пальцы, и на предплечье, выглядывающем из-под рукава рубашки, — татуировка. Сложный узор, похожий на волну или дракона, я не могла разглядеть толком. Но выглядело это... завораживающе. В свете приборов чернила отливали синевой.

— А что у тебя там? — кивнула я в сторону его руки, прикусив губу от любопытства.

— Где?

— На руке.

Он бросил быстрый взгляд на своё предплечье. Мельком, словно проверяя, на месте ли оно.

— Компас.

— Компас? — я даже подалась вперёд, пытаясь рассмотреть. Моё лицо оказалось совсем близко к его плечу, и я уловила тот самый древесный запах. — Зачем автослесарю компас? Заблудиться в гараже?

— Чтобы не сбиваться с курса, — ответил он серьёзно.

И снова замолчал.

Глава 4. Одна туфля

Я откинулась на сиденье и только сейчас заметила, что всё ещё сжимаю в руке туфлю. Белую лодочку на нереальной шпильке, которую выбирала три часа в салоне, потому что Елена Станиславовна сказала: «Туфли должны быть классическими, дорогая, никаких модных экспериментов». Второй туфли не было. Потерялась где-то на асфальте у загса. Я повертела её в пальцах, рассматривая в тусклом свете.

— Красивые, — сказал Рома.

— Что? — Я вздрогнула от неожиданности.

— Туфли. Жалко, что одну потеряла.

— Это месть за все унижения, — фыркнула я. — Я им там ещё не то оставлю. Фату, например.

Обернувшись, я увидела, что фата всё ещё трепыхается снаружи, зажатая дверцей. Я опустила стекло, и в салон сразу же ворвался шум ветра. Я схватила несчастный кусок кружева и втащила его в салон. Фата была маминой мечтой. Она сама сшила её, пересмотрев кучу видео. Три метра кружевного безобразия, которое должно было символизировать чистоту и непорочность. Кружево было холодным и влажным от ночного воздуха.

— Утоплю в первой же луже, — объявила я, скомкав фату в руках.

— Не советую.

— Это почему? — Я надула губы, готовая спорить.

— Потому что тогда она намокнет и будет вонять в машине.

Я посмотрела на него. Он смотрел на дорогу. И в его голосе не было ни капли иронии. Просто констатация факта. И почему-то это показалось мне смешным. Сначала фыркнула, а потом уже не смогла остановиться. Я начала хохотать.

— Ты всегда такой... рациональный?

— Стараюсь.

— А спонтанность? Авантюры? Безумные поступки?

— Иногда позволяю.

— Например?

Он чуть заметно повернул голову и посмотрел на меня. Долгий взгляд из-под ресниц. Я почувствовала, как под этим взглядом у меня внутри всё сжимается.

— Например, подбираю невест на трассе и везу к морю.

Моё лицо вспыхнуло. Жар прилил к щекам, и я, смутившись, резко отвернулась к окну, делая вид, что очень заинтересована пейзажем. Но за окном уже было темно, только редкие огни встречных машин. В стекле я увидела его отражение и своё — растерянное, с припухшими от слёз глазами.

— Слушай, — спохватилась я, — а куда мы вообще едем?

— Подальше.

— Это я поняла. А конкретнее? — Я снова повернулась к нему.

— Пока не знаю. Главное — выехать из города.

Я посмотрела на навигатор на панели. Мы уже были на трассе М-4, судя по всему. Ехали на юг. К морю. Реально к морю.

— А далеко до моря?

— Примерно тысяча километров, если без пробок.

Я присвистнула. Тысяча километров. С незнакомым мужиком. В свадебном платье. С одной туфлей.

— Тебе не кажется это безумием? — осторожно спросила я.

— А что мне кажется безумием, так это выходить замуж за человека, который называет твою работу «беготнёй с камерой», — спокойно ответил он.

Я замерла. Он слышал? Когда? Мы же только сели в машину, я ничего не рассказывала. Я затаила дыхание, вглядываясь в его лицо.

— Откуда ты...

— Просто догадки. Но разве я ошибся?

Я замолчала. Потому что он прав. И потому что от его слов внутри что-то больно сжалось. Он даже не знал всей истории, а уже сделал правильный вывод. А я два года уговаривала себя, что Антон просто заботливый, что он переживает, что ему виднее. Я зажмурилась на секунду, пытаясь прогнать это ощущение.

— Останови, — сказала я вдруг.

— Что? — В его голосе впервые проскользнуло удивление.

— Останови машину. Мне нужно... — Я замолчала, не в силах подобрать слова.

Я не договорила. Потому что сама не знала, что мне нужно. Вернуться? Забрать вещи? Сдаться?

Рома не стал спорить. Он плавно нажал на тормоз и съехал на обочину. Вокруг — поле и лесополоса. Ни души. Только ветер шелестел в высокой траве.

— Выходи, — сказал он. — Только имей в виду: назад пути не будет. Я не разворачиваюсь.

Я сидела и смотрела перед собой. Мой взгляд упёрся в тёмный силуэт лесополосы. Выходить было страшно. Оставаться — ещё страшнее. Но выходить — значит признать, что я сделала ошибку? Что мне нужно вернуться, извиниться, проглотить обиду и жить дальше, как жила?

— У меня ничего нет, — сказала я тихо. Голос дрогнул, и я сцепила руки в замок, чтобы они не тряслись. — Паспорт, телефон, деньги. Всё осталось там. В сумочке. В загсе.

Рома молчал.

— Я даже позвонить никому не могу.— Я говорила всё тише, опуская голову.

Молчал.

— И есть нечего. И спать негде. И вообще я полная дура, которая разрушила свою жизнь за пять минут.

Он протянул руку в бардачок и достал что-то. Кожаную куртку. Чёрную, мягкую, с запахом дорогого парфюма.

— Накинь, — сказал он, протягивая мне. — А то замёрзнешь.

Я взяла куртку, машинально прижала к груди. Она была большая, тёплая и пахла им. Тем самым древесным, глубоким ароматом с нотками табака и чего-то сладкого. Я зарылась в неё носом, вдыхая этот запах, и на секунду мне стало спокойнее.

— Я не это хотела сказать, — пробормотала я, уткнувшись в воротник.

— Я знаю.

— Мне нужны вещи.

— Знаю.

— И паспорт.

— Тоже знаю.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня в упор. И в этом взгляде не было ни капли жалости. Только спокойное, уверенное принятие.

— Я могу отвезти тебя в загс, — сказал он. — Могу высадить у заправки. Но я предлагаю другое.

— Что? — шепнула я, всё ещё прижимая к себе куртку.

— Море. Я еду к морю. Если хочешь — подвезу. Если нет — сейчас следующая заправка через десять километров. Там есть кафе, таксофон, люди. Решай.

Я посмотрела на куртку в своих руках. Потом в окно — на тёмное поле, на редкие звёзды, на бесконечную трассу. Там, позади, остался город, где меня ждёт мать с истерикой, Антон с оскорблениями и Елена Станиславовна с планом моей идеальной жизни. Впереди — неизвестность.

— Почему ты это делаешь? — спросила я шёпотом.

— Что именно? — Он не отводил взгляда.

— Помогаешь мне. Совершенно незнакомой девушке. Рискуешь, наверное, подхватить неприятности. Зачем?

Глава 5. Правила игры

Я проснулась от того, что машина перестала двигаться. Резко открыла глаза и поняла, что голова лежит на чём-то твёрдом и одновременно тёплом. На плече. На его плече. Я уснула и, кажется, не просто привалилась к нему, а практически легла. Моё лицо оказалось в опасной близости от его шеи, и я снова уловила тот самый древесный запах.

— Ох, — я дёрнулась и выпрямилась, чувствуя, как горит лицо. — Прости. Я не специально. У тебя, наверное, рука затекла? — Я попыталась поправить волосы, но пальцы запутались в спутанных прядях.

— Нормально, — Рома потёр плечо свободной рукой и кивнул вперёд. — Заправка. Мне нужно залить бак. И тебе, кажется, нужно...

Он замолчал, окинув меня взглядом. Я проследила за его взглядом и всё поняла.

