Я тебе не подарок, дракон!

1. Какой дракон, такие и подарки

Невеста завизжала.
Только две минуты назад с видом императрицы принимала поздравления.
Мама кивала, одобряя союз, все было чинно, как бывает на помолвках драконов.
Практически свадьба, только...

Десять минут назад

Большой пиршественный зал замка Зеленых сиял, как драконья сокровищница — тысячи свечей отражались в золотых кубках, в полированном дереве длинных столов, в глазах гостей, собравшихся на помолвку. Эйрион сидел на возвышении рядом с невестой и старался не думать о том, что всего полторагода назад представлял на этом месте совсем другую женщину.

Лисса была хороша собой, как и положено драконице из древнего рода. Высокая, с длинными светлыми волосами, заплетенными в сложную прическу, с холодным точеным лицом и серыми глазами, в которых даже улыбка казалась расчетливой. Идеальная партия. Выгодный союз. Никаких темных тайн, никакой магии смерти, никаких скандалов.

Эйрион поднял кубок с вином и посмотрел на невесту.

— За наш союз, — произнес он ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.

— За процветание наших родов, — так же ровно отозвалась Лисса.

Они выпили одновременно, и гости зааплодировали. Музыканты заиграли что-то торжественное и правильное. Мать Эйриона, Наррис, сидела за соседним столом и выглядела довольной — впервые за много месяцев морщинка между ее бровей разгладилась.

Она добилась своего. Сын женится на достойной, а не на этой… не на Ривиенне.

Эйрион снова пригубил вино и почувствовал, как внутри что-то сжалось, словно невидимый кулак стиснул сердце. Не думать. Не вспоминать.
Ривиенна осталась в прошлом, где ей и место.

Лисса повернулась к нему с легкой, отстраненной улыбкой:

— Вы выглядите задумчивым. Надеюсь, мое общество не столь утомительно?

— Вовсе нет, — соврал он учтиво. — Просто размышляю о предстоящих переменах.

— О, я тоже. Переезд в Зеленые земли… — Она изящно провела пальцем по ободку кубка. — Говорят, здесь много болот. И туманов. Я привыкла к горам.

— Вы привыкнете, — заверил Эйрион, хотя сам не был уверен, что привыкнет к ней.

Гости ели, пили, смеялись, обсуждали предстоящую свадьбу. Глава клана Арренов, грузный дракон с седой бородой и пронзительными глазами, громко хвалил угощение и обещал прислать в качестве свадебного дара целый обоз серебра. Всё шло так, как должно было идти. Правильно. Размеренно.

Эйрион почти поверил, что сможет забыть.

И тут двери зала распахнулись с таким грохотом, что музыка оборвалась на полуноте.

В проеме стояли скелеты.
Четыре фигуры, светящиеся нездоровым зеленым сиянием, несли на вытянутых костяных руках открытый гроб. Черное дерево, обитое изнутри белым шелком. А в гробу…

Сердце Эйриона екнуло так сильно, что на мгновение перед глазами потемнело.

Ривиенна.

Она лежала неподвижно, бледная, как тот самый шелк, в черном платье, которое он когда-то подарил ей на годовщину их свадьбы. Темные волосы рассыпались по плечам. Губы бескровны. Глаза закрыты.

Скелеты прошли через весь зал — гости шарахались в стороны, женщины вскрикивали, мужчины хватались за мечи — и поставили гроб прямо посреди зала, на расшитый ковер. Поставили и рассыпались в пыль, словно их и не было.

Зеленое сияние погасло.

Остался только гроб. И Ривиенна в нем.

И маленький костяной дракон, свернувшийся у ее ног. Чешуйка. Питомец Ривиенны, которого Эйрион видел сотни раз. Крохотный скелетик с изумрудными огоньками в глазницах.

Он зашипел на гостей, ощетинившись костяными шипами на хребте.

— Нет, — выдохнул Эйрион, даже не осознавая, что встал. — Нет, нет, нет…

Ноги понесли его сами. Он спрыгнул с возвышения, едва не опрокинув кубок, и рухнул на колени возле гроба. Руки тряслись, когда он коснулся шеи Ривиенны, нащупывая пульс.

Пожалуйста. Пожалуйста, не это.

Под пальцами — слабый, но явственный удар. Еще один. Еще.

Она жива.

Эйрион выдохнул так резко, что в груди заболело. Облегчение накатило волной, такой сильной, что на мгновение перестал слышать крики вокруг. Он поднял ее безвольную руку к губам и поцеловал ледяные пальцы, совершенно забыв, где находится и что только что пил за помолвку с другой женщиной.

— Что это значит?! — голос главы клана Арренов прогремел, как удар грома. — Какое оскорбление! Какой позор!

— Эйрион! — мать вскочила со своего места, лицо ее побелело. — Что ты делаешь?!

— Жива, — прошептал он, не отрывая взгляда от лица Ривиенны. — Она жива…

Чешуйка с шипением перебрался на пол, потом вскарабкался по его плечу и уткнулся костяной мордочкой в щеку. Эйрион почувствовал холод магии смерти — знакомый, такой до боли знакомый.

— Я тоже рад тебя видеть, малыш, — пробормотал он, слегка коснувшись крохотного черепа рукой.

— Эйрион из рода Зеленых! — глава клана Арренов поднялся, и его голос звенел от ярости. — Вы оскорбили мою дочь! Вы оскорбили мой род! Эта… эта некромантка явилась сюда, чтобы сорвать помолвку!

— Она в беспамятстве, — резко оборвал Эйрион, наконец оторвавшись от Ривиенны. — Вы действительно думаете, что она сама пришла?

— Кто знает, на что способны эти исчадия! — Наррис обошла стол, глядя на гроб с нескрываемым отвращением. — Она всегда была хитра. Она подстроила всё это! Месть бывшей жены!

— Месть? — переспросил Эйрион тихо, и в его голосе прозвучало нечто, отчего мать осеклась. — Она без сознания.

Лисса стояла на возвышении, бледная и неподвижная, как статуя. Губы ее дрожали.

— Я… я не останусь здесь, — произнесла она срывающимся голосом. — Отец, уведи меня. Немедленно.

— Мы уходим! — рявкнул глава клана. — И запомни, Эйрион из рода Зеленых: мы не забудем этого оскорбления. Клан отомстит! Вы, Зеленые, всегда были слишком близки к этим… этим мерзостям! Вы живете на проклятых землях, вы привечаете некромантов, вы даже женитесь на них!

— Довольно! — Эйрион поднялся, все еще сжимая в руке ладонь Ривиенны. — Если вы хотите объявить вражду, объявляйте. Но сначала выясним, кто сделал это с ней.

2. Я призываю тебя

Я проснулась от голоса.

Он лёг прямо на сон, не разрушив его, а как будто войдя внутрь и потянув за собой. Я открыла глаза в темноту своей спальни, где в окно лился лунный свет, и увидела её.

Девушка стояла у кровати — полупрозрачная, тёмные волосы в лунном свете казались совсем чёрными, почти как чернила, и сквозь неё просвечивал угол шкафа с моими садовыми куртками. Молодая.
Красивая.
И совершенно точно не из этого мира — это я поняла сразу, ещё до того, как она открыла рот, потому что у живых людей нет такого взгляда — одновременно усталого и очень, очень сосредоточенного.

— Пойдём, пойдём, я тебя призываю, помоги мне.

Я призраков видела с детства. Бабка говорила — дар. Я называла это по-другому, особенно в те ночи, когда они являлись в самое неподходящее время. Сейчас было три часа ночи, я посадила за день полторы грядки картошки под дождём, и всё тело гудело так, как гудит только после настоящей работы — тупо, равномерно, от пяток до затылка.

— Мне не рановато? — спросила я, имея в виду загробный мир в целом.

Девушка улыбнулась — и в этой улыбке было что-то такое живое, что у меня на секунду что-то сжалось под рёбрами.

— Ты не умрёшь, совсем наоборот. Убили меня. И мне не справиться одной, а ты мне поможешь. — Она чуть наклонила голову. — Пойдём. Я подарю тебе молодость и красоту. Снова. Но ты мне поможешь. Что скажешь?

Я оглядела комнату — куртки на крючке, резиновые сапоги у порога, на подоконнике рассада в стаканчиках, которую я не успела вынести до утра. Всё моё, всё знакомое, всё правильное. Потом посмотрела на неё.

Видимо, совсем устала, — подумала я. — Картошка, что ли, так действует.

Вздохнула. Протянула руку.

— Ну пошли.

И земля ушла у меня из-под ног.
___
Потолок был далеко.

Я смотрела на него снизу вверх и не сразу поняла, что именно вижу — просто лепнина, высокая, с завитками, уходящая вверх. Так не бывает в нормальных домах.

В голове шумело, всё тело было чужим, тяжёлым, словно меня только что набили ватой вместо костей, и запах — незнакомый, острый, с привкусом дыма и чего-то горелого — ударил в нос раньше, чем я успела что-либо осмыслить.

Над моей головой ругались.

— Она всё подстроила! Ривиенна! — высокий, поставленный голос, в котором звенело что-то очень знакомое — именно так разговаривают женщины, которые привыкли, что последнее слово остаётся за ними. — Скелеты, гроб, весь этот спектакль — ты до сих пор не понимаешь? Она разрушила твою помолвку намеренно, и ты стоишь здесь и защищаешь её!

— Ривиенна была без сознания, мама. — Другой голос — мужской, низкий, с той усталостью, которая накапливается не за один день.

— Это ничего не меняет!

Я моргнула. Потом ещё раз.

Светловолосый мужчина, одетый так, будто только что сошёл с обложки какого-то исторического романа — камзол, перевязь, меч у бедра, всё по-настоящему, — стоял между мной и высокой стройной женщиной в золотом платье. Красивая женщина. Очень красивая. И очень знакомая по повадке.

Свекровь, — поняла я раньше, чем это оформилось в мысль. — Классическая. Образцовая. Музейный экземпляр.

— Ривиенна — это ты, то есть я. — Голос возник прямо внутри головы, без предупреждения, негромкий и деловитый. — Я тебя сюда призвала. Это Эйрион, мой бывший муж. Хорош, правда? Но слушает маму слишком много. А вот мама — это, собственно, Наррис.

Ничего себе, — подумала я. Вот это девушка!Даже после смерти не растерялась. Вот это хватка.

Светловолосый — Эйрион — повернулся. Наши взгляды встретились, и что-то в его лице изменилось так резко и так явно, что я это почувствовала даже сквозь общий шум в голове: облегчение, почти физическое, как выдох после задержки дыхания.

— Проснулась, — сказал он тихо.

Я попыталась сесть.

Это потребовало усилий — всё тело сопротивлялось, мышцы отзывались с запозданием, пальцы нашли опору и уперлись во что-то твёрдое, деревянное, с резными краями, — и только когда я выпрямилась и огляделась, до меня дошло.

Гроб.

Я сидела в гробу.

Тёмное дерево, резьба по краям, тонкая, кружевная — совершенно не к месту красивая деталь для того, в чём я только что лежала. Несколько секунд я просто смотрела на края этого предмета мебели, пытаясь придать происходящему хоть какую-то логику, и логика не давалась совершенно.

Снаружи гроба было немногим лучше.

Зал — огромный, с теми же немыслимыми потолками — выглядел так, будто здесь только что закончилась война. Недоеденный пир на сдвинутых столах, опрокинутые блюда, разбитое стекло, несколько человек, лежавших прямо на полу без движения, рассыпанные кости — и над всем этим тяжёлый запах дыма и гнилой плоти.
— Боже, что здесь произошло?

На меня прыгнуло что-то маленькое, костяное и очень стремительное.

Я взвизгнула — по-настоящему, от неожиданности, и звук получился такой громкий, что Наррис на секунду замолчала.

— Это Чешуйка, — торопливо сообщил голос в голове. — Он хороший. С непривычки, конечно… но он хороший. Главное сейчас не это — мне надо тебе всё успеть рассказать, прежде чем я уйду в загробный мир, понимаешь? Времени мало, очень мало…

— Проснулась, нечисть! — Наррис сделала шаг вперёд с таким видом, будто собиралась что-то немедленно предпринять, и руки она поставила в боки именно так — широко, уверенно, с той привычной властностью, от которой у меня где-то в районе желудка немедленно сформировалась холодная, узнаваемая тяжесть.

Семь лет, — мелькнуло у меня. — Семь лет такого вот. А потом он послушал мамочку и ушел. Это была моя история. У Ривиенны, наверное, не лучше. Муж-то бывший.
Еще одна сыночка-корзиночка? А так и не скажешь. Выглядит мужественно.

Эйрион шагнул вперёд и встал между нами.

— Мама, выйди.

— Как ты разговариваешь с матерью?

3. Как вывести из себя бывшего мужа за две минуты

Я смотрела на него и чувствовала, как в голове что-то сдвигается — не от удара, нет, а именно так, как сдвигается почва под ногами, когда земля оказывается не такой твёрдой, какой казалась ещё секунду назад.

Битва с нежитью. Единственный сильный некромант в провинции.

Я — некромант. Господи боже.

— Я почти ничего не помню за последние три дня, — вмешался голос в голове деловито, без паузы, как будто Ривиенна только и ждала момента. — Судя по тому, где я сейчас, в замок Эйриона должна была попасть уже мёртвой. Но вот что знаю точно: я тут явно не единственный некромант. Ты не могла всё это сделать. Ты была без сознания.

Хоть кто-то понимает очевидное, — подумала я с мрачным облегчением и повернулась к Эйриону.

— Как, по-твоему, я могла это сделать? — голос вышел резким, странным, молодым. — Я была без сознания. В гробу. Который принесли мертвецы, между прочим. Это вообще нормальная ситуация для тебя — бывшая жена в гробу посреди пира?

— Я не говорил, что это ты! — Эйрион поднял руку жестом человека, которому надоело объяснять очевидное.

— Это сказала твоя мама, — отрезала я. — Громко. С удовольствием. На весь зал.

Он промолчал — и это молчание говорило куда больше любых слов.

Я огляделась по сторонам, и зал снова ударил по глазам всем своим разгромом разом: опрокинутые блюда, осколки, тела на полу, кости россыпью у дальней стены. За спиной давило тёмное дерево гроба.

