Я тебе не подарок, дракон!

1. Какой дракон, такие и подарки

Пиршественный зал замка Зеленых был сегодня светел.
Горели сотни свечей, и каждая из них, казалось, была поставлена с единственной целью — сделать помолвку незабываемой.
Цель была достигнута.
Правда, не совсем так, как задумывалось.

Лисса из клана Аррен стояла рядом с Эйрионом, как стоят все драконицы на официальных церемониях — прямо, холодно, с лёгкой полуулыбкой, которая могла означать что угодно: от искреннего удовольствия до желания поджечь соседний континент.

Она была красива. Безупречна. Светлые волосы уложены без единого выбившегося локона, платье цвета расплавленного серебра лежало идеально, взгляд — ровный, взвешенный, почти равнодушный. Хороший знак для драконьей пары.
Драконы ценят сдержанность.

Эйрион поднял кубок.

Он делал это механически — красиво, правильно. Вино было отличным. Гости улыбались. Мать стояла чуть в стороне и смотрела него с очаровательной улыбкой, которую он научился читать ещё в детстве: наконец-то всё будет правильно.

Правильно.

Он повторил про себя это слово, пока делал глоток, и почему-то оно не легло так, как должно было.

Музыканты играли, гости переговаривались вполголоса, кто-то уже тянулся к закускам, глава клана Аррен, плотный мужчина с тяжёлой челюстью и взглядом человека, который привык, что его уважают немедленно, кивал в такт каким-то своим мыслям.

Наррис Зеленая — мать Эйриона, высокая, прямая — поймала взгляд сына и чуть приподняла бокал.

Всё идёт хорошо, говорил этот жест.
Эйрион так не думал.
Но после развода с Ривиенной все вообще шло кувырком.
А потому он не удивился.
Просто не успел включиться.

Двери зала распахнулись с тяжёлым глухим ударом, и музыканты затихли, один за другим, — и тишина навалилась на зал так внезапно, что несколько человек вздрогнули просто от неё.

В дверном проёме стояли скелеты.

Их было семеро, и каждый светился ровным холодным светом — зеленоватым, без тени, без тепла, таким, каким светятся глубоководные пещеры, куда не добирается солнце.

Они несли гроб: тёмного дерева, открытый, с тонкой резьбой по краям — почти кружевной, явно сделанной чьими-то очень умелыми руками. Несли ровно и плавно, так, как несут только те, кому не нужно беречь спину.

Зал молчал.

Кто-то из дам уже набрал воздуха для крика, но так и не закричал — словно тоже ждал, чем всё закончится.

Скелеты дошли до центра зала, поставили гроб на каменный пол с мягким, почти бережным звуком — и осыпались разом.

Серой пылью, тихо, почти деликатно, и эта пыль ещё несколько секунд висела в воздухе, поймав свечной свет, прежде чем лечь на каменный пол. Для такого выхода финал был до неприличия скромным.

В зале по-прежнему никто не двигался.

Эйрион сделал шаг вперёд — и увидел её. Бывшую жену, которую мама величала не иначе, как «эта проклятая некромантка».

Ривиенна лежала в гробу с руками, сложенными на груди, тёмные волосы распущены по плечам — и была так бледна, так неподвижна, что у него что-то сжалось под рёбрами прежде, чем он успел сказать себе, что ещё ничего не знает. Она была почти зеленой. Цвета его чешуи и прядей в собственных волосах.

— Нет, — сказал Эйрион.

Это не было восклицанием. Что-то тихое, почти беззвучное, вырвавшееся раньше, чем он успел решить, что именно говорить.

— Нет, нет, нет…

Он уже двигался — через весь зал, мимо застывших гостей, мимо Лиссы, которая застыла с открытым ртом, — и когда добрался до гроба, просто опустился рядом на колени, не задумываясь о парадном камзоле и помолвочном вечере и о том, что смотрят несколько сотен человек.

Пальцы сами нашли шею Ривиенны — там, где должен быть пульс.
Холодная.
Нет. Нет.

Долгая секунда. Ещё одна.

И — едва ощутимое, слабое, но живое — биение крови.

Эйрион закрыл глаза и выдохнул так, словно не дышал последние несколько минут.
Рука сама поднесла к губам её холодные пальцы, и он не сразу понял, что делает это — просто держит её руку и прижимается к ней лбом, как будто между ними нет полутора лет разлуки и как будто в этом зале нет никого, кроме них двоих.

Из гроба на него зашипели.

Рядом с Ривиенной, прижавшись к её боку и приподняв костяную голову, сидел Чешуйка. Маленький дракон, полностью состоявший из костей, с пустыми глазницами, в которых плескался тот же зеленоватый свет, — любимый, совершенно невозможный питомец его бывшей жены, которого та таскала за собой повсюду с тех пор, как нашла в виде горсти косточек в старых катакомбах и зачем-то собрала. Чешуйка смотрел на Эйриона подозрительно.

— Я тоже рад тебя видеть, малыш, — сказал Эйрион негромко.

Чешуйка подумал секунду. Потом перебрался через край гроба, вскарабкался по рукаву парадного камзола на плечо дракона и ткнулся костяной мордой в его щеку — осторожно, почти нежно, насколько это вообще возможно для существа без мягких тканей.

Эйрион не отстранился.

За спиной у него разворачивался ад.

— Это оскорбление! — голос главы клана Аррен разнёсся по залу так, как разносятся голоса людей, привыкших, что их слышат с первого слова. — Это намеренное оскорбление моего дома и моей дочери, и я требую…

— Это недоразумение, — Наррис произнесла это ровно, почти спокойно, но пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Она смотрела на сына — на то, как он стоит на коленях перед гробом, как Чешуйка прижимается к его щеке, — и в её взгляде плескалось что-то, что она, несомненно, предпочла бы назвать тревогой, но что на самом деле было страхом. — Эйрион, встань. Немедленно.

Эйрион не встал.

— Она жива, — сказал он, не поворачиваясь.

— Это не имеет значения! — Наррис шагнула вперёд, и в её голосе прорезалось что-то острое, почти отчаянное. — Эйрион, посмотри на меня. Она всё подстроила — скелеты, гроб, весь этот спектакль. Она разрушает твою помолвку, как разрушала всё, что ты…