На мне всё ещё было свадебное платье. Помятое, перекрученное, с фатой, которую я так и не выкинула, а просто засунула под сиденье. Волосы торчали в разные стороны — гулька, которую соорудила парикмахер три часа назад, превратилась в нечто среднее между вороньим гнездом и аварийной посадкой. А макияж...

Я поднесла руку к лицу и почувствовала пальцами липкую корку. Тональный крем, которым меня замазали, чтобы скрыть «эти ужасные веснушки» (цитата Елены Станиславовны), смешался со слезами и теперь, наверное, выглядел как карта пустыни Сахара со спутника.

— О боже, — простонала я. — Я похожа на клоуна после ядерного взрыва.

Я закрыла лицо руками, проваливаясь в отчаяние.

— Есть немного, — согласился Рома. И в его голосе проскользнуло что-то, похожее на смех. — Вон там магазин. И туалет. — Он указал подбородком в сторону ярко освещённого здания.

— У меня нет денег, — напомнила я, убирая руки от лица.

Он молча потянулся в карман джинсов, достал бумажник и протянул мне несколько купюр. Пять тысяч. Две бумажки по тысяче и одна пятитысячная. Купюры мягко легли мне на ладонь.

— Это слишком много, — я покачала головой. — Я не могу.

— Считай это инвестицией, — он пожал плечами. — Мне ещё пятьсот километров ехать рядом с тобой. Если ты не смоешь с себя весь этот... слой, я рискую задохнуться от запаха химии.

Я хмыкнула. Спорить бесполезно. Я сжала деньги в кулаке, взяла его куртку (мою, теперь уже мою, кажется) и вылезла из машины.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой и запахом бензина. Заправка как заправка: яркий свет, жужжание фонарей, пара фур на стоянке и круглосуточный магазинчик. Асфальт под ногами был шершавым и ещё хранил дневное тепло. Я побрела туда босиком — плитка была холодной, но это даже приятно после душного салона. Моя босая ступня оставляла влажные следы на бетонном полу.

Продавщица лет пятидесяти уставилась на меня круглыми глазами. Ещё бы: невеста без туфель, в мятом платье и с дикими глазами заходит за покупками в три часа ночи. Её взгляд медленно проехался по моему помятому платью и растрёпанным волосам.

— Доброй ночи, — сказала я максимально буднично. — А где у вас одежда?

— В смысле одежда? — переспросила она, не веря своим глазам.

— Ну, футболки там, шорты. Самое простое.

Она ткнула пальцем в дальний угол, где висели несколько безразмерных маек с принтами «Сочи» и «I ❤️ Russia» и такие же безразмерные шорты.

Я направилась туда, чувствуя на спине её прожигающий взгляд. Я взяла самую дешёвую майку — чёрную, без надписей. Шорты — джинсовые, короткие. И, подумав, схватила пачку влажных салфеток, зубную щётку и маленькую пасту. И бутылку воды. Все эти вещи я прижимала к груди, как сокровища.

— Три тысячи пятьдесят, — сказала продавщица.

— А у вас есть... ну, какие-нибудь тапки? Шлёпанцы? — Я оглянулась по сторонам.

— Вон на стенде.

Я нашла резиновые шлёпанцы размера на три больше моего. Взяла их. Протянула тысячу. Получила сдачу и пакет.

— Счастливо вам, — почему-то сказала продавщица. А я поймала в её взгляде странную смесь жалости и восхищения. Наверное, решила, что я сбежала из-под венца. И, кажется, не ошиблась.

В туалете заправки я посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Из мутного стекла на меня смотрела не я. Это была какая-то чужая тётка с размазанной тушью, тональным кремом, который забился в поры, и губами, обведёнными помадой за контур.

— Тася, что ты с собой сделала? — шепнула я своему отражению. Мой голос эхом отразился от кафельных стен.

Ответа не было. Только тишина и жужжание лампы дневного света.

Я стянула платье через голову. Оно было красивым. Корсет, кружево, шлейф. Сейчас это просто груда тряпок на полу заправки. Я посмотрела на него сверху вниз, и оно показалось мне чужим, ненужным саваном.

Я открыла влажные салфетки и начала стирать с себя слои макияжа. Салфетки мгновенно становились серыми, потом коричневыми. Слой первый — тональный крем. Слой второй — консилер. Слой третий — пудра. И только под ними появилась ОНА. Моя кожа. С веснушками, которые я ненавидела в школе, а потом полюбила. Которые Антон называл «дефектом». Которые Елена Станиславовна советовала выводить лазером. С каждой смытой салфеткой я словно сбрасывала с себя старую кожу.

Я тёрла лицо, пока оно не начало гореть. Потом почистила зубы, чувствуя себя почти человеком. Надела новую майку и шорты. Посмотрела на себя в зеркало.

Рыжие волосы растрепались, торчали во все стороны. Веснушки были яркими, как золотые монетки, рассыпанные по носу и скулам. Глаза были зелёными, уставшими, но в них появилось что-то новое. Живое. Я улыбнулась своему отражению, и улыбка вышла настоящей.

Свадебное платье так и лежало на полу. Я посмотрела на него минуту. Потом аккуратно сложила и засунула в пакет из магазина. Не знаю зачем. На память? Чтобы сжечь? Потом решу. Пакет с платьем казался тяжёлым, как будто я тащила с собой все свои старые страхи.

Я вышла из туалета и направилась к машине.

Рома стоял у заправки, опираясь плечом на капот. Он успел залить бак и теперь просто ждал, глядя в телефон. Услышав мои шаги, поднял голову.

И замер.

Он смотрел на меня слишком долго. Не моргая. Так, что я начала ёрзать под этим взглядом. Я переступила с ноги на ногу в новых шлёпанцах, чувствуя себя неловко.

глава 6. Новое начало

— Всё так, — сказал он медленно. И в его голосе появилось что-то новое. Какая-то глубина, которой не было раньше. — Очень так. — Его взгляд медленно, изучающе скользнул по моему лицу, по мокрым волосам, по открытым плечам.

Я почувствовала, как щёки заливаются румянцем. И это было смешно — после всего, что мы пережили за несколько часов, я краснею от простого комплимента, который даже не звучит как комплимент. Я отвела взгляд, не выдержав этого напряжения.

— Я купила шлёпанцы, — сказала я, чтобы прервать молчание. — Правда, они на три размера больше, но лучше, чем босиком.

Я подняла ногу, демонстрируя резиновое чудовище, болтающееся на ступне. Жест вышел нелепым, почти детским, и я тут же опустила ногу, чувствуя себя еще более глупо.

Рома посмотрел на мои ноги, которые утопали в обуви. Его взгляд задержался на щиколотках, на тонких пальцах, и в уголках его губ появилась едва заметная усмешка. И вдруг он развернулся и пошёл обратно в магазин.

— Ты куда? — крикнула я ему в спину. Он даже не обернулся, только махнул рукой, давая понять, чтобы я ждала. Его широкая спина скрылась за дверью, оставив меня в странном одиночестве посреди пустой парковки.

Я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как прохлада пробирается под майку, заставляя ежиться. Где-то вдалеке гудела фура, проезжая по трассе, и этот звук казался единственной связью с реальным миром.

Через минуту вернулся. Протянул мне пакет. Белый, шуршащий, с логотипом магазина. В нём — нормальные шлёпанцы. Моего размера. Простые, чёрные, без рисунков. Но удобные. Я запустила руку в пакет и достала один — резина приятно пружинила в пальцах, подошва была рифленой, не скользкой.

— Но где..? Я везде обыскалась и не нашла…

— Нужно уметь разговаривать — бросил он мне с довольной ухмылкой.

— А размер?

— Догадался, — сказал он. — У тебя маленький размер.

— Тридцать пятый, — кивнула я, чувствуя странное тепло в груди. — Но откуда ты...

— Приметил, когда ты в машину залетала, — он пожал плечами. — У тебя ступни узкие. Такие тапки, что ты купила, слетят на первой кочке.

Я наклонилась, стягивая огромные шлепанцы, и надела новые. Резина мягко обхватила ступню, подошва удобно легла на изгиб. Я сделала несколько шагов по асфальту, прислушиваясь к ощущениям. Идеально. Словно он знал меня сто лет.

— Спасибо, — сказала я тихо. И вдруг поняла, что это слово я сегодня говорю ему уже в сотый раз.