Бывший муж, — дошло до меня вдруг, отдельной и очень чёткой мыслью. — Это её бывший муж. Значит, мой бывший муж. Тьфу.

- Дракон, - уточнила Ривиенна. – Он – дракон.

У меня было два варианта. Первый — сесть обратно в гроб и начать плакать. Второй — встать и разобраться, что здесь вообще происходит. Я выбрала второй.
А что делать? Без меня эту картошку, простите, никто не выкопает. Судя по бардаку в сердце этой провинции, как ее???
— Ланмор. Провинция Ланмор. И клан Зеленых, тоже Ланмор, - уточнила Ривиенна.

— И вообще, — сказала я с той самой интонацией, которую выработала за семь лет брака с человеком, чья мама знала лучше всех абсолютно всё на свете, — раз ты мне бывший муж, я ухожу. Где я тут вообще должна жить? Сколько мы с тобой в разводе, не дорогой супруг?

Эйрион открыл рот.

Я не стала ждать ответа и попыталась встать.

Тело немедленно напомнило, что оно только что лежало в гробу после чего-то, что убило его предыдущую хозяйку, — земля под ногами поплыла так резко, что я вцепилась в край гроба обеими руками, пальцы побелели, в глазах поплыли тёмные круги.

Тошнота поднялась снизу вверх — медленно, с неторопливым ехидством, как будто специально дала мне время осознать, насколько всё плохо.
— Ты в моем теле. Оно почти пережило смерть. Скорее всего, было отравлено, - напомнил голос в голове.

Эйрион оказался рядом быстрее, чем я успела его позвать.

Руки его подхватили меня под локти, он поймал меня, потянул к себе, и на долю секунды я оказалась так близко, что почувствовала тепло через ткань камзола — живое, настоящее тепло, — и что-то в этом тепле было такое… такое знакомое, что у меня в груди что-то сжалось совершенно против моей воли.

Не надо, — сказала я себе. — Не надо вот этого.

— Он тебя предал, — прошептала Ривиенна— тихо, без злобы, но очень отчётливо. — Послушал мамочку, когда тебя оклеветали. Помни об этом.

Я помнила. Я помнила очень хорошо, потому что сама прошла через что-то похожее, и знала, как это — когда человек рядом выбирает не тебя. Это не забывается. Это просто прячется поглубже и ждёт удобного момента, чтобы напомнить о себе.

Я встала резко, оттолкнула его руки обеими ладонями — и Чешуйка, словно только этого и ждал, мгновенно перебрался мне на плечо, вцепился лапами в ткань и зашипел на Эйриона с таким праведным негодованием, что я почти его расцеловала.

Молодец. Хоть кто-то тут понимает, что к чему.

Эйрион посмотрел на дракончика. Потом на меня. Потом снова на дракончика.

— Понял, понял, парень, — сказал он без особого раздражения. — Обидел твою хозяйку, у неё своя жизнь, а я так, элемент позапрошлого сезона.

Пауза — намеренная, взвешенная.

— Я вот что думаю, Рив, — голос изменился, стал холоднее, и в нём появилось то, что я в своей прошлой жизни называла тон не для переговоров. — Ты останешься здесь. Потому что я должен выяснить, что произошло. А до тех пор — ты под подозрением.

Я уставилась на него, и внутри меня что-то нехорошо сжалось — знакомо, почти до боли знакомо. Именно так чувствуешь себя, когда человек, которому когда-то доверяли, смотрит сквозь тебя с холодным, взвешенным подозрением. Я думала, что эта школа уже пройдена. Оказывается, нет — просто класс сменился, а урок тот же.

— А вот как? — сказала я, и злость поднялась во мне горячей волной, чистой и почти приятной в своей определённости. — И чем же ты тогда отличаешься от своей мамы?

— Может, тем, — произнёс он совершенно спокойно, — что я глава клана и правитель провинции. И если я говорю, что ты останешься, ты останешься.

Руки на груди. Взгляд — прямой, без тени извинения. Приговор зачитан.

Что-то во мне вскипело так резко, что я даже не успела это остановить.

— Да? — Я шагнула к нему, и Чешуйка на плече угрожающе зашипел, поддерживая, и я была ему за это бесконечно благодарна. — И как же ты меня удержишь, напыщенный ящер? Силой?

— Римма, — охнула Ривиенна у меня в голове — с таким ужасом, будто я только что сунула руку в огонь.

Эйрион улыбнулся. Одним углом рта, без единой капли веселья в глазах — и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня по спине прошёл холодок. Не страх. Что-то острее страха.

Что-то тут не так, — поняла я вдруг — отдельно от злости, отдельно от этого проклятого тепла, которое всё ещё не успело остыть на коже. Бывшая жена в гробу, мертвецы, разгромленный зал, тела на полу — это не складывалось в простой ответ. За этой нелогичностью скрывалось что-то большее, что-то тёмное, и мне очень не нравилось, что я пока не понимала, что именно.

— Он что-то знает, он так себя не вел, во время развода. Не оставлял у себя. Ему было плевать.

Или казалось, что плевать.

4. Тюрьма для девицы с видом на горы и драконов

Я отвернулась от двери не сразу — сначала постояла, прижав кулаки к дереву, слушая собственное дыхание и тишину за замком. Потом медленно развернулась.

И открыла рот.

Покои были такими, что я несколько секунд просто стояла и смотрела, забыв про злость, про стражников, про напыщенного ящера и его железный голос.

Комната была огромной — не зал, нет, но такой просторной, что мой дачный домик влез бы сюда целиком вместе с верандой и сараем.

Потолок уходил вверх, и там, в высоте, темнели балки, оплетённые чем-то вьющимся — не живым, скорее высохшим, но от этого не менее красивым. Кровать в дальнем углу утопала в балдахине из тёмно-зелёного шёлка, и этот шёлк был таким насыщенным, таким тяжёлым на вид, что у меня непроизвольно зачесались пальцы — потрогать, убедиться, что настоящее.

Гардероб вдоль стены стоял приоткрытый, и оттуда виднелись платья — много, одно за другим, тёмные, с серебром, с вышивкой, — и я с трудом удержалась от мысли, что в такое можно одеться и никуда не ходить, просто существовать в нём, как в произведении искусства.

Чешуйка уже сидел на письменном столе — тяжёлом, дубовом, заваленном бумагами и какими-то склянками — и оглядывал его с таким видом, будто выбирал себе трон.

— Ну да, — сказала я ему. — Располагайся.

Он даже головы не повернул.

Я подошла к окну — высокому, стрельчатому, с тяжёлыми рамами — и потянула створку на себя. Ворвался холод — острый, горный, такой чистый, что у меня защипало в горле. Я сделала шаг, выглянула вниз и сразу же вцепилась в раму обеими руками, потому что под окном не было ничего.

Совсем ничего — только пропасть, уходящая в туман, и где-то далеко внизу, в белёсой мгле, угадывались скалы. Снежные пики стояли напротив, как стена, ослепительно-белые на синем, таком синем небе, что хотелось зажмуриться. Я зажмурилась. Потом открыла глаза.

Над пропастью парили драконы.

Зелёные, огромные, настоящие, с размахом крыльев шире любого амбара.

Их чешуя на солнце вспыхивала изумрудом и бронзой, переливалась так, что у меня перехватило дыхание — просто физически, грудь стянуло, и я несколько секунд не могла вдохнуть. Они скользили в потоках ветра плавно, с такой ленивой мощью, что казались не живыми существами, а частью неба — чем-то, что всегда было там и будет всегда. Один повернул голову, и мне показалось — совершенно безумно, я понимаю, — что он посмотрел прямо на меня.

Я отступила от окна.

Ладно, — сказала я себе. — Значит, спуститься нельзя. И метод девицы и связывания простыней отпадает. Надо думать иначе.

Я прошла вдоль стены, задела плечом что-то, что оказалось подставкой с зеркалом, — зеркало качнулось, и я поймала его машинально, обернулась, и тут же замерла.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина.

Нет — девушка.
Молодая, стройная, с осиной талией, которую я у себя не видела лет, наверное, с тридцати, и с чёрными волосами до пояса, в которых зелёные пряди были вплетены так органично, как будто так и выросли. Лицо у неё было… я даже не сразу подобрала слово.

Выразительным. Нет, не так — живым. Скулы, большие зелёные глаза, рот, который, кажется, умел говорить всё что угодно и оставаться при этом красивым. Ничего лишнего. Ни одной из тех маленьких несправедливостей, которые годами накапливаются на женском лице. Платье на ней было тёмно-зелёным, с серебряными нитями по вороту.

Я медленно подняла руку.

Девушка в зеркале подняла руку.

Её пальцы были длинными, тонкими — не мои крестьянские руки, привыкшие к лопате и тачке с навозом, а руки, которые, кажется, умели делать что-то более изящное. Я сжала их в кулак. Разжала.

— Ну вы прям сошлись с этим чешуйчатым, — сказала я вслух. — Зелёное к зелёному.

Я ещё раз посмотрела на своё отражение, на это лицо, в котором было столько всего, что я за сорок пять лет так и не увидела у себя, и почувствовала что-то сложное, многослойное — не зависть, нет, скорее недоумение и что-то похожее на осторожную благодарность. Хоть что-то в этой истории вышло нормально.

Стук в дверь заставил меня резко обернуться.

— Госпожа Ривиенна? — голос из-за двери был молодой, чуть запыхавшийся. — Я с ужином. Господин велел принести.

Я покосилась на дверь. Потом на Чешуйку — тот сидел на столе, и вид у него был такой, как будто он давно знал, что так и будет.

— Войди, — сказала я.

Дверь открылась, и вошла девушка с подносом — круглолицая, румяная, с такими живыми карими глазами, что на неё хотелось смотреть просто так, без повода.

—Вирра, - произнес голос в голове. — Она хорошая. Верная.

Девушка поставила поднос на край стола — Чешуйка немедленно передвинулся, освобождая место, с таким великосветским видом, что я едва не прыснула, — и обернулась ко мне, и лицо у неё вспыхнуло такой искренней, немедленной радостью, что у меня что-то дрогнуло внутри.

— Госпожа! Ах, госпожа, как же хорошо, что вы тут! — Она прижала руки к груди. — Без вас так скучно стало, честное слово. Уж я расстаралась — вот ваша любимая ветчина, я делала, как вы учили, ну вы проверьте, я не забыла ни одного шага, — и мясо вот, завялил Гутер, специально для вас, — и овощи солёные, всё по вашему рецепту, госпожа Ривиенна!

Я посмотрела на поднос.

Ветчина лежала нарезанная аккуратными ломтями, розовая, с тонкой полоской жира по краю — и от неё шёл такой запах, что у меня в животе немедленно и очень настойчиво что-то заурчало. Рядом — тёмное вяленое мясо, в специях, и соленья в маленькой плошке — огурцы, что ли? Или что-то похожее на огурцы, только темнее и с пряным духом.

Я взяла кусочек ветчины — просто так, сразу, без церемоний, потому что оказалось, что умирать и воскресать в чужом теле требует немедленного подкрепления сил, — и положила в рот.

Остановилась.

— Боже, — сказала я.

Девушка покраснела немедленно и вся, до ушей.

5. Общество мертвых жен

Вирра ушла, и я осталась одна.

Некоторое время я просто сидела на краю кровати, слушая, как за дверью затихают шаги, как где-то далеко в коридоре ещё гремит голос Наррис — требовательный, неутомимый, как осенний дождь, который идёт не потому, что хочет, а потому, что так устроен.

Потом тишина осела окончательно, и я поняла, что теперь нужно как-то существовать в этой тюрьме, которая была оскорбительно прекрасна.

Книгу рецептов я нашла быстро — она действительно стояла в шкафу, на нижней полке, между двумя тёмными томами в кожаных переплётах, и вид у неё был такой потрёпанный, такой обжитой, что я взяла её в руки с неожиданной нежностью.

Страницы были исписаны мелким, летящим почерком, с зарисовками трав на полях, с пометками — кое-где чернила размылись, кое-где между страниц сохранились засушенные лепестки, уже почти бесцветные.

Ривиенна молчала у меня в голове, пока я листала, но молчание это было тёплым — такое бывает, когда человек смотрит на что-то своё и дорогое, и слов для этого не находится.

Два других тома оказались по некромантии.

Один — теоретический, плотный, с таблицами и схемами, которые я рассматривала с уважением и полным непониманием. Второй — что-то вроде практического дневника, и вот он меня захватил по-настоящему: Ривиенна записывала туда опыты, наблюдения, ошибки — живо, иногда с раздражением, иногда с нескрываемым восторгом.

Я нашла запись о том, как она три раза пыталась поднять куриный скелет и каждый раз он рассыпался в самый ответственный момент, и немного её зауважала.

— Ты была смешная, — сказала я вслух.

— Я была молодая, — тихо ответила она внутри.

К вечеру глаза у меня начали слипаться — предательски, постепенно, как всегда бывает, когда напряжение наконец отпускает и тело вспоминает, что оно устало.

Я улеглась поверх покрывала, не раздеваясь, потому что раздеваться в чужом замке в первый день казалось мне чрезмерным доверием к ситуации. Чешуйка устроился в ногах — я почувствовала его тяжесть через ткань, маленькую и тёплую, — и это было неожиданно хорошо. Почти как кот.

Я закрыла глаза и провалилась в сон раньше, чем успела подумать о чём-нибудь ещё.

Она появилась в темноте бесшумно.

Я не сразу поняла, что проснулась — граница между сном и явью была такой тонкой, такой ненадёжной, что я несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, и только потом осознала, что потолок я вижу прекрасно, хотя свечи давно догорели. Холодный голубоватый свет шёл ниоткуда и отовсюду одновременно, и в этом свете у дальней стены стояла женщина.

Я видела призраков раньше.
На даче, поздно ночью, у старого колодца — тонкая туманная фигура, почти прозрачная, которую я списала сначала на усталость, потом на проделки соседского кота, потом просто приняла как факт и перестала думать. Они были невнятными, смазанными — как отражение в воде, когда ветер.

Эта была другой.

Красивая — вот первое, что пришло мне в голову.
Высокая, с осанкой женщины, привыкшей к тому, что на неё смотрят, в платье с таким количеством воланов, что становилось дурно. Наверное, и в этом мире – старая мода.