Мы сели в машину. Я почувствовала себя по-другому. В шортах и майке, без грамма косметики, с влажными после умывания волосами. Я снова я. Я откинулась на сиденье, и пластиковый пакет с платьем жалобно хрустнул подо мной. Я откинулась на сиденье, и пластиковый пакет с платьем жалобно хрустнул подо мной, напоминая о том, что осталось позади.

Рома завёл мотор, но не тронулся с места. Повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались почти чёрными, бездонными, и я почувствовала, как под его взглядом внутри меня снова начинается та самая предательская дрожь.

— Нам нужно кое-что обсудить, — сказал он.

— О чём? — Я насторожилась, интуитивно выпрямив спину.

— О правилах.

Я напряглась. Правила. Звучало как начало разговора «нам нужно серьёзно поговорить», после которого обычно ничего хорошего не случается. Я замерла, ожидая подвоха.

— Давай, — согласилась я. — Выкладывай.

— Мы едем к морю, — начал он. — Это примерно шестьсот-тысяча километров. Если без остановок — часов двенадцать-четырнадцать. С остановками — сутки, двое, а то и более. Я не знаю, сколько мы будем в пути. Дорога непредсказуема, могут быть пробки, непогода. Но я хочу, чтобы мы сразу договорились, чтобы потом не было недопонимания.

— Я тоже не знаю. — Я пожала плечами, стараясь казаться спокойной.

— Поэтому давай договоримся сразу, — он посмотрел мне в глаза. Взгляд был жёстким, требовательным. — Никаких личных вопросов.

— В смысле? — Я приподняла бровь.

— Я не спрашиваю тебя о твоём прошлом. Ты не спрашиваешь меня. Кто мы, откуда, почему оказались на этой трассе — неважно. У нас есть только здесь и сейчас. Трасса, машина, море впереди. Остальное не имеет значения.

Я задумалась. Странное предложение. Нелогичное. Внутри все сопротивлялось: как можно не спрашивать? Как можно находиться рядом с человеком и не знать о нем ничего? Но в этом была своя, пугающая, притягательная свобода. Это было странно. Но в этом была логика. Меньше знаешь — меньше проблем. Я покусала губу, обдумывая его слова.

— Допустим, — кивнула я. — Что ещё?

— Никаких обязательств, — продолжил он. — Мы просто попутчики. Я везу тебя к морю, ты скрашиваешь мне дорогу разговорами. Всё, что происходит в пути, остаётся в пути. Никаких «а что дальше?», никаких «как мы будем жить после?». Только дорога, только сейчас.

Он говорил это чеканно, словно зачитывал пункты договора.

— Как в анекдоте: «Что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе», только вместо Вегаса — трасса М-4. — Я попыталась пошутить, но моя улыбка вышла натянутой.

— Именно.

Я посмотрела на него. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой, на темную ленту трассы, уходящую в даль. Его профиль был непроницаем, как у статуи, но я чувствовала — за этим спокойствием скрывается напряжение, как натянутая струна. Он был серьёзен. Ни тени улыбки. И я вдруг поняла, что это не просто шутка. Для него это важно. Оградить себя от лишнего. От сближения.

— У тебя тоже есть что прятать? — осторожно спросила я, вглядываясь в его лицо в поисках хоть какой-то эмоции.

— Есть, — ответил он прямо. — Поэтому и предлагаю такие правила.

— А если я случайно узнаю что-то о тебе?

— Постарайся не узнавать.

— А если ты случайно узнаешь что-то обо мне? — Мой голос стал тише.

— Я умею держать язык за зубами.

Мы смотрели друг на друга. В машине было тихо, только урчал мотор и где-то далеко гудела фура. Этот гул нарастал и затихал, как дыхание огромного зверя.

Глава 7. Поле подсолнухов

Мы ехали уже часа четыре. За это время я успела три раза задремать, один раз чуть не уронить телефон себе на лицо и безнадёжно запутаться в проводе от зарядки. Моя шея затекла от неудобного положения, и я то и дело терла её, пытаясь размять. Рома молчал, но его молчание не давило. Оно было какое-то... тёплое. Как одеяло, в которое можно завернуться и не ждать, что от тебя чего-то потребуют. Я покосилась на него. Он сосредоточенно смотрел на дорогу, лишь изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида.

За окном начинался рассвет. Сначала небо просто посерело, потом по краям проявился розовый, а потом вдруг — бабах! — солнце вывалилось из-за горизонта, как огромный апельсин, и залило всё вокруг золотом. Лучи заиграли на капоте, отразились в боковом зеркале, ударили мне в глаза.

— Красиво, — выдохнула я, прижимаясь носом к стеклу. Дыхание запотело маленькое пятнышко, и я тут же нарисовала на нём смайлик.

Рома не ответил, но я почувствовала, что он смотрит не на дорогу, а на меня. Краем глаза. И от этого почему-то стало щекотно в затылке. Я замерла, стараясь не поворачивать голову, чтобы не спугнуть этот момент.

Мы выехали на открытый участок трассы, и тут я увидела ЭТО.

Слева от дороги, насколько хватало глаз, простиралось поле. Огромное. Бескрайнее. И всё оно было жёлтое от подсолнухов. Миллионы, нет — миллиарды солнечных голов повёрнуты к небу, и казалось, что земля светится изнутри. Ветер пробегал по полю, и подсолнухи начинали тихо покачиваться, словно приветствуя солнце.

— Останови! — заорала я, дёрнувшись в кресле. — СТОЙ! Тормози! Аварийная остановка! — Я вцепилась в его предплечье, забыв о приличиях.

Рома, который, кажется, вообще не был способен удивляться, даже бровью не повёл. Просто плавно нажал на тормоз и съехал на обочину. Машина мягко остановилась, подняв небольшое облачко пыли.

— Что случилось? — спросил он спокойно. В его голосе не было и тени раздражения.

— Ты что, не видишь? — я ткнула пальцем в окно. — Там! Это же... Это... — Я не могла подобрать слов, просто таращилась на это великолепие.

В моей голове профессионального фотографа уже щёлкали затворы, выстраивались кадры, ловился свет. Это идеальное утро, идеальное солнце, идеальное поле. Это надо снять. Немедленно.

— Подсолнухи, — констатировал Рома тоном, каким говорят «асфальт» или «борщ». Он даже не взглянул на поле, всё его внимание было приковано ко мне.

— Ты издеваешься? — я уже вылетела из машины, забыв, что на мне шорты и майка, а в руках — только его куртка и старый телефон, который он мне дал. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. — Это не просто подсолнухи! Это... Это чудо!

Я побежала к полю босиком в своих новых шлёпанцах, с развевающимися рыжими волосами. Трава под ногами была мокрой от росы, и шлёпанцы быстро промокли, но мне было всё равно. Я остановилась на границе асфальта и земли. Подсолнухи были выше меня. Они стояли стеной, тёмно-зелёные стебли, огромные листья, и эти головы — тяжёлые, наполненные семечками, обрамлённые ярко-жёлтыми лепестками. Я подняла голову, разглядывая их. Солнце пробивалось сквозь листву, создавая причудливые узоры на земле.

Я сделала шаг внутрь. И ещё один. Листья касались моих плеч, шелестели, будто шептались. Стебли мягко пружинили, уступая дорогу. Солнце уже поднялось выше и светило сквозь стебли, создавая кружево теней. Я глубоко вдохнула этот аромат, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то живительным.

— А-а-а! — заорала я просто так, от полноты чувств. Мой крик разнёсся над полем, спугнув стайку воробьёв. — Я живая! Я свободная! Я...

И тут мой шлепанец застрял в какой-то ямке, я потеряла равновесие и с размаху полетела в подсолнухи. Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за стебли, но они лишь гнулись, пропуская меня вниз.

Приземлилась мягко. На спину, прямо в траву. Надо мной — жёлто-зелёный шатёр из стеблей и листьев, сквозь который пробивалось солнце. Трава подо мной была прохладной и влажной, пахло землёй и прелью. Я посмотрела вверх и начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом уже просто истерически, взахлёб. Слёзы выступили на глазах от смеха, и я даже не пыталась их сдерживать.

— Ты там жива? — раздался голос откуда-то сверху.