Лицо чёткое, без той туманной размытости, которая обычно выдаёт мертвых, и взгляд — изучающий, оценивающий, нисколько не смущённый тем фактом, что она стоит в чужих покоях в три часа ночи.

Следом за ней сквозь закрытую дверь просочились ещё двое.
Тоже дамы. Тоже в старомодном.

Одна — с высокой причёской, рыжеватой, уже призрачно-бледной, другая — маленькая, круглолицая, с таким выражением лица, как будто она всю вечность немного раздражена, но держится.

Они переговаривались между собой — вполголоса, деловито, не обращая на меня внимания.

— Вот же она, — сказала высокая с явным удовлетворением. — Та, что заключила с нами сделку.

— Точно-точно, — подхватила рыжеватая. — Это она должна изгнать из замка дракона. Ей слово держать.

— Это не она. — Маленькая круглолицая произнесла это спокойно, без споров, как человек, которому надоело говорить очевидное.

— Мы видим. — Высокая повела рукой — изящно, как будто отметая возражение. — Но тело — её. Сделку заключила — она. Пусть платит.

Я медленно села на кровати.

Голова у меня была совершенно ясная — вот что странно. Ни страха, ни той мутной дрожи, которая бывает от резкого пробуждения. Только острое, холодное внимание — то самое чувство, которое я хорошо знала: оно приходило, когда надо было быстро соображать, а ситуация не располагала к раздумьям.

Высокая наконец посмотрела на меня.

И запела — буквально, нараспев, с таким театральным удовольствием, что я едва не отшатнулась:

— О, привет тебе, страдалица, бывшая жена дракона!

— Привет, — сказала я. — Значит, это теперь моя реальность. Хорошо. Рассказывайте.

Они переглянулись — все трое. Кажется, такой реакции они не ожидали.

Рассказывали они быстро, перебивая друг друга, дополняя, поправляя, время от времени споря о деталях и тут же забывая об этом. Картина складывалась ровно настолько понятная, насколько была ужасная.

Общество бывших мёртвых жён драконов — реальная организация, если это слово применимо к мертвецам, — существовало в этой провинции давно.

Женщины, которых бросили мужья-драконы, бросили жестоко, несправедливо, а некоторых и вовсе свели в могилу — морально или буквально. Они объединились.

Они ждали некроманта, достаточно злого на дракона и достаточно сильного, чтобы довести дело до конца. И Ривиенна, в какой-то момент своего горя — стала их мечтой и мишенью.

По договору она должна была лишить Эйриона власти. Они поднимали мертвецов по всей провинции — для давления, для хаоса, для того, чтобы у него не осталось возможности управлять.

Ривиенна внутри меня не просто ахнула — она точно провалилась куда-то вниз, и я почувствовала это всем телом: холодная волна прокатилась от горла до живота, руки мои на мгновение стали ватными.

6. Из-за моей жены

Она стояла на пороге моих покоев — моих, потому что Эйрион не позволил их трогать после развода, — и улыбалась так, что во рту у меня мгновенно пересохло. Не от страха. От злости.

Я знала эту улыбку.
Знала эти глаза, которые смотрели на меня сверху вниз.

Знала эту интонацию — певучую, насмешливую, полную такого ледяного торжества, что хотелось немедленно дать сдачи, хотя бы словом, хотя бы взглядом.

Валентина Петровна приходила ко мне так же, когда муж уезжал на вахту. Входила без стука, смотрела на меня, на мою одежду, на мои попытки навести в доме порядок, и говорила что-нибудь такое, от чего всё внутри сворачивалось узлом. А потом уходила, и я стояла посреди кухни и думала, что это я виновата, это со мной что-то не так.

Больше я так не думала.

— А ну выметайся отсюда! — Наррис шагнула в комнату, и голос её был так уверен, так привычен к тому, что ему подчиняются, что у меня внутри что-то щёлкнуло.

Я упёрла руки в бока.

— Иначе — что?

Наррис замерла на секунду — явно не ожидала вопроса. Потом губы её дёрнулись, и улыбка стала шире, острее.

— Иначе за волосы тебя выведу! — Она двинулась вперёд, медленно, с достоинством хищника, который уже знает, что добыча никуда не денется. — В тот раз сын меня послушал, и в этот послушает. Скажу, что ты сбежала, подстроила всё и сбежала. Он поверит. Он всегда верит матери.

Сердце у меня забилось быстро, чётко — не от испуга, а от того острого, почти радостного чувства, которое бывает, когда решаешь не отступать. Держаться до последнего.

Потому что если сейчас отступлю, она победит — не просто выгонит меня из комнаты, а сломает что-то во мне, и я уже не смогу сопротивляться никогда. Я это понимала костями, нутром, той частью себя, которая пережила годы со свекровью и научилась распознавать таких людей за версту.

Чешуйка метнулся с кровати — я даже не заметила, как он проснулся, — и бросился к Наррис с таким яростным шипением, что драконица отшатнулась и едва не споткнулась. А потом её рука взметнулась резко, грубо, и она почти сбила его с траектории полёта. Он взвыл — коротко, пронзительно, и в этом звуке было столько обиды, что у меня внутри вспыхнуло.

— Ах вы клеветали! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Наррис остановилась. Посмотрела на меня. И засмеялась — коротко, сухо.

— Я? На тебя, человечку? Я, дракон? — Она качнула головой, и волосы её скользнули по плечам тяжёлой волной. — Нет, я просто говорила то, что было удобно!

Она шагнула ко мне — быстро, решительно, — и я увидела, как её пальцы сжимаются, готовясь схватить.
За волосы.
Так же, как она обещала. Валентина Петровна один раз сделала так же, когда я пыталась уйти из её дома после очередного скандала. Я тогда не успела среагировать. Сейчас успела.

Я шагнула в сторону, развернулась — тело Ривиенны оказалось послушным, лёгким, почти воздушным, — и моя рука сама потянулась к столу, схватила первое, что попалось. Книгу. Тяжёлую, толстую, в кожаном переплёте. Я размахнулась и ударила Наррис по голове.

Звук был глухой, мясистый.

Наррис замерла.

Глаза её расширились — не от боли, а от абсолютного, чистого шока. Секунду она стояла неподвижно, и я видела, как в её взгляде что-то меняется — удивление переходит в ярость, в такую жгучую, всепоглощающую злобу, что у меня дыхание перехватило. Драконица втянула воздух резко, сквозь зубы, и я поняла, что сейчас будет плохо.

И тут позади раздался голос:

— Маааать? — Протяжно, удивлённо, с такой насмешливой интонацией, что я невольно обернулась. — А ну-ка скажи мне, что тебе там было удобно говорить?

Эйрион стоял в дверях.

Вид у него был такой, что я на секунду забыла про Наррис, про книгу в руке, про всё.

Грязь покрывала его с ног до головы — не просто пыль, а что-то липкое, тёмное, с запахом гнили и сырости, который дошёл до меня даже через расстояние.

Рубаха рваная, сапоги в грязи, на руках — чешуя, тёмно-зелёная, крупная, проступала сквозь кожу неровными пятнами, как будто трансформация не закончилась, застряла на полпути. Я впервые видела чешую на руках человека. Признаюсь, это было красиво.
Необычно и немножко страшно.

Глаза горели — не метафорически, а буквально: тёмные, почти чёрные, и в них плясали золотые искры, такие яркие, что больно было смотреть. Лицо осунувшееся, скулы резкие, губы сжаты в тонкую линию. Он ковылял — медленно, с трудом, опираясь на дверной косяк, — и в каждом его движении читалась усталость, такая глубокая, что казалось, он сейчас упадёт.

— Я его никогда таким не видела, — прошептала Ривиенна у меня внутри, и в голосе её было что-то между страхом и болью. — Никогда.

Наррис застыла.

Всё в ней — от плеч до кончиков пальцев — напряглось, собралось в одно мгновение, и лицо её сменило выражение так быстро, что я едва успела заметить: злоба исчезла, и вместо неё появилась мягкая, почти заискивающая улыбка.

— Сынок, — сказала она, и голос её стал другим — тёплым, обеспокоенным, материнским. — Ну что ты. Мы просто разговаривали.

— Мам. — Эйрион оттолкнулся от косяка, сделал ещё два шага в комнату, и я увидела, как он морщится от боли. — Я слышал всё. Начиная с «выметайся, я скажу сыну, что ты сбежала». — Он остановился, перевёл дыхание. — Хватит, может, держать меня за идиота, пока я держу эту провинцию?

— Но сынок, она же некромантка… — Наррис протянула руку к нему, и жест был таким умоляющим, таким искренним, что я на секунду засомневалась. Только на секунду.

Эйрион посмотрел на неё. Долго. В тишине. Потом медленно поковылял к креслу у камина, опустился в него тяжело, с глухим выдохом, и закрыл глаза. Рука его легла на подлокотник, и я увидела, как пальцы дрожат.

— Стража проводит тебя в твои покои, — сказал он тихо, не открывая глаз.

— Возмутительно! Из-за какой-то…

— Из-за жены, мама. — Он открыл глаза, посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько усталости, что у меня сжалось горло. — Моей жены. Прошу называть вещи своими именами. Ривиенна — моя жена.

7. Как не поверить призрачной жене

Эйрион поднялся с кресла медленно, держась за подлокотник, и я увидела, как на секунду он качнулся — едва заметно, но качнулся.
Рука его скользнула по спинке кресла, пальцы сжались, и он выпрямился, собрался весь в одно усилие. Чешуйка спрыгнул с колен и застыл рядом, глядя на хозяина снизу вверх с таким беспокойством, что мне захотелось взять дракончика на руки и погладить.

— Мне нужна ванна, — сказал Эйрион, и голос его был хриплым, усталым до предела. — А после… после я приду. Хочу обстоятельно поговорить. Про некроманта. И много про что ещё. — Он повернулся ко мне, сделал шаг, и я почувствовала, как всё внутри напряглось, сжалось в ожидании чего-то непонятного. — У меня есть, что тебе сказать. За эти полтора года.
Значит, столько прошло с момента развода с Ривиенной.

Он протянул руку — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть, — и погладил меня по волосам. Один раз. Мягко.
Пальцы скользнули от макушки до затылка, и я замерла, не дыша, потому что жест был настолько неожиданным, настолько интимным, что мозг не успел среагировать.

Надо сказать, что там, на Земле, я была одинока, а здесь еще явно не привыкла, что красива.
Внимание дракона льстило и немного будоражило.
Как это - быть с таким мужчиной, который посылает маму подальше?
Хотелось попробовать.
Отчаянно.

Чешуйка шипнул — резко, яростно, — и бросился к ноге Эйриона, вцепился когтями в сапог.

Эйрион устало рассмеялся — коротко, почти беззвучно:

— Ну да, ну да. Твоя хозяйка разрешения не давала.

Он развернулся и вышел, прихрамывая, и дверь за ним закрылась тихо, без стука.

Я осталась стоять посреди комнаты, и в голове у меня была полная тишина — не пустота, а именно тишина, когда мыслей много, но они не выстроились ещё в слова.

Рука моя сама поднялась к волосам, коснулась того места, где только что были его пальцы, и я почувствовала что-то странное в груди — тёплое, мягкое, совершенно неуместное.

Симпатия.

Я испытывала к этому странному мужику невероятную симпатию. Он был измотан, грязен, явно еле стоял на ногах, но пришёл в мои покои, выгнал собственную мать, назвал меня женой — не бывшей, а женой, — и сказал, что хочет поговорить.
Обстоятельно. И что у него есть, что рассказать. За полтора года.

Значит, он разобрался. Значит, понял, что тогда произошло.
И мамочка идёт лесом.

Эта мысль была такой приятной, такой тёплой, что я невольно улыбнулась.

— Ривиенна, — позвала я тихо, про себя. — Ты слышишь? Что случилось полтора года назад?

Тишина.

Я замерла. Прислушалась к себе — к тому месту внутри, где всегда звучал её голос, — и не услышала ничего. Пусто. Будто она ушла. Или спит. Или…

— Ривиенна?

Ничего.

Сердце у меня забилось быстрее — не от страха, а от странного беспокойства, которое я не могла объяснить. Она молчала весь разговор с Эйрионом, я это поняла только сейчас. Молчала с того момента, как он сказал про желтоватое свечение.
Просто пропала.

И это было очень странно.

Я хотела разбудить её — окликнуть, встряхнуть что ли, — но не знала, как это делается, когда человек у тебя в голове и управлять процессом ты не умеешь. Поэтому просто села на край кровати, обхватила колени руками и уставилась в стену, пытаясь понять, что происходит.

Покой мне только снился.

Вернее, совсем даже не снился, потому что не прошло и получаса, как холодный свет снова разлился по комнате, и у дальней стены проступили фигуры. Три призрака. Те же самые.

Я не испугалась. Страх ушёл ещё с первого их визита — остался только интерес, острый и немного раздражённый, потому что хотелось, честное слово, хотя бы пару часов побыть одной и разобраться с мыслями.

— Чего пришли? — спросила я, не вставая с кровати.

Высокая — та, что главная, — шагнула вперёд. Платье её колыхнулось, воланы призрачно шелестели, и в глазах её читалось торжество.

— Рассказать правду, сестра, — сказала она, и голос её звучал мягко, почти ласково. — Пока он тебя не обманул снова.

— Что вообще у вас произошло? — Я встала, подошла ближе, скрестила руки на груди. — Что вы решили отомстить всем драконам разом? Я не помню, чтобы заключала с вами контракт, так что давай по существу. Что было не так с драконами?

Высокая остановилась в двух шагах от меня.
— Я - Эльмира, жена прадеда твоего дракона.
Руки её медленно поднялись к вороту платья, расстегнули его, распахнули — и я увидела.

В груди торчал нож.

Призрачный, светящийся тем же холодным светом, что и она сама, но от этого не менее реальный. Лезвие было длинное, узкое, рукоять простая — такие я видела на картинках в исторических музеях. Кровь не текла, но след от удара читался чётко — прямо в сердце.

— Это сделал со мной муж, — сказала Эльмира, и в голосе её не было ненависти, только усталость. — Потому что я родила ему дочь, а не сына. А ты, дурочка, уши развесила. — Она застегнула ворот обратно, посмотрела на меня внимательно. — Обманул он тебя. Летал на край провинции, и небось там вообще никаких мертвецов в помине не было. А твой магазинчик как стоял, так и стоит.

Я нахмурилась.

В голове у меня всё перемешалось — слова Эйриона, усталость в его глазах, эта история про прадеда, про магазин, про обман. Кому верить? Он смотрел на меня так искренне. Он выгнал мать. Он назвал меня женой.

Но Эльмира стояла передо мной с ножом в груди.

— Докажи, — сказала я. — Что магазин стоит.

Эльмира улыбнулась.

— Пойдём. Покажу.

Она повернулась и поплыла к двери. Я осталась стоять, смотрела на неё, и в голове у меня крутилось одно: а стоит ли? Может, остаться, подождать Эйриона, выслушать его версию? Но если он лжёт… если мать всё-таки его убедила…

Дверь в покои со скрипом открылась.
Сама. Эльмира даже не коснулась её.

Я вздохнула, взяла со стула сумку — холщовую, потрёпанную, которая висела на спинке, — и быстро забросила в неё дневник по некромантии и сборник рецептов. Книги легли на дно тяжело, и сумка оттянула плечо приятной тяжестью. Я накинула плащ, который нашла в шкафу, застегнула на груди и шагнула к двери.

8. Любовь и кости

Город кипел.

Я стояла на углу узкой улицы, прижав сумку к боку, и смотрела на всё это — на людей, которые сновали мимо, на повозки, громыхающие по брусчатке, на лошадей, фыркающих и мотающих головами, на торговцев, кричащих что-то про свежую рыбу и пироги.

Запахи ударили в нос — дым, навоз, что-то пряное и сладкое одновременно, и я поморщилась, но не отступила. Просто шагнула вперёд, в толпу, и позволила ей подхватить меня и потащить по улице.

Оказывается, замок стоял одним концом к пропасти — я видела её из окна покоев, — а другим к столице провинции. И тут кипела жизнь — настоящая, шумная, грубая, с криками и смехом, с толкотнёй и духотой, с таким количеством людей, что голова шла кругом.

Эльмира плыла рядом, почти незаметная в вечернем полумраке, и я шла за ней, стараясь не сбиться с пути.

Она вела меня уверенно, сворачивала в переулки, огибала площади, и я успевала только запоминать — вот трактир с вывеской в виде петуха, вот лавка со свечами, вот угол, где стоят три бочки.

— Провинция — место силы, — сказала Эльмира, и голос её звучал тихо, почти интимно, будто она делилась секретом. — Граница между мирами тонка. Драконы заключили когда-то договор с некромантами, потому тут так много нежити и призраков. Мы помогали им охранять границу, а они позволяли нам жить и практиковать магию. Да-да, я в свое время практиковала некромантию. Да почти все мы.

Я кивнула, обходя повозку с мешками зерна.

— А сейчас?

— А сейчас всех некромантов повыгоняли. — Эльмира обернулась, посмотрела на меня, и в глазах её читалась такая тоска, что у меня сжалось горло. — Да ещё вот жён уже несколько поколений как то убивают, то с ума сводят. То свекрови, то сами мужья.

Я вспомнила Наррис — её улыбку, её руку, готовую схватить меня за волосы, её голос, такой уверенный и холодный.
Да, свекровь — больная тема.

Валентина Петровна разрушила мой брак, довела меня до того, что я ушла из дома с одной сумкой и больше не оглядывалась. И вот теперь я попала в тело женщины, у которой свекровь — дракон. Жизнь умеет шутить.

Мы свернули в ещё один переулок — узкий, тёмный, пахнущий сыростью и чем-то кислым, — и я увидела дом.

Двухэтажный особняк.

Не роскошный, но добротный, с крепкими стенами и широкими окнами. Над дверью висела вывеска — деревянная, резная, с буквами, которые я прочитала с первого взгляда: «Любовь и кости. Проблемы с мёртвыми? Заходите».

Я остановилась, уставилась на вывеску, и в груди у меня что-то ёкнуло — не от страха, а от странного узнавания. Это было моё. Ривиенны. Наше.
Но с названиями у нее, конечно, так себе.

— Заходи, — сказала Эльмира и растворилась в воздухе.

Я толкнула дверь.
Она открылась легко, беззвучно, и я шагнула внутрь.

Внутри было темно, пахло травами, воском и чем-то пыльным. Я нащупала на стене крючок, где висел фонарь, зажгла его — спички лежали тут же, в деревянной коробочке, — и свет разлился по помещению.

Лавка.

Стеллажи вдоль стен, заставленные всем подряд — амулетами, черепами, свитками, странными артефактами, которые я не могла опознать. На столе — весы, ступка, связки сушёных трав. В углу — шкаф с ящиками, на каждом надпись мелким почерком. Я подошла ближе, прочитала: «пепел рябины», «зубы волка», «ртуть».

Чешуйка спрыгнул с моего плеча и метнулся по комнате — прыгал на стол, на стеллажи, обнюхивал всё подряд и урчал довольно.
Он явно тут был не раз.

Значит, Эйрион обманул.
Всё на месте.
Лавка стоит, нетронутая, будто я ушла только вчера.
Вернее, Ривиенна ушла.

Я поставила сумку на стол, достала дневник и сборник рецептов, положила рядом. Руки мои дрожали — едва заметно, но дрожали, — и я сжала их в кулаки, чтобы остановить.

— Ривиенна, — позвала я тихо. — Ты слышишь? Он обманул. Всё на месте.

Тишина.

Я прислушалась к себе, к тому месту, где должен был звучать её голос, но услышала только пустоту. Она молчала. Спала. Или прячется.
Я не знала, что хуже.

Лестница в углу вела наверх, и я поднялась — ступени скрипели под ногами, и звук был таким громким в тишине, что я невольно замедлила шаг. Наверху оказались жилые комнаты — маленькая спальня с узкой кроватью, кабинет с письменным столом и полками, уставленными книгами. Я взяла одну наугад, открыла — буквы были незнакомыми, угловатыми, и я поняла, что это какой-то древний язык, который Ривиенна знала, а я нет.

Я вернулась вниз, села за стол и уставилась в стену.
В голове у меня было пусто — хорошая такая пустота, когда мыслей слишком много, и они не помещаются все разом. Эйрион обманул. Или не обманул, а просто не знал? Мать могла соврать ему. Или кто-то другой. Но зачем?

Дверь лавки скрипнула, и я вздрогнула, обернулась.

На пороге стояла женщина — крестьянка, в затёртом платье и платке, который сполз на плечи. В руках она держала курицу. Живую. Истерично орущую.

— Вы Ривиенна? — спросила крестьянка, и голос её был испуганным, почти умоляющим. — Помогите, пожалуйста. Уж не поднята ли? А то кругом некроманты, что ж делать-то?

Я уставилась на курицу. Та орала, билась в руках хозяйки, и глаза её — маленькие, круглые — были совершенно безумными.

— Поднята? — переспросила я.

— Ну, мертвецом сделана, — пояснила крестьянка, и в голосе её прозвучала такая тоска, что мне стало её жаль. — Она ж орёт три дня, не спит, не ест. Уж не знаю, что и думать.

Я встала, подошла ближе. Курица дёрнулась и клюнула меня в руку — больно, резко, и я вскрикнула, отшатнулась. Злость вспыхнула мгновенно — не от боли, а от растерянности, от того, что я не знала, что делать, от того, что Эйрион соврал, а Ривиенна молчит, а тут ещё и курица истеричная.

Я схватила курицу за шею — грубо, сильно, — и дёрнула. Голова курицы мотнулась, тело обмякло, и я отпустила. Курица упала на пол, лежала неподвижно, и я секунду смотрела на неё, не веря, что сделала это.

9. Обещал - достраивай!

Ламир шагнул внутрь лавки, и я успела отступить на шаг — инстинктивно, потому что он двигался слишком уверенно, будто заходил в собственный дом.

Сердце ёкнуло неприятно, где-то под рёбрами свернулось в комок.
Он протянул руку, попытался схватить меня за талию, и я увернулась, отшатнулась к стеллажу, стукнулась спиной о полку. Что-то звякнуло сзади, упало на пол, но я не обернулась. Дыхание участилось, в висках застучало.

— Ривиенна, душа моя, как же я соскучился, — сказал Ламир, и голос его был таким медовым, что меня передёрнуло.

Кожу обдало холодом.
Он шагнул ближе, наклонился, будто собирался поцеловать, и я уперлась ладонью ему в грудь — резко, сильнее, чем хотела. Под пальцами ощутила твёрдую мышцу, тепло чужого тела, и отдёрнула руку, словно обожглась.

— Стой, — бросила я резко. — Не подходи.

Он остановился, но не отступил, стоял в двух шагах, улыбался, и в глазах его читалось лёгкое недоумение, будто я вела себя странно. А я и вела.
Потому что внутри меня метался вопрос: кто вообще этот человек и почему он обнимает меня, будто давно муж? Ладони вспотели.

Я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил, как они дрожат. Да, ну и дела. Мне этот слащавый тип совсем не нравился, более того, на него начал шипеть Чешуйка. Я уже понимала, что это - дурной признак.

— Что случилось? — спросил он мягко. — Устала? Я понимаю, дорогая, дела, заботы. Я ведь говорил, что вернусь через неделю, так и вышло. Привёз специи из столицы, корицу, шафран, всё как ты просила.

Специи.
Он торгует специями.
Но от него пахло совсем не корицей — дождем, землёй, чем-то странным, что я не могла опознать, и запах этот въедался в нос, щекотал, вызывал лёгкую тошноту. Я сглотнула, попыталась унять подступающую дурноту.

— Какие специи? — переспросила я, и голос мой прозвучал подозрительно.

Ламир рассмеялся — легко, будто я пошутила.

— Ну, те, что ты заказывала для настоек. Ты же помнишь? — Он шагнул ближе, протянул руку, погладил меня по плечу, и я стиснула зубы, заставила себя не отшатнуться. Прикосновение его пальцев обожгло через ткань платья — неприятно, липко. — Ривиенна, милая, ты точно в порядке? Ты какая-то странная сегодня.

Я молчала. В голове крутилось одно: как мне от него избавиться? Как выставить, не вызвав подозрений? Пульс колотился в ушах, во рту пересохло.

— Амулеты, — сказал Ламир вдруг, и тон его изменился, стал деловым. — Мне нужны амулеты от нежити. Штук пять, не меньше. Я был в двух днях пути отсюда, и там… — Он помолчал, потёр переносицу. — Там всё очень плохо. Нежить восстаёт активно, целые деревни пусты. Люди бегут в столицу, бросают дома. Я еле ноги унёс.

Внутри меня дёрнулась Ривиенна — резко, испуганно.

— Павшие печати, — прошептала она, и голос её был таким слабым, что я едва расслышала. — Провинция под угрозой. Границы рушатся. Сообщество мёртвых жён могло обмануть тебя, Римма.Все нечисто с этим договором. Магазин на месте — да, но это не значит, что некромант нужен лишь чтобы мстить. Наоборот.

Я замерла, переваривая её слова. В груди всё сжалось, стало тяжело дышать. Одно я знала точно: Эйрион не похож на того, кто обманывает ради обмана. У него была цель. Печати еще какие-то. А где амулеты, которые он просит? На этот раз подсказал мне Чешуйка, зависнув у одного из шкафов.

— Амулеты дам, — бросила я Ламиру. — Подожди здесь.

Я обошла его, подошла к шкафу с ящиками, выдвинула один — там лежали маленькие мешочки, завязанные шнурком. Руки дрожали, пальцы плохо слушались. Я взяла пять штук наугад, сунула Ламиру в руки.

— Держи.

Он взял, рассмотрел, кивнул удовлетворённо.

— Спасибо, душа моя. — Он снова шагнул ко мне, обхватил за талию, притянул к себе. Тело его прижалось ко мне — горячее, влажное от пота, и я задохнулась от отвращения. — Ты же знаешь, что я всегда о тебе думаю. Даже в дороге.

Запах его накрыл меня — влажная земля, что-то ещё, что заставило меня зажмуриться и задержать дыхание. Я попыталась вырваться, упёрлась ладонями ему в грудь, но он держал крепко, наклонялся, целился губами в мою щёку. Паника взметнулась внутри — острая, горячая. Я уже собиралась ударить его коленом, когда он прижал меня к стене. Спина больно стукнулась о твёрдую поверхность, дыхание перехватило.

— Ты моя сладкая, — пробормотал он, и в голосе его прозвучало что-то липкое, сальное, что заставило меня сжаться.

Дверь лавки распахнулась настежь — резко, с грохотом.

Я вздрогнула всем телом, сердце подпрыгнуло к горлу. В проём ворвался мужик — огромный, чёрный от пыли, размахивающий молотом, и я ахнула, прижалась к стене ещё сильнее. Боже мой. Что происходит?!

Он был огромный. Широкоплечий. В чёрной пыли с головы до ног, фартук на нём был испачкан чем-то тёмным — кровью? — в одной руке - молот, а в другой он держал раскалённую докрасна железную заготовку. От неё валил жар, я почувствовала его кожей даже на расстоянии, воздух перед заготовкой дрожал. Кузнец. От него несло потом, металлом, углём, и глаза его были дикими, безумными.

Я замерла, не дыша. Пульс колотился так громко, что заглушал всё остальное.

Ламир отпустил меня, отступил, и я перевела дух, но ноги подкашивались. Я прижалась спиной к стене, не в силах оторвать взгляд от молота в руке кузнеца. Молот был огромный. Тяжёлый. Одним ударом мог проломить череп.

— Помоги! — заорал кузнец, и голос его был таким отчаянным, таким надрывным, что меня пробила дрожь. — Госпожа маг, помоги! Жена не даёт жизни! Опять вот испортил заказ! Не могу больше!

Я уставилась на него, на молот, на раскалённое железо, которое он держал прямо перед собой, не чувствуя боли. Он сошёл с ума. Точно сошёл. Он сейчас кого-нибудь убьёт. Меня. Ламира. Или сам сгорит.

— А я-то тут причём, если жена… — начала я, и голос мой дрогнул, сорвался. Я попыталась отступить, но за спиной была стена.

И тут в лавку влетел призрак.

10. Козел - не ящер, но целуется отменно

Эйрион застыл на пороге — всего на мгновение, но я успела поймать его взгляд.
Холодный.
Острый.