Я повернула голову и увидела Рому. Он стоял на краю поля, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на меня сверху вниз. В его глазах — что-то странное. То ли улыбка, то ли удивление. Солнце светило ему в спину, окружая силуэт золотистым ореолом.

— Я в раю! — крикнула я. — Я умерла и попала в рай, который состоит из подсолнухов! Иди сюда! — Я помахала ему рукой, приглашая присоединиться.

— Идти в поле в кроссовках? — Он скептически приподнял бровь, но с места не сдвинулся.

— А что такого? Ты боишься испачкаться? — Я приподнялась на локтях, глядя на него.

— Я боюсь наступить на что-нибудь живое.

— Рома, иди сюда! — я замахала рукой энергичнее. — Это приказ!

Он вздохнул, но сделал шаг. Потом ещё один. Подсолнухи расступались перед ним, как перед важной шишкой. Стебли смыкались за его спиной, скрывая его от мира. Он подошёл ко мне, навис тенью. Теперь он был совсем близко, я могла разглядеть лёгкую щетину на его щеках и родинку над губой.

— Ты зачем упала?

— Я не упала. Я легла. Это разные вещи. Ложись рядом. — Я похлопала ладонью по траве рядом с собой.

— С ума сошла?

— С утра ещё не сошла, но к обеду планирую. Давай! — Я смотрела на него снизу вверх, ожидая.

Он посмотрел на меня, на землю, на свои светлые джинсы. Потом, видимо, решил, что терять нечего, и сел рядом. Просто сел, не лёг. Но мне и этого было достаточно. Он поджал ноги, стараясь не касаться травы штанами.

Я повернулась на бок и уставилась на него. У него был профиль как на греческих монетах — чёткий, красивый. И ресницы длинные. И этот свет утра делал его почти нереальным. Я разглядывала его, не стесняясь, словно пыталась запомнить каждую чёрточку.

Глава 8. Счастье

Он поднял бровь:

— Я не умею.

— Чего там уметь? Наводишь и жмёшь. Давай! — Я отбежала на несколько шагов и замерла в ожидании. Встала в потоке солнечного света, раскинула руки и крикнула:

— Снимай!

Рома поднёс телефон к глазам. Сначала он просто щёлкал, явно не понимая, что делает. Но уже через пару секунд я заметила, как изменилась его поза: плечи расслабились, голова чуть наклонилась, он начал двигаться, ища ракурс. Я видела, как он щёлкает раз, другой, третий. Он двигался, искал ракурс, приседал, поднимался. Его движения были точными и уверенными, совсем не любительскими. Каждый шаг был выверенным, как будто он делал это сотни раз. Снимал явно не как любитель, а как человек, который понимает, что делает. В его глазах за объективом появился тот самый холодный расчёт, который я привыкла видеть, когда он смотрел на дорогу. Но сейчас этот взгляд был направлен на меня, и от этого по коже побежали мурашки. Я на мгновение залюбовалась им, забыв, что нужно позировать.

— Ты говорил, что не умеешь, — крикнула я.

— Я сказал, что не умею, а не что никогда не пробовал. — Его голос донёсся сквозь шелест подсолнухов. Он сделал ещё шаг вперёд, и я заметила, как солнечный свет скользит по его лицу, подчёркивая скулы и лёгкую щетину.

Он подошёл ближе. Я уже чувствовала себя неловко от того, что он так пристально на меня смотрит через объектив. Начала нервничать. Закусила губу.

— Замри, — сказал он вдруг. Голос стал низким, почти приказным. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того, как властно это прозвучало.

Я замерла.

Он опустил телефон и посмотрел на меня уже просто так, без камеры. Подошёл почти вплотную. Протянул руку и провёл большим пальцем по моей нижней губе. Его палец был тёплым, чуть шершавым, и это прикосновение обожгло меня.

— Не кусай, — сказал он тихо. — Испортишь.

Я перестала дышать. Совсем. Воздух застрял где-то в горле, лёгкие сжались. Его палец всё ещё касался моей губы, и я чувствовала, как подушечка слегка давит, оставляя после себя жар. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в висках, заглушая даже шелест подсолнухов.

Он убрал руку. Сделал это медленно, будто нехотя, и я заметила, как его пальцы на мгновение задержались у уголка моего рта, словно запоминая это прикосновение. Посмотрел на меня секунду. Потом отвернулся и пошёл обратно к дороге. Его спина была прямой, но мне показалось, что он уходит слишком быстро. Каждый его шаг был широким, почти размашистым, словно он пытался убежать от того, что только что произошло между нами.

— Поехали, — бросил через плечо. — Нам ещё ехать.

Я стояла в поле, среди подсолнухов, и чувствовала, как сердце колотится где-то в ушах. Кровь шумела в висках, дыхание никак не восстанавливалось, а на том месте, где только что был его палец, всё ещё горело, пульсировало, напоминая о себе с каждым ударом сердца. Что это было? Просто забота? Или... Я коснулась пальцами того места, где только что был его палец. Кожа была горячей, чувствительной, и я вздрогнула от собственного прикосновения. Губа всё ещё горела.

— Эй! — крикнула я ему в спину. — А подсолнух? Я хочу подсолнух!

Он остановился, обернулся.

— Ты хочешь сорвать подсолнух? — На его лице появилось выражение лёгкого недоверия.

— Да! Это моя законная добыча! Я упала в поле, значит, имею право на трофей! — Я упёрла руки в бока, изображая возмущение.

Он вздохнул, покачал головой, но всё же вернулся. Подошёл к ближайшему подсолнуху, который был выше его на голову. Ярко-жёлтые лепестки горели на солнце, огромная тёмная сердцевина была усеяна спелыми семечками, а стебель казался толстым, как молодая ветка дерева. Оглядел его, потом меня:

— Чем срезать?

— Руками!

— Руками такое не сломаешь. — Он с сомнением посмотрел на толстый стебель. И правда, стебель был толщиной с два моих пальца, волокнистый, твёрдый. Я вспомнила, как в детстве пыталась сорвать подсолнух у бабушки в огороде и ничего не вышло — пришлось бежать за секатором.

— А ты попробуй! — Я сложила руки на груди, с вызовом глядя на него. Мне вдруг ужасно захотелось увидеть, как он справится с этим. Сможет ли этот сильный, уверенный мужчина победить обычный цветок?

Он схватился за стебель, обхватив его обеими ладонями. Напрягся, и я увидела, как под тонкой тканью рубашки вздулись мышцы плеч и предплечий. Его лицо сосредоточилось, желваки заходили под кожей. И... подсолнух не поддался. Стебель лишь слегка прогнулся, но не сломался. Рома дёрнул ещё раз, потом ещё — без толку. Подошвы его кроссовок чуть вдавились в мягкую землю, но цветок стоял непоколебимо, покачивая тяжёлой головой.

— Чёрт, — выдохнул он, отпуская стебель. На его лбу выступила лёгкая испарина, а в глазах мелькнуло искреннее удивление. — Крепкий, зараза.

Я не удержалась и рассмеялась. Смех вырвался из меня звонко и радостно, разлетаясь над полем, пугая птиц. Рома посмотрел на меня с притворной обидой, и я заметила, как его губы дрогнули, сдерживая улыбку.

— А говорил, что автослесарь, — поддела я. — С цветком справиться не можешь.

— Сейчас, — он полез в карман джинсов и достал небольшой складной нож. Лезвие блеснуло на солнце, когда он щёлкнул защёлкой. — Придётся по-честному.

Он уверенно взялся за стебель одной рукой, придерживая его, другой — поднёс нож к самому основанию. Я видела, как напряглись его пальцы, как он нажал, и лезвие вошло в волокнистую плоть с тихим хрустом. Подсолнух поддался. Стебель подломился, и Рома поймал тяжелую голову цветка, не дав ей упасть в траву. Рома сломал его у самого основания и протянул мне. На его лбу выступила лёгкая испарина, но на губах играла довольная улыбка. На его лбу выступила лёгкая испарина.

— Спасибо, — я приняла цветок, который был размером почти с мою голову. — Ты мой герой. — Я прижала подсолнух к груди, чувствуя себя невероятно счастливой.