Зрачки сузились, челюсть сжалась так, что я увидела, как напряглись мышцы под кожей. Он смотрел на Ламира, на его руку, которая всё ещё покоилась на моём плече, и в этом взгляде читалось столько ярости, что у меня перехватило дыхание.

Ламир отскочил от меня так быстро, будто я вдруг вспыхнула огнём. Отступил на три шага, развернулся и буквально побежал к выходу, протискиваясь мимо Эйриона, прижимаясь к стене. Чешуйка радостно пискнул и взлетел к дракону, закружился вокруг его головы. А потом ненадолго сел на плечо и потерсы об его щеку.
Предатель.

— Простите, госпожа некромант, дела, срочные дела, — пробормотал Ламир, не поднимая глаз, и скрылся за дверью.

Трус, подумала я, глядя ему вслед.
Да уж, Ривиенна, с мужчинами у тебя явно не задалось.
Один тебя запер в замке, второй при первой же опасности сбежал, даже не оглянувшись.

Эйрион шагнул внутрь.
Чешуйка слетел с его плеча и сел на прилавок.

Дверь за драконом закрылась, и в лавке стало тесно, душно. Воздух сгустился, давил на грудь. Он двигался медленно, неторопливо, но каждый его шаг отдавался во мне тревожным эхом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Я сжала пальцы в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

Он подошёл ко мне опасно близко. Остановился в шаге, посмотрел сверху вниз, и в глазах его было что-то тёмное, хищное.

— Ты — моя жена, — сказал он тихо.

Голос его прозвучал ровно, спокойно, но под этим спокойствием я ощутила угрозу. Кожа покрылась мурашками, по спине пробежал холодок.

— Ты меня обманул, — выпалила я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Никто и ничего не сжёг. Магазин стоит. Смотри.

Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь между нами оставалось всего ничего — я чувствовала тепло его тела, запах мокрых волос, чего-то свежего, древесного. Дыхание перехватило.

— Для твоего же блага, — ответил он, и губы его тронула усмешка, едва заметная, но я её поймала. — Чтобы ты не убежала из замка.

Он шагнул ещё ближе, и я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Его рука легла мне на талию — крепко, властно, пальцы впились в ткань платья. Я вскинула руки, попыталась оттолкнуть его, но он притянул меня к себе, прижал так, что я ощутила всё его тело — твёрдое, горячее, напряжённое.

— Эйрион…

Он не дал мне договорить.
Наклонился и поцеловал меня — резко, жёстко, требовательно.
Его губы накрыли мои, язык скользнул внутрь, и я задохнулась, зажмурилась, вцепилась пальцами в его рубашку. Голова закружилась, ноги подогнулись. Тепло разлилось по телу волной, накрыло с головой, заставило забыть, где я нахожусь и что вообще происходит. Он целовал меня так, будто забирал воздух, будто хотел забрать всё — мысли, волю, саму меня.

Я попыталась вырваться, но тело предательски поддалось ему, прижалось ближе, руки сами скользнули ему на грудь, ощутили под ладонями твёрдые мышцы, стук его сердца.

Когда он оторвался, я вдохнула воздух, открыла глаза — и ударила его.
Звонко, со всей силы, ладонью по щеке.

Звук пощёчины прозвучал громко в тишине лавки. Эйрион замер, повернул голову, посмотрел на меня. На щеке его проступил розовый отпечаток моей ладони.

— Для твоего же блага, — сказала я, и голос мой дрожал. — Чтобы больше не обманывал.

— Римма… — прошептала внутри меня Ривиенна, и в голосе её была паника, страх.

Эйрион двинулся резко, с нечеловеческой скоростью.
Заломил руки за спину, прижал к себе, и я ахнула, почувствовала его тело за своим — горячее, напряжённое, опасное. Пальцы его сжали мои запястья крепко, почти до боли, но не до конца, удерживая меня на грани.

Его дыхание обожгло шею, кожу покрыли мурашки.

— Ты моя, Рив, — прорычал он мне в ухо, и голос его прошёлся по позвоночнику жаром. — Увижу этого мерзавца рядом, убью.

— А может, мерзавец — это ты, Эйрион? — выкрикнула я, и меня понесло, слова полились сами, я не могла остановиться. — Сначала запер, оставил со своей матушкой наедине, чёрт бы её побрал, обманул, а теперь ещё и права предъявляешь!

Руки мои болели, он держал их так крепко, что пальцы начали неметь.

— Сам не стал разбираться, выставил меня виноватой, сказал, что я должна себе оправдание искать, плевать, что я была без сознания! — Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он только сильнее прижал меня к себе. — И всё это через полтора года после развода! Не напомнишь, как ты меня выставил за дверь? Без вещей, полагаю? Даже сборник рецептов, моих рецептов, не дал с собой! Мерзавец!

Эйрион сжал мои запястья сильнее, и я застонала. Подняла взгляд — и застыла.

Зрачки его стали вертикальными. Узкими, как у змеи. Шея покрылась зелёной чешуёй, которая переливалась в свете свечей. Я задохнулась, сердце ухнуло вниз.
Ой. Кажется, попалась.

Он прижал меня к стене, заломил руки над головой, зафиксировал одной рукой. Второй обхватил моё лицо, пальцы впились в подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

И снова поцеловал.
Яростно. Жадно. Губы его были горячими, настойчивыми, он целовал меня так глубоко, так требовательно, что голова моя закружилась, ноги подкосились, я повисла на его руке. Язык его скользил по моему, исследовал, завоёвывал, и я почувствовала, как внутри меня что-то сдаётся, плавится, растекается жаром по всему телу.

Я застонала ему в рот, и он ответил низким рычанием, прижался ко мне всем телом так, что я ощутила каждую линию его фигуры. Боже. Он целовался мастерски. Так, что забывалось всё — злость, обида, здравый смысл. Оставалось только это — его губы, его руки, его тело, прижатое к моему.
Ох, сколько ж у тебя, Римма, не было поцелуев?
Скажем честно, таких - никогда не было.

Когда он оторвался, я задыхалась, губы мои горели от его поцелуев.
В висках стучало, ноги дрожали.

11. Первая атака нежити

Грохот разбудил меня посреди ночи — такой, будто небо раскололось пополам и рухнуло на землю.
Я вскочила с постели, сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
Секунду стояла, пытаясь сообразить, что происходит, потом рванула к окну, распахнула ставни — и похолодела.
Ну нет мне покоя в новом мире!
Итак едва заснула, все так непривычно. Но нет, надо разбудить.
Если вы там опять со своими недостроенными женами, ох, я вам влеплю!
Но нет. Я выглянула наружу.

Улица горела. Не огнём — хуже.
Она кишела мертвецами.
Десятки скелетов ломились через заборы, разбивали двери, лезли в окна.
Зомби с гниющей плотью, обвисшей лохмотьями, тащились к ближайшим домам, вламывались внутрь. Крики, вопли, лязг металла — всё смешалось в один сплошной кошмар. Я увидела, как женщина выбежала из дома с топором в руках, замахнулась на скелета, но второй подскочил сзади, схватил её за плечи. Она закричала.

Мама. Я такое только в фильмах ужасов видела.
Я проснусь?
Уже проснулась, дурочка!

Господи. Что творится?

Я отскочила от окна, схватила первое, что попалось под руку — деревянную скалку, которую почему-то держала у кровати. Скалка.

Отличное оружие против нежити, Римма, молодец. Мысли метались, руки тряслись, но я заставила себя дышать, выдохнула, вдохнула. Спокойно. Я справлялась и с худшим. Когда свекровь устраивала очередной скандал, когда хозяйство разваливалось, когда развод казался концом света. Справлюсь и сейчас.

Я выбежала на улицу.
Холодный воздух ударил в лицо, босые ноги ступили на мокрую от росы траву, и я поёжилась, но бежать не прекратила.

Стражники Эйриона дрались с мертвецами у соседнего дома, мечи сверкали в лунном свете, но их было всего двое, а нежити — десятки. Я видела, как один из скелетов прорвался к моей лавке, тащился к двери, костлявые пальцы скребли по дереву.

— Эй! — заорала я и побежала к нему.

Скелет повернулся.

Пустые глазницы уставились на меня, челюсть отвисла. Он шагнул вперёд, протянул руки, и я замахнулась скалкой — но вдруг тело моё дёрнулось само. Руки взлетели вперёд, ладони раскрылись, и из горла вырвались слова на незнакомом языке — гортанные, резкие, будто сами собой.

Я даже не понимала, что говорю, но губы шевелились, язык выговаривал звуки, которых я никогда не слышала.

Из ладоней вырвалась зеленоватая энергия. Яркая, холодная, она ударила в скелета, отшвырнула его на несколько метров назад. Кости рассыпались, упали на землю с сухим стуком.

Я замерла, уставилась на свои руки. Они дымились. Ладони покалывало, будто по ним пробежали мурашки. Что это было?

— Госпожа Ривиенна! — крикнул один из стражников. — Отойди!

Но я не могла отойти.
Зомби тащились к раненой женщине, которая сидела у стены соседнего дома, прижимала руку к кровоточащему плечу.
Она смотрела на мертвецов широко распахнутыми глазами, губы её дрожали.

Я побежала к ней. Руки снова взлетели сами, слова полились из горла — и энергия вырвалась наружу, ударила в ближайшего зомби, отбросила его в сторону.

Второй повернулся ко мне, зашипел, бросился вперёд. Я отступила, ноги подкосились, я упала на колени, выставила руки перед собой — и снова выкрикнула заклинание. Зелёный всплеск энергии сбил зомби с ног, он покатился по земли, но тут же начал подниматься.

Их слишком много. Я задыхалась, сердце колотилось, в висках стучало.

Ещё двое скелетов шли ко мне справа, зомби тащился слева. Я попыталась встать, но ноги не слушались, руки тряслись. Энергия внутри меня иссякала, я чувствовала пустоту, которая расползалась по телу.

— Назад! — Стражник подскочил ко мне, отрубил голову ближайшему зомби. — К лавке! Быстро!

Я кинулась к двери лавки, втащила внутрь раненую женщину, захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной, пыталась отдышаться. Женщина сползла на пол, застонала, прижала руку к плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы.

— Держись, — прохрипела я. — Сейчас что-нибудь придумаем.

Снаружи раздался новый грохот.
Я подскочила к окну, выглянула — и обомлела.

Небо разорвал рёв.
Такой мощный, что стёкла задрожали, стены заходили ходуном.

Огромный зелёный дракон обрушился на улицу сверху, крылья его затмили луну, когти впились в землю. Пасть разверзлась, и из неё вырвался поток пламени — яркий, ослепительный, он окатил мертвецов волной огня. Скелеты вспыхнули, рассыпались пеплом. Зомби загорелись, корчились, падали.

Дракон развернулся, хвост его снёс двух скелетов разом, крылом смёл ещё троих. Пламя вырывалось из пасти снова и снова, сжигало нежить дотла. За минуты всё кончилось. Последний зомби рухнул на землю обугленной грудой, и тишина опустилась на улицу — тяжёлая, звенящая.

Дракон приземлился перед моей лавкой.
Огромный, величественный, чешуя его переливалась в лунном свете.
Эйрион.

Он начал уменьшаться, тело его менялось, чешуя сползала, крылья складывались.
Через мгновение на месте ящера стоял мужчина — в чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, в тёмных штанах, босой. Волосы растрепались, на лице читалась ярость.
Таким он и вошел, собственно, в лавку.

— Я же говорил, — прорычал он, шагнул ко мне. — Ты в опасности! Эти твари целенаправленно шли к твоей лавке!

Я открыла рот, но он не дал мне вставить слово. Шагнул вперёд, схватил меня в охапку — просто поднял, как мешок, перекинул через плечо. Я взвыла от возмущения, заколотила его кулаками по спине.

— Ты что творишь?! Поставь меня!

Он не ответил. Мы вышли на улицу.
Тело его задрожало, начало расти, и я почувствовала, как под ладонями моими чешуя проступает, твердеет. Господи. Он превращается обратно.

— Эйрион! — заорала я. — Стой! Что ты делаешь?!

Крылья развернулись, взмахнули, и земля исчезла под ногами. Мы взмыли в воздух. Ветер ударил в лицо, я зажмурилась, вцепилась в его когтистую лапу обеими руками. Он держал меня крепко, пальцы сомкнулись вокруг моей талии, и я болталась в воздухе, как тряпичная кукла.

12. Спасти и довести бывшую жену? Ха, в два счета!

Эйрион приземлился на широком балконе замка.
Когти его лязгнули о камень, крылья сложились, и меня аккуратно — почти нежно — поставили на пол. Я отшатнулась, оперлась о перила, и вся дрожь, которую я сдерживала там, в воздухе, вырвалась наружу. Руки тряслись так сильно, что пришлось сцепить их в замок.

Сердце колотилось где-то в горле, дышать было больно — воздух будто застревал в груди, не доходил до лёгких. В ушах звенело, перед глазами плыли круги. Я зажмурилась, попыталась справиться с паникой, которая поднималась волной.

Спокойно, Римма. Спокойно.
Ты же справлялась и с худшим.
Когда свекровь орала на тебя три часа подряд, ты не рыдала. Когда муж подписал бумаги о разводе, не глядя в глаза, ты вышла из ЗАГСа с гордо поднятой головой. Когда в огороде сдох насос, и ты три дня таскала воду вёдрами в тридцатиградусную жару, ты не сломалась.
Справишься и сейчас.

Но колени подгибались. Ноги не держали. Я вцепилась в перила так, что костяшки пальцев побелели, и заставила себя выдохнуть. Вдохнуть. Ещё раз.

Тело Эйриона задрожало. Босой, в расстёгнутой рубашке, он был каким-то скорее домашним, хоть и яростным. Чешуйка перепрыгнул с его лапы на мое плечо и потерся мордочкой о щеку. Нет, даже не думай, костяной засранец, я тебя не прощу.

И Эйриону сейчас выскажу.
Все. И за себя, и за ту девчонку.
У себя в голове.

— Не имеешь права меня хватать и тащить куда вздумается! — выкрикнула я, и голос сорвался на крик, задрожал. Горло сдавило, я сглотнула, попыталась взять себя в руки. — Я не вещь! Не мешок с картошкой, который можно швырнуть на плечо! Не твоя собственность, которую ты берешь и несешь, куда вздумается!

В груди горело. Обида, ярость, унижение — всё смешалось в один горячий комок, который давил изнутри, не давал дышать.

Эйрион шагнул ко мне, глаза его сверкнули, и я почувствовала волну жара, которая исходила от него. Драконий жар. Опасный, обжигающий.

— Ты могла погибнуть! — рявкнул он, и в голосе его прорвалась паника, которую он пытался скрыть за яростью. — Нежить целенаправленно искала тебя! Ты не поняла? Они шли к твоей лавке! Прямиком к тебе!

— И что? — Я ткнула его пальцем в грудь, и рука моя задрожала от напряжения. Мышцы под рубашкой были твёрдыми, горячими. Я отдёрнула руку, будто обожглась. — Ты думаешь запереть меня здесь? Под охраной, как птичку в клетке? Кормить с руки и держать на привязи, пока не надоем?

Голос мой сорвался на визг, я задыхалась, но не могла остановиться. В глазах защипало, я зажмурилась, чтобы не дать слезам выступить. Чёрта с два я буду рыдать перед ним. Чёрта с два.

— Я думаю защитить то, что мне дорого! — рыкнул он в ответ, и в голосе его прорвалось что-то горячее, отчаянное.

Я замерла. Уставилась на него, и внутри меня что-то ёкнуло, сжалось болью. Сердце пропустило удар, потом забилось ещё сильнее, ещё быстрее. В груди стало горячо, слишком горячо. Дорого? Я — дорога? Да чтоб тебе. Раньше надо было лезть с этим. И не ко мне, а к жене, придурок.

— Я тебе не дорога, — сказала я со злостью. — Мы разведены, помнишь? Твоя мама грозилась выкинуть меня из замка. Я тебе никто!

Я ударила его.
Снова.
Звонко, со всей силы, ладонью по щеке. Рука моя взлетела сама, я не думала, не планировала, просто ударила. Ладонь обожгло от удара, пальцы заныли. Голова его дёрнулась в сторону, на скуле проступил красный отпечаток моих пальцев.

Я задохнулась. Уставилась на свою руку, на него, и внутри меня всё похолодело. Господи. Я ударила его. Опять. Что со мной творится?

Эйрион застыл. Медленно коснулся щеки, провёл пальцами по месту удара. Повернулся ко мне, посмотрел долго, и в глазах его читалось столько эмоций, что я задохнулась. Боль. Вина. Ярость. Что-то ещё, чего я не могла назвать.

— Это была самая большая ошибка в моей жизни, — сказал он тихо, и голос его охрип. — Не брак. А то, что я позволил матери разрушить его.

Я открыла рот, но он шагнул ко мне — резко, стремительно. Схватил меня за талию, притянул к себе, и я ахнула, упёрлась руками ему в грудь, но он не отпустил. Губы его накрыли мои так жадно, так отчаянно, что мир вокруг исчез.

Он целовал меня глубоко, требовательно, и я задохнулась от ощущений, которые хлынули потоком. Губы его были горячими, жёсткими, настойчивыми.

Руки скользнули мне в волосы, пальцы сжались, притянули ближе, больнее, и я застонала ему в рот. Тело моё плавилось, тянулось к нему, будто само по себе. Колени подкосились, я повисла на нём, и он подхватил меня, прижал к себе так крепко, что рёбра заныли.

Жар разливался по телу волнами.
Пальцы скользнули ему на шею, зарылись в волосы, и я притянула его ещё ближе. Он застонал мне в губы, и звук этот прошёлся по мне дрожью, заставил тело выгнуться, прижаться к нему.

Когда он оторвался, я задыхалась.
Колени дрожали, губы горели, распухли. Ох, как хотелось еще. Я уставилась на него, и в голове моей пронеслась одна-единственная мысль: да что с этим ящером?
Он на каждую пощёчину так реагирует?

— Иди спать, — прохрипел он, и голос его дрожал. — Обсудим утром.

И как вы думаете, что потом?
Конечно, он утащил меня в те же покои с гардеробом, втолкнул внутрь и тихонько прикрыл дверь.

А я осталась стоять посреди покоев, прижав пальцы к распухшим губам, и пыталась отдышаться. Ноги тряслись. Отлично, Римма. Целовалась с чужим мужем, а жена, скорее всего, все видела и чувствовала. Рив, ничего не говори.
Я сама в шоке.
Я же на этот раз вообще не сопротивлялась. Совсем.

Утро началось с кошмара.
Я едва успела одеться — накинула простое платье, которое нашла в шкафу, заплела волосы в косу дрожащими руками.
Голова раскалывалась, глаза слипались — я не сомкнула их всю ночь, ворочалась в постели, вспоминала поцелуй, тот жар, который разливался по телу.
Злилась на себя за это. Какого чёрта я так реагирую на него? Он бросил меня! То есть не меня, но ве равно!
Позволил матери выгнать меня из дома!
И теперь целует, как будто это всё исправит?

13. Ведьма хочет войны

Зал совета оказался огромным — настолько, что я замерла на пороге, и внутри всё сжалось ледяным комком.
Потолок терялся в полумраке, массивные балки нависали, словно собирались раздавить меня своей тяжестью, а вдоль стен горели факелы, отбрасывая дрожащие тени на древние гобелены с изображениями драконов.

Стол — длинный, из тёмного дерева, отполированного временем до блеска — тянулся через весь зал, и вокруг него сидели люди. Много людей. Слишком много.

Советники.
Десятки лиц, обращённых ко мне.
Холодные взгляды скользили по мне, оценивали, взвешивали, осуждали.
Я чувствовала каждый из них, как удар.

Платье, которое выбрал для меня Эйрион, было тяжёлым — изумрудный бархат давил на плечи, высокий воротник душил, длинные рукава сковывали движения.
Жена главы клана.
Я должна была выглядеть достойно, властно, уверенно.

Но внутри я чувствовала себя мошенницей, которую сейчас выведут на чистую воду. Обманщицей, которая украла чужую жизнь. Я не Ривиенна. Я Римма.

Колени подогнулись, я уперлась рукой в дверной косяк, чтобы не упасть.

Пальцы соскользнули по холодному камню, ногти скрипнули. Дыши. Дыши, чёрт возьми.

Эйрион шагнул вперёд, и зал мгновенно замер.
Он двигался иначе, чем раньше — не так, как вчера на балконе, когда целовал меня, прижимал к себе, когда в глазах его читалась боль и отчаяние. Сейчас он был другим.
Глава клана.
Плечи расправлены, подбородок поднят, каждый шаг уверенный, властный.

Спина прямая, как натянутая струна. Взгляд жёсткий, холодный, не допускающий возражений. Он занял место во главе стола, и все мгновенно замолчали. Ни звука. Только потрескивание факелов и моё собственное прерывистое дыхание.

— Я привёл мою жену, — произнёс он, и голос его прозвучал громко, твёрдо, заполнил зал, отразился от стен эхом, — госпожу Ривиенну, которая владеет искусством некромантии.

Зал взорвался.

Голоса поднялись разом, ударили по ушам, слились в оглушающий гул.

Я вздрогнула так сильно, что чуть не споткнулась. Руки задрожали, я прижала их к груди, пыталась успокоить дыхание, но воздух застревал в горле, не доходил до лёгких. Перед глазами поплыли круги, в висках застучало.

— Некромантка должна быть изгнана! — выкрикнул кто-то слева, пожилой дракон с седыми бровями и уродливым шрамом через всю щёку. Голос его дрожал от ярости, лицо покраснело. — Нежить нападает на наши земли! Кто, как не она, поднял мертвецов? Кто ещё?!

— Мы не можем быть уверены! — возразил другой, моложе, с тёмными волосами и пронзительным взглядом. Он вскочил с места, ударил кулаком по столу. — Но мы должны выяснить, кто стоит за атаками! Изгнать её сейчас — значит потерять единственную возможность узнать правду!

— Правда в том, — прошипел третий, тощий, с узким лицом и злыми глазами, — что нежить появилась именно тогда, когда она вернулась! Именно тогда! Это совпадение? Не думаю!

— А может, кто-то специально хочет, чтобы мы так подумали? — перебил четвёртый, невысокий, коренастый, с рыжей бородой. — Может, это провокация? Может, кто-то подставляет её?

— Или она подставляет нас!

— Она всегда была чужой!

— Некромантка не может быть женой главы клана!

— Она позор для рода!

Голоса накладывались друг на друга, сливались в хаос, и я стояла, чувствуя, как кровь отливает от лица, как холод разливается по телу, сковывает руки, ноги. Губы онемели, пальцы не слушались. Я хотела кричать, защищаться, доказывать, но горло сжалось так, что я не могла выдавить ни звука. Только стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как внутри нарастает паника, тёмная, липкая, душащая.

Я хотела бежать. Развернуться и бежать из этого зала, из замка, из этой жизни, которая не моя. Но ноги не слушались, будто приросли к полу. И я знала: если я сбегу, они примут это за признание вины. Они решат, что я виновата. И тогда меня найдут. И сожгут.

Эйрион ударил ладонью по столу. Звук прокатился по залу громом, и все мгновенно замолчали. Я вздрогнула, подняла глаза и увидела его лицо. Жёсткое. Непреклонное. Глаза горели холодным огнём.

— А ну тихо, — произнёс он, и в голосе его прозвучала сталь, острая, как лезвие. — Пусть Тарэн выскажется. Он хотел.

Я проследила за его взглядом и увидела старика в дальнем конце стола. Очень старого. Лицо его было изборождено глубокими морщинами, словно высеченное из камня, волосы белые, как первый снег, глаза бледно-голубые, выцветшие, но пронзительные.

Он медленно поднялся, опираясь на резной посох, и каждое его движение казалось мучительно долгим. Зал застыл в напряжённом ожидании. Даже дышать боялись.

— Несколько сотен лет назад, — начал Тарэн, и голос его был хриплым, надтреснутым, но твёрдым, словно железо, — наш клан, Зеленокрылые, заключил с некромантами союз. Для того, чтобы обороняться от более страшных чудовищ. Угроза была реальной. Смертельной.

Он обвёл взглядом зал, и я увидела, как некоторые советники переглянулись, явно впервые слышащие об этом. Кто-то нахмурился, кто-то покачал головой.

— С некромантами с тех пор мы жили в мире, — продолжил старик. — Потому что вся провинция построена на древнем некромантском святилище. Не мы выбрали это место, но мы тут живём. И выполняем древний договор. Обязаны выполнять.

Сердце моё сжалось. Святилище? Договор? Я ничего об этом не знала. Ривиенна внутри меня тоже молчала, будто не понимала, о чём речь.

— Поссоритесь с некромантом, — Тарэн стукнул посохом о пол, и звук прокатился по залу, — потеряете последнюю защиту. А землёй будут владеть другие.

— Да, Аррены уже обещали напасть! — вскочил кто-то. — Они только и ждут повода, чтобы захватить провинцию!

— Все обещают, — кивнул Тарэн, и в голосе его прозвучала усталость, горечь. — Но не все грозятся выпустить то, что спрятано под нашей провинцией.

Зал замер. Воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим. Я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом, как по спине прошёл холодок. Что спрятано? О чём он говорит? Что там, под землёй?

14. Сжечь ведьму!

Зал взорвался.

Люди ринулись вперёд, размахивая вилами, топорами, дубинами — кто чем. Я зажмурилась, инстинктивно пригнулась, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В животе всё сжалось холодным комком, дыхание сбилось, я хватала ртом воздух, но его не хватало.

Драконы, окружившие меня кольцом, зарычали.

Четверо. Всего четверо мужчин встали между мной и толпой. Один из них — Эйрион, полутрансформированный, огромный, с крыльями за спиной и когтями вместо рук.

Остальные советники сидели на местах, и лица их выражали всё что угодно — от любопытства до откровенного злорадства. Никто не шевельнулся. Никто не встал на защиту.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна отчаяния, смешанного с яростью. Вот так. Значит, вот так всё и заканчивается. Меня сожгут здесь, в этом чужом мире, и я даже не успею понять, за что.

— Некромантку, некромантку ловите! — закричала Наррис, протиснувшись вперёд сквозь толпу. Голос её звенел от возбуждения, глаза горели. — Не трогайте драконов! Только её!

Но толпа уже вышла из-под контроля.

Крестьяне, обезумевшие от страха и ярости, тыкали вилами в чешуйчатые бока драконов, размахивали топорами. Один из защитников — молодой дракон с рыжими волосами — зашипел, отбил вилы когтистой лапой. Металл звякнул о чешую, не причинив вреда, но крестьянин не отступил. Ещё один замахнулся дубиной, попал по крылу. Эйрион рыкнул, качнулся в сторону, прикрывая меня собой.

Я вжалась в стену, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Руки тряслись, ноги не держали. Толпа против меня.
Нет, к этому я была совершенно не готова.

Внутри меня заметалась Ривиенна. Её голос звучал истерично, почти срываясь на крик.

Боги, боги, что происходит?! Почему они нападают?! Я же ничего не делала! Ничего!

Её паника захлестнула меня волной, смешалась с моей. Я сжала зубы, попыталась оттолкнуть её, заставить замолчать, но она не унималась.

Схватка разгоралась.

Драконы сдерживались, не выдыхали огонь — я поняла это сразу. В замкнутом пространстве пламя принесло бы больше вреда, чем пользы. Могли сгореть гобелены, деревянные балки, рухнуть потолок. Они дрались когтями, хвостами, отбивались крыльями, но людей было слишком много. Крестьяне наваливались толпой, цеплялись за конечности, пытались повалить драконов на пол.

Один из защитников — коренастый дракон с короткими рогами — упал на колено. Его тут же облепили трое мужиков, колотили дубинами по спине. Он рычал, пытался сбросить их, но сил не хватало.

Я прижала руки к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В голове пульсировало, в висках стучало. Пальцы онемели, ноги подкашивались. Я не могла ничего сделать. Абсолютно ничего. Я стояла, как истукан, и смотрела, как люди умирают из-за меня.

И вдруг всё изменилось.

Чешуйка слетел с моего плеча, завис в воздухе... И начал раздуваться. Становиться больше. Тело его перестало быть костяным — вместо этого он стал светиться изнутри зелёным светом, ярким, пульсирующим. Энергия струилась по нему волнами, и от него исходило такое напряжение, что воздух вокруг задрожал.

Он разинул пасть и заорал.