— Я автослесарь, а не герой, — поправил он, но в уголках его губ пряталась улыбка. Он смотрел на меня, и в его глазах плясали солнечные зайчики.

Глава 9. Первая ночь в мотеле

Солнце уже ползло к закату, когда я начала замечать, что мои глаза слипаются. Мы ехали уже третий день, и наша дорога, после того как Рома свернул в горы, растянулась, став более живописной, но и более утомительной. Серпантин сменялся длинными прямыми участками, потом снова петлял между холмами, и моё тело устало от постоянной смены ритма. Причём слипались они буквально — веки становились тяжёлыми, как будто к ним привязали по гирьке.

Каждый раз, когда я моргала, казалось, что проходит целая вечность, прежде чем я снова открываю глаза. Я боролась с этим минут двадцать, пытаясь рассматривать пейзажи за окном, но после поля подсолнухов всё казалось бледным и неинтересным. Горы, которые сначала восхищали, теперь сливались в однообразную череду зелёных склонов и тёмных тоннелей. Я несколько раз клюнула носом, и каждый раз резко вскидывала голову, прогоняя сон. Шея затекла, и каждый такой рывок отдавался неприятным хрустом в позвонках.

Рома молчал. Он вообще за сегодня сказал слов двадцать, не больше. Но его молчание не раздражало, оно убаюкивало. Как урчание кота. Или как шум дождя. Сейчас, когда за окном темнело, а в салоне горели только тусклые огни приборной панели, его присутствие казалось особенно надёжным. Моё тело расслаблялось под этот мерный гул мотора, и бороться со сном становилось всё труднее. Руки сами сползали с колен, голова клонилась к плечу, и я уже не могла контролировать эту предательскую тяжесть.

— Ты сейчас уснёшь и разобьёшь нос о бардачок, — заметил он, бросив на меня быстрый взгляд.

— Не усну, — пробормотала я, хотя уже клевала носом. — Я вообще никогда не сплю. Я энергичный человек. У меня знаешь сколько сил? — Мой голос звучал сонно и невнятно, слова путались, а язык казался ватным.

— По тебе видно.

— Вот именно. — Я попыталась выпрямиться, но тело предательски сползало вниз по сиденью. Я упёрлась ладонями в кресло, пытаясь придать себе бодрый вид, но веки снова сомкнулись, и я почувствовала, как мир начинает уплывать.

Я замолчала на секунду, и когда открыла глаза, поняла, что прошло минут десять, а голова моя лежала на чём-то тёплом и твёрдом. На его плече. Опять. Я снова уловила тот самый древесный запах, смешанный с запахом кожи и бензина, и — что было новым — лёгким ароматом хвои, который, видимо, впитался в одежду, пока мы петляли по горным дорогам.

— Прости, — я дёрнулась и потёрла глаза. — Я не специально. У тебя плечо какое-то... примагничивающее.

— Примагничивающее, — повторил он. — Новое слово. — В его голосе послышалась усмешка. Я почувствовала, как его плечо чуть дрогнуло — он сдерживал смех.

— Я вообще много новых слов придумываю. Это мой талант. — Я зевнула, прикрывая рот ладошкой. Зевок вышел таким сильным, что глаза защипало, и на ресницах выступили слёзы.

— Кроме фотографирования?

— Кроме фотографирования. — Я снова зевнула, на этот раз уже не пытаясь сдержаться, и почувствовала, как челюсть свело от напряжения. — А долго нам ещё?

— Час, может, полтора. Но я думаю, что дальше мы не поедем. — Он говорил спокойно, но я заметила, как он потёр шею свободной рукой.

— Почему? — Я с удивлением посмотрела на него. Сон как рукой сняло — от неожиданности.

— Потому что ты засыпаешь на ходу, а я за рулём почти трое суток с перерывами. Мы уже вторую ночь проводим в машине, и, если я сейчас не высплюсь нормально, завтра мы никуда не доедем. Надо остановиться.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Мы выехали три дня назад, ночевали в машине, и моё тело ныло от долгого сидения в одной позе, а его голос звучал всё более устало. Мы выехали вчера вечером, сейчас уже был вечер следующего дня. За окном темнело, в машине было тепло и уютно, и единственное, чего я хотела — это лечь горизонтально и не двигаться ближайшие часов двенадцать. Спина затекла так, что при каждом движении простреливало поясницу, а шея, казалось, превратилась в один сплошной узел. Моё тело ныло от долгого сидения в одной позе.

— Хорошо, — согласилась я. — Останавливайся.

Мы съехали с трассы куда-то в сторону, и через пару километров я увидела вывеску: «Придорожный мотель "Уют". Номера, кафе, стоянка». Неоновая вывеска мерцала в темноте, привлекая уставших путников.

Мотель оказался именно таким, каким и должен быть придорожный мотель — двухэтажное здание из красного кирпича, с облупившейся краской на ставнях, неоновая вывеска с перегоревшими буквами, парковка, на которой стояли пара фур и старенький «жигуль». На покосившемся заборе висело ведро, которое, видимо, заменяло клумбу, и в нём чахли какие-то цветы. Возле крыльца стояла старая скамейка, на которой, несмотря на вечер, сидела дородная женщина в халате и курила, наблюдая за нами с ленивым любопытством.

Рома зашёл внутрь, я осталась в машине. Смотрела, как его фигура скрывается за дверью, и чувствовала себя странно — без него салон вдруг показался пустым и холодным. Я поёжилась, натянула его куртку на плечи и вдохнула знакомый запах, пытаясь согреться. Ветер с поля доносил запахи сена и бензина, где-то за деревьями шумела трасса, и я чувствовала себя удивительно одинокой в этом чужом месте, хотя прошло всего несколько минут. Через пять минут вернулся с двумя ключами на пластиковых брелоках.

— Два номера рядом, — сказал он, протягивая мне один. — Тринадцатый и четырнадцатый. Выбирай.

— Тринадцатый, конечно, — фыркнула я. — Я сбежавшая невеста, мне чёртова дюжина положена. — Я взяла ключ, и пластик приятно холодил ладонь. Брелок был в виде пляжного мячика — смешной, почти детский, и я невольно улыбнулась, крутя его в пальцах.

Он усмехнулся и пошёл к багажнику. Я выбралась из машины и почувствовала, как затекло всё тело. Ноги не слушались, спина ныла, а шея, кажется, вообще затекла в положении «я сплю на плече у незнакомца». Я с наслаждением потянулась, хрустнув позвонками, и услышала, как он засмеялся — тихо, но искренне. Наверное, со стороны я выглядела забавно.

Номера оказались маленькими, но чистыми. Линолеум на полу был вымыт до скрипа, на кровати лежало свежее бельё, пахнущее порошком и чем-то неуловимо домашним. Односпальная кровать, застеленная белоснежным бельём, тумбочка с лампой, шкаф, телевизор на стене и маленькая душевая в углу. На подоконнике стояла герань в горшке — ярко-красная, живая, единственное пятно цвета в этой скучной комнате. Лампа под оранжевым абажуром отбрасывала тёплый свет, создавая иллюзию уюта, и я вдруг остро почувствовала, как хочется остаться здесь, не двигаться, не думать.

Глава 10. Беглецы

Я вздрогнула. Сердце ушло в пятки. Кто это? Он? Или... кто-то другой? Я замерла, прислушиваясь. Босиком, оставляя мокрые следы на линолеуме, я подошла к двери. Шагов за дверью не было слышно, только тихое поскрипывание половиц в коридоре. Я перевела дыхание, пытаясь унять бешеный пульс, и подошла к двери. Босиком, оставляя мокрые следы на линолеуме, я подошла к двери.

— Кто там? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Вместо этого вырвался хриплый шёпот, и я сама испугалась того, как слабо это прозвучало.

— Я.

Всего одно слово, низкое, спокойное, и от этого звука у меня внутри всё расслабилось. Плечи опустились, пальцы разжались, и я вдруг поняла, что до этого момента даже не осознавала, как сильно напряжена. И от одного этого звука у меня внутри всё расслабилось.