Звук был нечеловеческий. Не драконий даже. Это был крик, от которого хотелось зажать уши, свернуться калачиком и забиться в угол. Пронзительный, вибрирующий, полный древнего ужаса. Он прокатился по залу, ударил в уши, в грудь, заставил кости содрогнуться.

Крестьяне застыли. На секунду повисла тишина — абсолютная, звенящая.
А потом они побежали.

Бросили оружие, развернулись и бросились к дверям, давя друг друга, спотыкаясь, падая.
Кто-то кричал, кто-то плакал. Они бежали, как будто за ними гнался сам ад, и через несколько секунд зал опустел. Только упавшие вилы да разбитые стулья остались на полу.

Я стояла, прислонившись спиной к стене, и не могла пошевелиться. Дыхание сбилось, в груди горело, руки тряслись. Чешуйка медленно сжался обратно, свет погас, и он снова стал костяным дракончиком. Снова поместился у меня на плече, потерся о щеку мордочкой. Потом зевнул, показав крошечные клыки, и свернулся клубком.
Что это было?
У меня такой вот защитник, да? Ох, все странно.

Наррис ринулась через зал к сыну.

— Эйрион, ты цел? — Голос её звучал встревоженно, почти нежно. Она протянула руки, пытаясь дотронуться до него.

Эйрион отшвырнул её от себя так резко, что она пролетела несколько метров и ударилась спиной о дальний конец стола. Он даже не трансформировался обратно — просто оттолкнул когтистой лапой, и этого оказалось достаточно.

— Ты понимаешь, что только что чуть не убила меня, мама? — рявкнул он, и в голосе его звучала ярость, смешанная с болью. — Совсем тебе глаза застилает гнев!

Наррис поднялась, держась за бок. Лицо её было бледным, губы сжаты в тонкую линию.

— Это твоя чёртова нежить! — выкрикнула она, указывая на меня.

Вообще-то я не нежить!!!

И тут выражение её лица изменилось. Что-то мелькнуло в глазах — торжество, холодный расчёт. Она выпрямилась, и тело её задрожало, начало трансформироваться. Крылья развернулись за спиной, чешуя покрыла руки и шею. Она стала больше, мощнее, и от неё повеяло такой властью, что я невольно сжалась.

В этот же миг двери зала распахнулись, и внутрь влетела стража. Десятки драконов, наполовину трансформированных, с мечами и копьями. Они заполнили зал, окружили нас со всех сторон.

О, как вовремо.

Наррис выпрямилась, подняла подбородок. Голос её прозвучал громко, властно, не допуская возражений.

— Я — матриарх этого клана. Взять их! В темницу. Некромантку сжечь!

Я почувствовала, как холод разливается по телу, сковывает руки, ноги. Матриарх. Она объявила себя главой клана. А советники… я оглянулась, и сердце моё упало. Почти все кивали, соглашались. Только старый Тарэн пытался протестовать, размахивал посохом, кричал что-то, но его теснили, не давали подойти.

15. Бывший муж Ривиенны

Настоящее чёртово подземелье.

Не темница из сказок, где принцессы томятся в ожидании принца, — а дыра, вырубленная в скале. Решётка ржавая, массивная, с толстыми прутьями, сквозь которые едва пролезла бы кошка. Стены каменные, влажные на вид, но когда я провела по ним рукой — сухие.

Странно. Пол тоже из камня, неровный, холодный. В углу валялась куча соломы, от которой пахло плесенью и мышами. Два факела горели за решёткой, в коридоре, и свет их был тусклым, едва доползал до нас.

Эйрион сел у стены, спиной к камням, и не выпустил меня из рук.

Просто сел, устроил меня у себя на коленях и обнял. Крепко, но не больно. Я сидела, обхватив его шею руками, и чувствовала, как тепло его тела проникает сквозь ткань платья, согревает меня. Сердце моё билось часто, неровно, в висках стучало. Руки тряслись, и я никак не могла заставить их перестать. Дыхание сбивалось, я хватала ртом воздух, но его не хватало. В груди горело, под рёбрами всё сжималось и разжималось, будто какой-то механизм работал неправильно.

Я была в шоке.

На Земле ни разу — ни единого раза за сорок пять лет — не случалось ничего подобного. Никто не дрался за меня с собственной матерью. Никто не терял из-за меня всё. Мой бывший муж выбрал свекровь, когда она заставила его выбирать, и я до сих пор помнила его виноватые глаза, когда он сказал: “Понимаешь, Римма, она же мама. Она же не со зла.”

А я стояла с вещами в пакетах и думала: “Да пошли вы все.” Горло сжималось тогда, слёзы подступали к глазам, но я не заплакала. Ни одной слезинки. Развернулась и ушла. И ещё неделю не могла есть, живот скручивало, стоило подумать об этом.

А этот человек — дракон, чёрт возьми, настоящий дракон — только что потерял клан, власть, всё, что у него было. И сидит сейчас в подземелье, обнимает меня и улыбается.

Почему?

Ком встал в горле, такой плотный, что я с трудом проглотила. Глаза защипало, и я зажмурилась, чтобы не расплакаться. Нельзя. Нельзя сейчас.

— Почему? — вырвалось у меня хрипло, голос дрожал, ломался на каждом слоге. — Почему так?

Он посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула усмешка.

— Ну, скажем честно, я ожидал чего-то примерно такого. Мама никогда не понимала тягу провинции к некромантии. И мою тягу к тебе.

Я вздрогнула всем телом. Тягу к тебе. Он сказал это так просто, буднично, будто речь шла о предпочтении в еде. А во мне что-то дёрнулось, сжалось где-то в районе солнечного сплетения, и по спине прошла волна тепла, острого, почти обжигающего.

— Но ты дал меня выгнать, — прошептала я, и голос сорвался.
Слова выходили с трудом, будто я выталкивала их из себя силой.

Внутри что-то болело. Не моё. Не моя боль. Ривиенна.

Он выгнал меня в одной сорочке,” — прозвучал её голос в моей голове, тихий, надломленный. — Даже не дал взять вещи. Ничего. Я шла босая, и камни резали ступни. Я думала, умру. Хотела умереть.

Я сжала зубы, чтобы не застонать. Боль её накрыла меня, будто я сама шла, сама чувствовала, как кровь стекает с ног, как холод въедается в кости.

— Дал, — кивнул Эйрион, и усмешка исчезла с лица. Он провёл рукой по моим волосам, медленно, осторожно, и пальцы его были тёплыми, почти горячими. — На какое-то время она меня убедила, что некромантия — зло, а ты привела к нам мертвецов. А потом я наткнулся на пару древних трактатов о происхождении своей семьи. Клан Ланмор, между прочим, всегда был связан со смертью. Но… я закрывался от себя, как мог, отгораживался. Пока дорогая госпожа Наррис захватывала власть.

Он замолчал, и я увидела, как челюсти его сжались, как что-то болезненное мелькнуло в глазах. Скулы напряглись, на шее проступила жилка.

— И да, я действительно выгнал тебя в одной сорочке из замка. Это был я, Ривиенна. Моя вина. И это я не интересовался тобой почти полтора года. Последнее, что я помню о тебе — ты в зале совета, на расторжении брака. Прямая, как палка.

Я так хотела заплакать, — прошептала Ривиенна в моей голове. — Хотела упасть на колени, умолять его. Но не могла. Если бы я показала слабость, они бы растерзали меня на месте. Я держалась.

Боль пронзила меня, острая, режущая. Я вдохнула резко, и воздух обжёг лёгкие. Пальцы на шее Эйриона задрожали, я почувствовала, как ногти впиваются в его кожу. Он не дёрнулся, не отстранился, только крепче прижал меня к себе.

— Я тогда думал, ну давай, разрыдайся, ну, тебе же больно, разве нет? — Эйрион говорил тихо, почти сам себе, и голос его дрожал. — Думал, хоть секунда слабости, и я всё это отменю к чертям. Неа, без шансов.

Он перехватил меня получше, устроил поудобнее, прижал к груди. Я слышала стук его сердца — ровный, спокойный. А моё колотилось, как бешеное, билось о рёбра изнутри, будто пыталось вырваться. В голове кружилось, перед глазами плыло. Я прижалась лбом к его плечу, зажмурилась, пытаясь унять дрожь.

— А потом я стал обращать внимание на то, что мама говорит, кому и как. И всё ещё не верилось, пока… Пока тебя не принесли мне на помолвку в гробу.

Голос его дрогнул, сорвался. Я почувствовала, как пальцы его сжались на моей спине, вдавились в кожу сквозь ткань. Как дыхание участилось, стало неровным.

— Я подумал, что всё, потерял. Ох, как из меня повыветрились все её увещевания, моментом. Всё сошло, как старая краска сходит, знаешь.

Он прижал меня ближе, откинулся спиной на стену. Я слышала, как камни скрипнули под его весом. Чешуйка устроился у него на плече, свернулся клубочком и задремал.

Я не знала, что сказать. Горло перехватило, слова застряли где-то внутри, не шли наружу. Слёзы жгли глаза, я моргала, пытаясь их сдержать, но они всё равно выступили, покатились по щекам. Горячие, солёные. Я уткнулась лицом в его грудь, чтобы он не видел.

Сорок пять лет. Сорок пять лет я была одна.

Развод, придирки, предательства. Я научилась не ждать ничего от людей. Научилась справляться сама, держать спину прямо, не показывать слабость. А тут… тут этот мужчина потерял всё и был счастлив. Просто потому, что держит меня на руках.

16. Пещера моего дракона

Эйрион не ответил сразу. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл взгляд на меня. Я видела, как в глазах его мелькнуло что-то — сомнение, опасение, но потом он кивнул.

— Хорошо.

Он поднялся, плавно, осторожно, держа меня на руках.

Я почувствовала, как мышцы его напряглись, как тело его стало жарче, будто изнутри разгорелся огонь. Он поставил меня на ноги, но я пошатнулась, ноги подкосились, и он подхватил меня за локоть, придержал.

Пол под ногами был холодным, неровным, я чувствовала каждую выбоину через тонкие подошвы туфель.

Вирра открыла решётку, она скрипнула так громко, что я вздрогнула. Звук эхом прокатился по коридору, отразился от стен. Я замерла, прислушиваясь, но никто не откликнулся. Тишина. Только наше дыхание и тихие шаги Вирры.

Мы вышли в коридор.

Он был узким, низким, факелы горели редко, и тени плясали на стенах, искажали всё вокруг. Я шла за Эйрионом, держась за его руку, и пальцы его были горячими, почти обжигающими. Мы поднимались по лестнице — узкой, винтовой, ступени были неровными, крутыми, и я спотыкалась, цеплялась за стены.

Сердце колотилось, дыхание сбивалось, в груди всё сжималось от страха. А вдруг нас поймают? А вдруг стража проснётся? Но Вирра шла впереди уверенно, быстро, и Эйрион не отставал.

Мы поднимались долго. Ноги ныли, икры горели, я задыхалась, хватала ртом воздух, но не останавливалась. Эйрион оглянулся, посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло беспокойство.

— Потерпи. Почти пришли.

Наконец лестница закончилась.

Вирра толкнула дверь, и она поддалась с тихим скрипом.

Мы вышли на самый верх башни — открытую площадку, огороженную низким парапетом. Ветер ударил в лицо, холодный, резкий, и я зажмурилась, втянула голову в плечи. Волосы взметнулись, хлестнули по щекам. Небо над головой было чёрным, усыпанным звёздами, и луна висела низко, огромная, почти полная. Свет её был холодным, серебристым, отражался на камнях парапета.

Эйрион отпустил мою руку, отошёл на несколько шагов. Я стояла, обхватив себя руками, дрожала от холода. Он обернулся, посмотрел на меня, и в глазах его что-то вспыхнуло — не огонь, что-то другое, глубокое, древнее.

— Готова?

Я кивнула, хотя понятия не имела, к чему готовиться.

Он улыбнулся, коротко, почти невесело. Потом отвернулся, сделал шаг к краю площадки — и изменился.

Тело его вытянулось, расширилось, кости трещали, мышцы напрягались и росли. Кожа его потемнела, покрылась чешуёй — чёрной, блестящей, переливающейся в лунном свете. Крылья развернулись, огромные, перепончатые, закрыли собой половину неба. Голова вытянулась, превратилась в морду с длинными челюстями, усеянными зубами. Глаза остались прежними — яркими, темными с золотыми искрами, но теперь в них светилось что-то нечеловеческое, дикое.

Дракон. Настоящий дракон.

Сердце моё ухнуло, застыло на секунду, потом заколотилось так сильно, что в глазах потемнело. Я сделала шаг назад, инстинктивно, и спина упёрлась в холодный камень стены. Дыхание сбилось, я хватала ртом воздух, но его не хватало. В груди всё сжалось, горло перехватило. Страх. Дикий, животный страх, от которого хотелось бежать, кричать, но я не могла пошевелиться.

Дракон повернул голову, посмотрел на меня. И в глазах его я увидела Эйриона — того же самого человека, который держал меня на руках в подземелье. Страх отступил, схлынул волной, оставив после себя только дрожь в коленях.

Он опустился на живот, сложил крылья, и я поняла — он ждёт.

Я подошла медленно, осторожно, ноги подкашивались, но я заставила себя идти. Чешуя под пальцами была гладкой, тёплой, почти горячей. Я забралась ему на спину, устроилась между лопаток, вцепилась в чешуйки так сильно, что пальцы побелели. Чешуйка пискнул, устроился у меня на плече, цепляясь коготками за ткань платья.

Эйрион поднялся, расправил крылья — и прыгнул.

Земля ушла из-под ног, мой желудок перевернулся, в ушах засвистело. Мы падали, падали, и я зажмурилась, вцепилась в чешую так сильно, что руки заболели. Ветер бил в лицо, рвал волосы, я не могла дышать, не могла кричать, только держалась и молилась, чтобы это закончилось.

А потом крылья развернулись, рванули воздух, и мы взмыли вверх.

Я открыла глаза.

Мир под нами был крошечным — замки, дома, дороги. Всё это осталось внизу, далеко-далеко. Мы летели, и ветер свистел в ушах, холодный, резкий, но я уже не замерзла. Тело дракона под ногами было горячим, от него шло тепло, и я прижалась ближе, обхватила его шею руками.

Мы летели недолго. Эйрион снизился, сделал круг над маленькой улицей на окраине города, и я узнала её.

Лавка Ривиенны. Мы приземлились перед ней, и земля под лапами дракона задрожала. Эйрион снова изменился, превратился в человека.

— Собери, что найдёшь, — сказал Эйрион, и голос его был хриплым, усталым. — Мы с тобой готовимся по сути к войне, Рив. За клан и провинцию. Скорее всего, лавка твоя не выживет.

Я кивнула, поднялась на ноги. Подошла к двери, толкнула её — и замерла.

Лавка была разграблена.

Полки перевёрнуты, товар разбросан по полу. Стёкла разбиты, ветер гулял внутри, поднимая клочья бумаги и пыль. Сердце моё сжалось, в горле встал комок. Всё, что Ривиенна создавала, всё, во что она вкладывала силы, — разрушено.

За полкой у окна, — прозвучал голос Ривиенны в моей голове, тихий, напряжённый. — Там тайник. Надави на третью доску снизу.

Я подошла, нашла доску, надавила. Она поддалась с тихим щелчком, открылась небольшая ниша. Внутри лежали амулеты, свёрнутые в ткань, несколько артефактов, и книги. Старые, толстые, в кожаных переплётах. Я взяла их, прижала к груди. Пальцы дрожали, но я не выпустила ни одной вещи.

Ещё под прилавком, — подсказала Ривиенна. — Там мешочек с кристаллами. Возьми его. Они нужны для заклинаний.

Я нашла мешочек, тяжёлый, звенящий. Сунула его за пояс, подобрала ещё несколько книг с пола — те, что остались целыми.

17. Познакомься, это мой отец!

Почти сразу раздалось ещё одно хлопанье крыльев — тяжёлое, мощное, и пещеру тряхнуло. Ветер ворвался внутрь, холодный, резкий, и пламя в очаге заметалось, запрыгало. Я обернулась, сердце ухнуло вниз, застучало так сильно, что в висках заболело. Эйрион вернулся. Значит, всё хорошо. Значит, это он.

— Ривиенна! — раздался его голос у входа, громкий, встревоженный. — Эй, малыш, где твоя хозяйка?

Малыш. Он нашёл Чешуйку. Я сделала шаг к выходу, но голос остановил меня.

Второй голос. Мужской, низкий, с хрипотцой.

Кто-то ещё был там.

Я замерла, прижалась спиной к стене, и по спине прошла волна ледяного холода. Мурашки побежали по рукам, дыхание сбилось, в груди всё сжалось.

Кто это? Враг? Друг? Я не знала. Стою, жду. Может, не заметят.

Но прятаться было бессмысленно. Шаги раздались громче, ближе, и я поняла — они идут сюда. Я выпрямилась, вдохнула, заставила себя выйти из тени.

Эйрион стоял у входа в комнату с сокровищами, и рядом с ним — мужчина.

Высокий, широкоплечий, с седыми волосами до плеч и лицом, изрезанным морщинами. Но самым странным было не это. Вокруг него мерцало зеленоватое сияние, слабое, призрачное, оно окутывало его тело, струилось вокруг, оставляло за собой следы в воздухе. Я смотрела на него и не могла оторваться. Он был материальным — я видела, как сапоги его стоят на камне, как тело отбрасывает тень. Но сияние это, зеленоватое, холодное, выдавало его.

Мертвец. Это был мертвец.

Сердце моё замерло, застыло на секунду, потом рванулось так сильно, что в груди заболело. Ноги подкосились, я схватилась за стену, чтобы не упасть. Холодный пот выступил на лбу, в висках застучало. Дыхание сбилось, я хватала ртом воздух, но его не хватало. Глаза у него были карими, как у Эйриона, но в них светилось что-то нечеловеческое, древнее.

— Ну а вот и главная причина того, что я тебе поверил, — сказал Эйрион, и в голосе его звучала усмешка. — Познакомься, Рив, это мой отец.

Отец. Мертвец. Его отец — мертвец.

Я смотрела на них, и в голове всё смешалось, перепуталось. Эйрион стоял рядом с мертвецом, и в глазах его не было страха, только спокойствие. А мужчина смотрел на меня темными глазами, и в них светилась насмешка.

— Некромантка, которая боится нежити, — произнёс он, и голос его был низким, раскатистым. — Очень странное сочетание.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло перехватило, язык прилип к нёбу. Я стояла, сжав кулаки, и дрожала мелкой дрожью, которую не могла унять.

Это пещера Виона, боги, — прозвучал голос Ривиенны в моей голове, и в нём звучал шок, ужас. — Это невозможно. Его убили. Он умер. Но он… он поднят. Алайна. Это её работа.

Вион — так звали отца Эйриона. Седой мужчина, окутанный зеленоватым сиянием.

Чешуйка пролетел мимо, и Вион поднял руку, поймал малыша на лету. Чешуйка пискнул возмущённо, задёргал крыльями, но Вион держал его крепко. Вытащил из пасти ожерелье — то самое, с изумрудом, которое он своровал, — и Чешуйка покачал перед мордочкой.

— А воровать нехорошо, малыш, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то почти отеческое. Он повернулся к Эйриону, протянул ожерелье. — Смотри-ка, безошибочно определил, что подарить твоей жене, Эйрион.

Эйрион взял ожерелье, посмотрел на меня и улыбнулся. Тепло, мягко, и в груди у меня что-то дёрнулось, сжалось.

— Я мяса принёс, — сказал он. — Охотился.

Он поднял руку, и я увидела двух кроликов. Мясо. Еда. Нормальная, земная вещь посреди всего этого безумия.

Самая странная трапеза в моей жизни.

Мёртвый свекор снимал шкурки с кроликов. Его руки были большими, с длинными пальцами, но двигались ловко, аккуратно, почти изящно.

Он делал это так, будто снимал шкурки всю жизнь, и кожа сходила легко, чисто. Живой муж — бывший, чёрт возьми, бывший муж — разводил огонь, подкладывал дрова, раздувал пламя. Потом ушёл в одну из дальних комнат и вернулся с банками, запечатанными воском. Соленья. Огурцы, помидоры, грибы. Всё это выглядело так буднично, так по-домашнему, что я не знала, смеяться мне или плакать.

Эйрион насадил мясо на вертел, поднёс к огню. Жир закапал на угли, зашипел, запахло дымом и жареным. Мой желудок скрутило, и я поняла, что голодна. Страшно голодна. Когда я ела в последний раз? Вчера? Позавчера?

Вион протянул мне бокал. Серебряный, тяжёлый, с резьбой по краям. Вино в нём было тёмным, почти чёрным.

— Вино, дочка, — сказал он, и в голосе его прозвучала ирония. — Нормальное, даже хорошее.

Я взяла бокал с опаской. Отпила глоток. Вино было терпким, густым, с привкусом вишни и чего-то пряного. Оно растеклось по горлу, согрело изнутри, и я закрыла глаза от наслаждения. Так давно я не пила хорошего вина. На Земле я позволяла себе это редко — дорого, да и незачем.

Чешуйка устроился у меня на плече, уткнулся носом в шею, и я почувствовала его тепло, его маленькое сердечко, которое билось быстро-быстро.

— Ну что, — произнёс Вион наконец, когда Эйрион разделал кролика и положил кусок мяса мне на тарелку, — давай расскажем девочке историю.

— Угу, — кивнул Эйрион, и на губах его мелькнула усмешка. — А то у неё глаза до сих пор как два блюдца.

Я вздрогнула, взглянула на них обоих. Они смотрели на меня, и в глазах обоих светилось что-то похожее на сочувствие.

— О, история началась задолго до моего рождения, — начал Вион, и голос его стал тише, серьёзнее. — Клан Ланмор поселился на этих землях больше тысячи лет назад. А тут до того был некромантский храм, практически главный в мире, не то что в королевстве. Но почва плодородная, в общем, решено было селиться, а чтобы не донимала нежить, заключили договор с некромантским культом. Который наложил печатей на древнюю нежить. Потому что если ты изучаешь смерть, можешь как поднять, так и упокоить, да, дочка?

Вион подмигнул мне, и это выглядело совершенно абсурдно — мёртвый мужчина, подмигивающий некромантке. Я сглотнула, кивнула.

18. Аморальное искусство некроманта

Дом в горах оказался не домом вовсе, а настоящим мини-замком, крепостью, вросшей в скалы так, будто её высекли из самой горы. Башни уходили вверх, серые, мощные, с узкими бойницами вместо окон, а стены были такой толщины, что я представила, как по ним можно было бы ходить вдвоём, держась за руки.

Вокруг раскинулась долина — зелёная, сочная, с лугами и рощами, и я впервые за всё время почувствовала, что могу вдохнуть полной грудью. Воздух здесь был другим — чистым, холодным, пахнущим хвоей и снегом с вершин. Я стояла на балконе, смотрела на горизонт, и что-то внутри меня расслаблялось, отпускало. Здесь было безопасно. Пока.

Люди, жившие в замке, встретили нас с почтением. Несколько драконов — старых, седых, в человеческом обличье — поклонились Эйриону, а мне кивнули с любопытством и настороженностью. Один из них был тот самый пожилой советник, что заступался за меня на совете. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Рад, что ты жива, девочка, — сказал он просто, и в голосе его звучала искренность.

Я кивнула, не зная, что ответить. Горло сжалось, и я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня увлажнились глаза.

Ривиенна не давала мне покоя. Каждое утро, едва я просыпалась, в голове звучал её голос — спокойный, настойчивый, требовательный.

Пора учиться, Римма. Времени мало.

Я садилась в одной из башен, в маленькой комнате с каменными стенами и единственным окном, выходящим на горы, и начинала. Ривиенна объясняла — я повторяла, снова и снова, пока пальцы не начинали двигаться сами, будто помнили то, чего я не знала. Тело её и правда помнило. Магия шла через жесты, через движения рук, через ритм дыхания, и я ловила себя на том, что всё получается удивительно просто. Слишком просто, и это пугало.

Чувствуй силу, — говорила Ривиенна. — Она внутри тебя, она вокруг. Смерть — это не конец, Римма, это переход. Ты — мост между мирами.

Я закрывала глаза, вдыхала, и внутри что-то отзывалось — холодное, тёмное, но не злое. Просто другое. Я чувствовала, как сила течёт по венам, как она наполняет меня, и в первый раз я не боялась. Я принимала.

Дни шли, один за другим, и я училась. Заклинания защиты, упокоения, контроля. Ривиенна была строгой учительницей, не прощала ошибок, заставляла повторять снова и снова, пока я не падала без сил. Но я не сдавалась. Потому что понимала — если не научусь, умру. И не только я.

Кладбище находилось за высокой каменной стеной, поросшей мхом, чуть в стороне от замка. Старое, заброшенное, с покосившимися крестами и обветшалыми надгробиями.

Я шла туда с тяжёлым сердцем, ноги едва двигались, и в груди всё сжималось от страха и отвращения. Мне предстояло сделать то, что я считала немыслимым. Поднять мёртвого.

— Это аморально, — сказала я вслух, и голос мой дрожал.

Нет, Римма, не аморально, если ты учишься, чтобы остановить полчища мертвецов, идущих на твой дом, — ответила Ривиенна внутри, спокойно, рассудительно. — А для остальных целей, ты права, очень спорное искусство.

Я остановилась перед одной из могил — старой, безымянной, с треснувшим надгробием. Вдохнула, выдохнула. Руки дрожали, пальцы не слушались. Я сжала их в кулаки, разжала, снова сжала. Потом подняла руки и начала.

Жесты шли один за другим, медленно, неуверенно. Я чувствовала, как сила просыпается, как она течёт из меня в землю, как она зовёт то, что там, внизу. Земля задрожала, затряслась, и я услышала звук — глухой, страшный, словно что-то рвалось изнутри. Могила лопнула, земля разошлась, и оттуда поднялся скелет.

Медленно. Неуклюже. Кости скрипели, череп качался на позвоночнике, и пустые глазницы смотрели на меня. Я замерла, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит. В горле пересохло, дыхание сбилось, и я стояла, не в силах пошевелиться.

Упокой его, — приказала Ривиенна.

Я подняла руки снова, и жесты пошли быстрее, увереннее. Скелет замер, качнулся, и рухнул обратно в землю. Кости рассыпались, провалились вниз, и земля затянулась, будто ничего и не было.

Я упала на колени, руки задрожали, и из глаз хлынули слёзы. Я плакала и шептала одно и то же, снова и снова:

— Прости, прости, прости. Прости.

Слёзы текли по щекам, капали на землю, и я не могла остановиться. Я нарушила покой мёртвого, я подняла его, заставила двигаться, и это было неправильно. Неправильно.

Но я должна была научиться. Ради живых.

Вечером я стояла на стене замка, смотрела на горы, на закат, окрасивший небо в оранжевые и розовые полосы. Ветер трепал волосы, холодил лицо, и я вдыхала его, жадно, глубоко. Рядом беззвучно возник Вион. Он встал рядом, оперся локтями о каменный парапет, и мы молчали какое-то время.

— Я вот думаю, а что, если она драконов поднимет? — спросила я наконец, и голос мой прозвучал тихо, неуверенно.

Вион повернулся ко мне, и в глазах его мелькнула усмешка.

— Практически бесполезно, — ответил он спокойно. — Даже самый сильный некромант таких, как я, разумных, может сделать от силы троих-четверых за долгую жизнь. Она меня для себя поднимала, дочь. Как избранника.

Я посмотрела на него, и в груди что-то сжалось.

— А ты не стал?

— А я не стал.

— Почему?

Вион помолчал, посмотрел вдаль, на горизонт, где солнце уже почти скрылось за горами.

— Убила меня для этого, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала горечь. — Я не забыл. Женская ревность может всякое. Мне молодому казалось, как интересно, две женщины тебя поделить не могут. Дуралей, право слово. Смотри, что натворил.

Я молчала, не зная, что сказать. Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

— А сейчас? — спросила я тихо.

— А сейчас думаю, насколько ж Эйрион умнее. И прозорливее. Вон, смотри, там, в небе, зелененький. Вести принёс, наверное.

Я посмотрела туда, куда он указывал, и увидела точку в небе — маленькую, далёкую, но быстро приближающуюся. Зелёный дракон. Сердце моё ухнуло вниз, заколотилось сильнее. Я знала — хорошие вести не летят так быстро.