Я приоткрыла дверь, оставляя щель, в которую было видно только моё лицо. Мокрые волосы щекотали плечи, с них стекала вода, и я чувствовала, как холодная капля ползёт по ключице. Я прижала край полотенца к груди, чувствуя себя нелепо уязвимой. Он стоял в коридоре, и в руках у него что-то было — пакет и картонный стакан. Свет в коридоре был тусклым, одна лампочка под потолком мигала, отбрасывая длинные тени, и его лицо казалось ещё более выразительным в этой полутьме — резкие тени под скулами, блеск глаз.

— Ты дрожала в машине, — сказал он. — Я подумал, что тебе надо согреться.

Он протянул стакан. Я взяла его — горячий шоколад. Настоящий, с молоком и, кажется, маршмеллоу сверху. Тёплое тепло разлилось по ладоням.

— Спасибо, — сказала я тихо. Голос дрогнул, и я надеялась, что он не заметит, как к горлу подступает ком.

— И это, — он протянул пакет. — Тебе переодеться.

Я заглянула внутрь. Там лежала пижама. Мягкая, фланелевая, с каким-то смешным принтом — вроде бы это были мишки или котики, я не разбирала. И ещё какие-то носки. Пушистые, как облака, с розовыми помпонами по бокам. Я провела рукой по ткани — она была невероятно мягкой, приятной на ощупь, и я вдруг остро почувствовала, как давно не прикасалась к чему-то такому домашнему, тёплому.

— Ты купил мне пижаму? — я подняла на него глаза. В моём голосе звучало искреннее изумление. И ещё что-то, чему я боялась дать название.

— Ты не можешь спать в том, в чём была. Там земля и пыльца. — Он говорил буднично, словно это было само собой разумеющимся. Словно покупать пижаму для незнакомой девушки в придорожном мотеле — это обычное дело.

— Но как ты угадал размер?

Он пожал плечами.

— Прикинул. Ты невысокая, худенькая. Должно подойти. — Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на мгновение на плечах, на щиколотках, и я снова почувствовала этот жар, который разливался по коже всякий раз, когда он смотрел на меня.

Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает комок. Он стоял в коридоре, освещённый тусклой лампой, с пакетом в руке, и выглядел так, будто делал это всю жизнь — заботился, угадывал, приходил на помощь. И от этого сходства с чем-то очень важным, очень правильным, у меня перехватило дыхание. Не от жалости к себе. От чего-то другого. Тёплого, разрывающего изнутри.

— Ром...

— Спокойной ночи, Тася, — перебил он. — Завтра выезжаем часов в десять. Отоспись.

Он развернулся и пошёл к своему номеру. Четырнадцатому. Рядом. Я смотрела, как его широкая спина удаляется по коридору, как он достаёт ключ, открывает дверь и скрывается внутри, даже не обернувшись. Только на секунду замер на пороге, словно собираясь с мыслями, и шагнул внутрь.

Я захлопнула дверь, прижала стакан с горячим шоколадом к груди и застыла так минуту. Потом медленно прошла в комнату, села на кровать и раскрыла пакет. Бумага зашуршала, и по комнате разлился запах новой ткани — чистый, фабричный, такой непохожий на всё, что было вокруг.

Пижама была идеальна. Фланель мягко облегала тело, не стесняя движений, принт с мишками, держащими воздушные шарики, выглядел по-детски наивно и уютно. Я натянула её на себя и почувствовала, как она обнимает меня лучше любого человека. Ткань ласково касалась кожи, согревая после душа, и я вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя так защищённо.

Носки я надела сразу. Они были пушистыми, розовыми, с помпонами, и когда я посмотрела на свои ноги в этих носках, меня накрыло. Я начала смеяться. Тихо, чтобы он не услышал. Смех душил меня, и я зажимала рот ладонью, чтобы не разрыдаться — от нелепости, от счастья, от всего сразу.

Я пила шоколад. Он был сладким, горячим, с тающим маршмеллоу, которое оседало на губах липкой сладостью. Я зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая изнутри, добираясь до самых кончиков пальцев.

И вдруг до меня дошло.

Он видел, что я дрожу в машине. Он заметил. В суете, в разговорах, в бесконечной дороге — он нашёл время заметить, что мне холодно. Он купил мне пижаму, потому что понял, что у меня ничего нет. Он не спросил, не предложил, не заставил меня просить — просто сделал. Он принёс шоколад, чтобы я согрелась.

Антон за два года ни разу не принёс мне чай, когда я болела. Ни разу не спросил, не замёрзла ли я. Ни разу не заметил, что у меня нет тапок, что я хожу по холодному полу в одних носках, что мне нужно что-то большее, чем его равнодушное присутствие. А этот чужой мужчина, которого я знала меньше суток, купил мне шлёпанцы, сломал подсолнух, принёс шоколад и угадал размер пижамы.

Я сидела на кровати, в новой пижаме с мишками, пила горячий шоколад и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Я даже не пыталась их вытирать. Они текли сами, и я позволяла им — этим слезам облегчения, благодарности, какого-то невероятного, незнакомого чувства, которое распирало грудь изнутри.

Я легла на кровать, укрылась одеялом и уставилась в потолок. Надо мной был белый потолок с едва заметной трещиной, по которой ползла тень от лампы. Где-то за стеной тихо гудел кондиционер, и этот ровный, монотонный звук успокаивал. Я прислушалась — за стеной, где был его номер, было тихо. Он тоже лёг, наверное. Или просто сидит и смотрит в телефон.

Глава 11. Ревность на заправке

Глава 11. Ревность на заправке
Я проснулась оттого, что в окно било солнце. Яркое, наглое, летнее — оно заливало всю комнату золотом, и даже дешёвые шторы не спасали. Лучи пробивались сквозь щели в ткани и рисовали на полу светящиеся полоски.

Первая мысль: где я?

Вторая: пижама с мишками.

Третья: ночной разговор за стеной. Та женщина.

Я рывком села на кровати и потёрла лицо ладонями. Волосы торчали в разные стороны, во рту была пустыня Сахара, а в голове — каша из вопросов. Кожа на лице ещё хранила тепло сна, но мысли уже лихорадочно заметались.

Кто она была? Сестра? Бывшая? Невеста?

Я обещала не спрашивать. Но это обещание становилось пыткой. Я закусила губу и уставилась в стену, за которой, кажется, до сих пор спал он.

В дверь постучали. Я подскочила, схватила одеяло и прижала к груди. Сердце забилось где-то в горле.

— Кто там?

— Доброе утро, — голос Ромы прозвучал буднично, как будто ничего не случилось. — Выходи через полчаса. Я нашёл кафе с нормальным завтраком.

— Ага, — каркнула я. — Сейчас.

Я прислушалась: его шаги удалились по коридору, затем стихли. Выдохнула.

Быстро сходила в душ, натянула вчерашние шорты и майку. Пижаму аккуратно сложила в пакет — это теперь моё. Мой первый трофей с этого побега.

Выйдя из номера, я увидела Рому. Он стоял у машины, опираясь на капот, и смотрел в телефон. Утренний свет подчёркивал его профиль, широкие плечи, лёгкую небритость. Солнце золотило его тёмные волосы, делая их почти каштановыми. Сердце сделало кульбит. Я замерла на крыльце, разглядывая его. Как он стоит, как держит телефон, как щурится от солнца.

— Ты чего застыла? — спросил он, не поднимая головы. Голос звучал чуть хрипловато со сна.

— Любуюсь, — ляпнула я и тут же покраснела. — То есть... на погоду смотрю. Красивое утро. — Я быстро сбежала по ступенькам, пряча глаза.

Он поднял глаза и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой. Взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым после душа волосам, по майке.

— Красивое, — согласился он. И я не поняла, про погоду он или про меня. От его взгляда по коже снова побежали мурашки.

Мы ехали минут сорок, прежде чем он свернул на заправку. Солидную, с большим магазином, кафе и кучей колонок. Бензином пахло здесь сильнее, чем на прошлых заправках, смешиваясь с запахом жареного мяса из закусочной.

— Завтракать будем здесь, — объявил он. — Я заправлю машину, а ты иди закажи что-нибудь. Кофе, еду. Я всё съем. — Он заглушил мотор и повернулся ко мне.

— Универсальный солдат, — фыркнула я. — А если я закажу рыбу?

— Съем рыбу. — Он говорил абсолютно серьёзно, но в уголках гут пряталась улыбка.

— А если суши?

— Съем суши, хотя это извращение на трассе.

— А если...

— Тася, — он повернулся ко мне. — Просто закажи что-нибудь горячее и много. Я правда голодный.

На мгновение его взгляд стал серьёзным, почти умоляющим, но тут же смягчился.

Я вылезла из машины и пошла в кафе. Оно оказалось вполне приличным — чисто, уютно, пахло выпечкой. За стеклянными витринами красовались пирожки, круассаны и пончики с разноцветной посыпкой. Я заказала два комплексных завтрака: яичницу с беконом, тосты, двойной американо для него и капучино для себя. И ещё пончики. Потому что пончики — это святое. Продавщица упаковала всё в бумажные пакеты и картонные стаканчики, я взяла тяжёлый поднос.

Расплатилась его деньгами (опять) и вышла на улицу с подносом. Солнце уже припекало, и я сощурилась, оглядываясь в поисках Ромы. И тут я увидела ЭТО.

Возле нашей машины стояла девушка. Яркая блондинка на высоченных каблуках (на заправке!), в облегающем красном платье, которое больше подходило для клуба, чем для трассы. Рядом с ней — красная малолитражка, которая выглядела как игрушечная рядом с его внедорожником. Девушка томно облокотилась на капот своей машинки, выставив длинную ногу.

Девушка буквально вешалась на Рому. Она кокетливо наклоняла голову, трогала его за плечо, заливисто смеялась. Её смех был высоким, неестественным, он разносился по всей заправке. Я видела, как она поправляет волосы, как стреляет глазами, как прогибается в спине, подчёркивая все изгибы фигуры. У меня внутри всё сжалось.

Рома стоял с каменным лицом. Он был вежлив, но холоден. Даже отсюда я видела, что ему это неприятно. Он слегка отстранился, но она снова придвинулась.

Но девушку не остановить. Она что-то говорила, показывала на своё колесо, хлопала ресницами. До меня долетело:

— ...совсем не разбираюсь, а вы такой солидный мужчина... может, посмотрите? А то я совсем одна в дороге... — Она кокетливо надула губки и коснулась его руки.

Я замерла с подносом в руках. Пальцы побелели, сжимая картонные стаканчики.

Внутри что-то перевернулось. Резко, болезненно, как будто желудок скрутило узлом. В ушах зашумело. К горлу подступила тошнота, но совсем не от еды.

Я злилась. Я не имею права злиться, но я злилась. На неё — за то, что трогает его своими длинными наманикюренными пальцами. На него — за то, что не отодвигается. На себя — за то, что мне это важно. Ноги словно приросли к асфальту.

Я сделала глубокий вдох и пошла к машине. Чем ближе подходила, тем громче слышала её щебетание.

— ...а потом я говорю подруге: если мужчина не умеет чинить машину, какой же это мужчина? Правда? — Она рассмеялась, запрокинув голову, демонстрируя длинную шею.

Рома перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли смех. Уголок его губ дёрнулся. Девушка тоже обернулась и окинула меня оценивающим взглядом. Медленным, презрительным, с головы до пят. Шорты, майка, растрёпанные волосы, веснушки, поднос с едой в руках. Я чувствовала себя Золушкой рядом с принцессой.

Она явно сделала выводы. И выводы эти явно не в мою пользу. На её лице появилась снисходительная усмешка.

— Ой, а это ваша... — протянула она, оставляя фразу незаконченной, но интонация говорила всё. Она даже не удостоила меня прямым обращением.

Глава 12. Защитник. Бар

Солнце клонилось к закату, когда мы въехали в небольшой городок. Я даже не запомнила название — просто очередной населённый пункт на трассе, с домами частного сектора, магазинами шаговой доступности и обязательной достопримечательностью в виде памятника Ленину на центральной площади. Пыльные тополя выстроились вдоль дороги, отбрасывая длинные вечерние тени. Где-то играла музыка, слышался детский смех.

— Давай остановимся здесь, — предложил Рома. — Перекусим нормально, а не фастфудом с заправки.

Он сбавил скорость, вглядываясь в вывески.

— Ты предлагаешь мне ужин? — я приподняла бровь. — Как на свидании? — В моём голосе зазвучали игривые нотки.

— Как двум голодным людям, которые не ели горячего со вчерашнего дня, — поправил он. Его взгляд на мгновение задержался на моих губах.

— Романтично. — Я фыркнула и отвернулась к окну, пряча улыбку.

— Я вообще романтик.

Я снова фыркнула. Романтик, как же. С таким каменным лицом и привычкой молчать по полчаса. Но внутри приятно защемило от этой короткой перепалки.

Мы припарковались у какого-то бара с неоновой вывеской «У Петровича». Место выглядело не очень пафосным, но хотя бы живым — внутри горел свет, слышалась музыка, на улице стояли несколько машин. Из открытой двери доносился запах жареного мяса и лука.

— Заходим? — засомневалась я, разглядывая вывеску с перегоревшими буквами.

— А что тебя смущает?

— Вывеска. «У Петровича» обычно означает, что внутри будет много мужчин в трениках и женщин с начёсами. — Я поморщилась, представив это зрелище.

— Предрассудки, — Рома уже открывал дверь. — Идём. — Он жестом пригласил меня внутрь, и я, глубоко вздохнув, последовала за ним.

Внутри оказалось вполне прилично. Чисто, деревянные столы, барная стойка, на стенах — фотографии местных красот. За зеркальной стойкой поблёскивали бутылки, бармен лениво протирал стакан. За столиками сидели обычные люди: пара пожилых мужчин играла в шахматы, компания молодёжи пила пиво, за дальним столиком ужинала семья с детьми. Гул голосов смешивался с негромкой музыкой из колонок.

Мы сели в углу, у окна. Рома заказал нам обоим по стейку с картошкой и по бокалу красного вина. Официантка записала заказ и упорхнула.

— Ты пьёшь за рулём? — удивилась я.

— Я выпью один бокал и буду ждать час. К тому же мы никуда не спешим. — Он откинулся на спинку стула и расслабил плечи.

— Мы спешим к морю.

— Море никуда не денется. — Его голос звучал спокойно и уверенно.

Я посмотрела на него и в очередной раз поразилась этому спокойствию. Рядом с ним я чувствовала себя не на адреналиновых качелях, а на твёрдой земле. Будто якорь удерживал меня от того, чтобы улететь в пропасть.

Принесли вино. Я сделала глоток — терпкое, приятное, сразу расслабило плечи. Тепло разлилось по телу.

— Ты всегда такая дерганая? — спросил Рома, наблюдая за мной поверх своего бокала.

— Я не дерганая. Я живая. — Я поставила бокал и посмотрела на него.

— Живая — это когда танцуешь под дождём. А когда каждые пять минут оглядываешься и кусаешь губы — это дерганая. — Он говорил мягко, без осуждения.

— Я просто привыкла быть начеку. — Я снова прикусила губу и тут же одёрнула себя.

— С Антоном?

Я кивнула. С Антоном приходилось быть начеку постоянно. Сказала не то — получила порцию нравоучений. Сделала не так — выслушала, какая я никчёмная. Вздохнула не так — нарвалась на «ты что, меня игнорируешь?». Эти воспоминания кольнули где-то под рёбрами.

— С ним ты была в окопах, — резюмировал Рома. — А сейчас не на войне. Расслабься.

— Легко сказать. — Я пожала плечами, но плечи остались напряжёнными.

— Легко сделать. Просто выдохни. — Его голос звучал как команда, но мягкая, заботливая.

Я выдохнула. Посмотрела на него. Он сидел напротив, в свете тусклой лампы над столом, и казался почти нереальным. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Слишком... Тени от лампы играли на его лице, подчёркивая скулы и твёрдую линию челюсти.

— Что? — перехватил он мой взгляд.

— Ничего. Просто думаю, откуда ты взялся на мою голову. — Я улыбнулась, чтобы смягчить слова.

— С трассы. Ехал мимо. — Уголки его губ дрогнули в ответной улыбке.

— И подобрал сбежавшую невесту.

— И подобрал сбежавшую невесту, — согласился он. — Бывает.

Мы улыбнулись друг другу. И в этот момент всё показалось правильным. Где-то заиграла медленная музыка, и я поймала себя на мысли, что хочу танцевать с ним. Но, конечно, не решилась бы предложить.

Принесли стейки. Они оказались на удивление вкусными — сочными, с хрустящей корочкой и ароматным соусом. Я набросилась на еду, как голодный зверь, и только через несколько минут поймала на себе его взгляд. Он смотрел, как я ем, и в его глазах было что-то тёплое.

— Что? — спросила я с набитым ртом. Видимо, вид у меня был тот ещё.

— Ничего. Приятно смотреть, как человек получает удовольствие от еды. — Он отрезал кусочек мяса, но продолжал коситься на меня.

— А ты не получаешь?

— Получаю, — он отрезал кусочек мяса. — Просто не показываю.

— Ты вообще что-нибудь показываешь?

— Редко.

— А зря. Эмоции — это круто. Они делают нас живыми. — Я ткнула в него вилкой для убедительности.

— И уязвимыми, — добавил он.

— Без уязвимости нет близости, — парировала я. — Ты, наверное, вообще никого близко не подпускаешь.

Он замолчал. Я поняла, что попала в точку. И что опять нарушаю правило «никаких личных вопросов». Его молчание стало тяжёлым, почти осязаемым.

— Прости, — бросила я. — Я опять лезу.

— Ничего.

— Просто ты такой... закрытый. А я наоборот — наружу. Мы как инь и янь. — Я попыталась перевести всё в шутку.

— Или как огонь и лёд, — усмехнулся он.

— И кто из нас огонь?

— Догадайся. — Он посмотрел на меня с лёгкой насмешкой, но в глазах плясали тёплые искры.

Я показала ему язык. Он покачал головой, но в глазах — смех. Наши взгляды встретились, и я почувствовала, как между нами проскочила искра. Настоящая, электрическая.

Глава 13. Друзья с привилегиями?

Мы простояли в пробке уже сорок минут.

Я даже не знала, что здесь можно стоять — трасса М-4, южное направление, глубокая ночь. Казалось бы, спи себе спокойно. Но нет — впереди какая-то авария, перекрыли две полосы, и теперь мы застыли в длинной веренице машин, которая тянулась, наверное, на километры. Красные огни стоп-сигналов уходили в бесконечность, перемигиваясь в темноте, как гирлянда.

Рома выключил двигатель, чтобы не тратить бензин. В салоне стало тихо, только иногда доносилась музыка из соседних машин и чьи-то голоса. Где-то рядом работал двигатель огромной фуры, его низкий гул вибрировал где-то в груди.

Я сидела, поджав ноги, и смотрела в окно на звёзды. Их здесь, за городом, было видно гораздо лучше. Миллионы маленьких огоньков, рассыпанных по чёрному бархату. Они мерцали, словно дышали, и казалось, до них можно дотянуться рукой.

— Красиво, — сказала я.

— М-м? — Рома повернул голову. В темноте салона его глаза блеснули, отражая свет далёких фар.

— Звёзды. В городе их не видно. А здесь — как на ладони.

Он посмотрел вверх, потом перевёл взгляд на меня. Долгий, тяжёлый взгляд, от которого по коже побежали мурашки.

— Вижу, — сказал он тихо.

И я поняла, что он смотрит не на звёзды. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Щёки предательски потеплели. Я отвернулась, делая вид, что очень занята разглядыванием водителя в соседней фуре. Мужик в кабине читал газету при свете маленького фонарика, совершенно не подозревая, что за ним наблюдают.

— Расскажи мне про Антона, — неожиданно сказал Рома.

Я замерла. Руки, теребившие край майки, остановились.

— Зачем?

— Хочу понять. — Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась настойчивость.

— Что понять?

— Как такая, как ты, могла оказаться с таким, как он.

Я усмехнулась. Горько, безрадостно. Усмешка вышла кривой, невесёлой.

— Это долгая история.

— У нас есть время, — он кивнул на замершую трассу. — Судя по всему, часа на два. — За окном по-прежнему стояла неподвижная вереница машин.

Я замолчала. Действительно, зачем ворошить прошлое? Но с другой стороны — может, именно сейчас самое время. Когда темно, когда мы заперты в этой машине, когда он смотрит на меня без осуждения, просто слушает. Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Он был идеальным, — начала я. — По мнению всех. Мама говорила: «Тася, посмотри, какой парень! С квартирой, с машиной, без вредных привычек. Не пьёт, не курит, маму уважает. Золото, а не мужик». — Я скривилась, передразнивая мамин голос.

— А по твоему мнению? — Рома не сводил с меня глаз.

— По-моему... — я вздохнула. — По-моему, он был удобным. Я устала. Понимаешь? Устала быть одной, устала доказывать, что я чего-то стою, устала от того, что каждый мужчина, с которым я пыталась строить отношения, в итоге говорил: «Ты слишком яркая, слишком громкая, слишком... много тебя». — Слова выплёскивались наружу, и я не могла их остановить.

— Слишком много?

— Ага. Я как чили — в малых дозах согревает, в больших — сжигает всё внутри. Антон, наоборот, был пресным. Как варёная курица. Безопасным. С ним я знала, что меня не бросят, потому что кому я, такая, ещё нужна? — Голос дрогнул, но я справилась.

Рома молчал. Смотрел на меня. В его глазах не было жалости — только понимание.

— И он этим пользовался, — продолжила я. — Каждый день, каждую минуту. «Тася, ты слишком громко смеёшься, люди смотрят». «Тася, зачем ты носишь эти яркие вещи, ты же не попугай». «Тася, кому нужна фотографша с дурацкой камерой, когда можно быть просто женой?». — Я перечисляла, и каждое слово отдавалось горечью.

— А его мать?

— О, это отдельная песня, — я криво усмехнулась. — Елена Станиславовна — женщина с принципами. Она считала, что я должна украшать мужа, а не бегать с фотоаппаратом. Что жена должна слушаться. Что я должна рожать, сидеть дома и радовать свекровь пирожками. — Я закатила глаза, вспоминая её наставления.

— И ты согласилась на это?

— Я думала, что заслужила, — сказала я тихо. — Понимаешь? Я думала, что любовь надо заслужить. Что если я буду хорошей, удобной, правильной — меня будут любить. Что если я потерплю, подстроюсь, стерплю — он оценит и станет другим.

— А он не стал. — Это был не вопрос, а утверждение.

— А он не стал. Он говорил: «Кому ты нужна, кроме меня?». Каждый раз, когда я пыталась возражать. Каждый раз, когда я хотела уйти. «Кому ты нужна? Никому. Только я тебя терплю такую».

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Стало трудно дышать, я отвернулась к окну, чтобы он не видел моих глаз.

Рома молчал. Я чувствовала его взгляд на своём затылке, но не оборачивалась. Тишина затягивалась, и я уже собиралась что-то добавить, как вдруг ощутила тепло.

Его рука легла на моё колено. Просто легла — тяжелая, тёплая, уверенная. Я вздрогнула, но не отдёрнула ногу. Сквозь тонкую ткань шорт я чувствовала каждую линию его пальцев, жар его ладони. Сердце пропустило удар.

Это было не то прикосновение, что в машине, когда он застёгивал мне ремень, не то, что в поле, когда коснулся моей губы. То было случайное, быстрое, почти невесомое. А сейчас — осознанное. Он не спешил убирать руку. Я не спешила отодвигаться.

— Он врал, — сказал Рома, не убирая ладони.

— Что? — я повернулась к нему. Его лицо было близко, глаза серьёзны, и я вдруг остро осознала, что его рука всё ещё на моём колене.

— Он врал, —повторил Рома. — Ты нужна. — Его пальцы чуть сжались, и это было похоже на обещание.

Я сглотнула. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Воздух закончился в лёгких.

— Кому? —шепнула я.

— Хотя бы мне, —он пожал плечами, как будто говорил о погоде. — Прямо сейчас, в этой машине. Ты нужна мне, чтобы скрасить путь. —Его голос звучал ровно, но в глазах плясали искры.

Я смотрела на его руку на своём колене. Мои пальцы дрогнули, а потом я сделала то, чего совсем не планировала. Я медленно, словно проверяя, имею ли на это право, накрыла его руку своей. Моя ладонь была холоднее, чем его, и я почувствовала, как он чуть вздрогнул от этого прикосновения.