Я тебя отвоюю

Глава 1. Ледяная крошка

POV: Агата

Москва. Январь. 03:45 утра.

Запах хлорки въелся мне в подкорку. Он был везде: в порах кожи, в жестких волокнах дешевого синтетического свитера, даже, кажется, в слюне. Я чувствовала его привкус на языке, когда сглатывала вязкую, горькую слюну усталости.

— Смирнова, ты там уснула? — Голос администратора, Оксаны, прозвучал как выстрел в гулкой тишине служебной душевой.

Я вздрогнула, роняя мокрую тряпку в ведро с серой, мыльной водой. Брызги полетели на мои стоптанные кроссовки, которые когда-то были белыми, а теперь напоминали грязный городской снег.

— Заканчиваю, — отозвалась я, и мой собственный голос показался мне чужим, скрипучим, как несмазанная петля.

Клуб «Эфир» медленно умирал после бурной пятничной ночи. Вибрация басов, от которой еще час назад дрожали стены в туалетах, стихла, уступив место звону бутылок и шарканью швабр. Золотая молодежь, нанюхавшаяся, напившаяся и вытрахавшая друг другу мозги, разъезжалась по своим пентхаусам и загородным коттеджам, оставляя нам, обслуживающему персоналу, грязь.

В буквальном смысле.

Я выжала тряпку с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Мои руки. Я ненавидела свои руки в такие моменты. Красные, обветренные, с короткими, обкусанными под корень ногтями. Никакого маникюра, никакого геля-лака цвета «пепельная роза», который так любили сучки, блюющие в мраморные раковины, которые я потом драила.

Сегодняшняя смена была адом. Какой-то мажор перевернул ведерко со льдом и шампанским прямо в центре VIP-ложи, и мне пришлось ползать на коленях между дорогими кожаными диванами, собирая осколки хрусталя, пока его друзья ржали и пытались попасть в меня оливками.

Один из них, с мутными от «кокса» глазами, даже попытался наступить мне на ладонь своим тяжелым ботинком от Balenciaga. Я успела отдернуть руку. Он лишь хмыкнул, лениво выдыхая дым вейпа мне в лицо. Сладкий, приторный запах дыни смешался с запахом его дорогого парфюма и моего унижения.

Я ненавидела их. Всех до единого.

Стянув резиновые перчатки, я бросила их на полку. Кожа ладоней горела, саднила от контакта с химией. Я подошла к крошечному, забрызганному мутной водой зеркалу над раковиной.

Из отражения на меня смотрело привидение. Бледная кожа с сероватым оттенком, темные круги под глазами, напоминающие синяки от ударов, и волосы – тусклые, блондинистые, стянутые в тугой, безжизненный пучок на затылке. В глазах цвета остывшего кофе не было ничего, кроме желания упасть и не просыпаться часов двадцать.

Но мне нельзя было падать.

Телефон в кармане джинсов вибрировал уже в третий раз за последние десять минут. Короткие, нервные импульсы, от которых сердце каждый раз пропускало удар.

Я знала, кто это. И знала, что ничего хорошего этот звонок не сулит.

Вытащила старенький, с треснувшим экраном «Самсунг». На дисплее высветилось: «Кир».

Брат. Мой близнец. Моя боль. Мой крест.

Я провела пальцем по экрану, принимая вызов, и прижала трубку к уху, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Агата? Тата, ты где? Ты вышла? — Его голос срывался, хрипел, захлебывался паникой. На заднем фоне я слышала какой-то шум, гудки машин, ветер. Он был на улице.

— Я еще в клубе, Кир. Переодеваюсь. Что случилось? — Я старалась говорить спокойно, но внутри все сжалось в ледяной комок. — Почему ты не спишь? Четыре утра.

— Тата, мне пиздец. — Он выдохнул это слово, и я услышала, как он всхлипнул. По-настоящему, по-детски, как когда нам было по семь лет, и он разбил мамину любимую вазу. — Они меня нашли. Они дали срок до завтрашнего вечера.

Я прикрыла глаза, опираясь лбом о холодный кафель стены. Мир вокруг качнулся.

— Кто «они», Кирилл? — спросила я шепотом, хотя уже знала ответ. — Дилеры? Сколько?

— Пятьсот, — выдохнул он.

— Пятьсот рублей? — глупая надежда.

— Пятьсот тысяч, Тата! — взвизгнул он, и этот звук резанул мне по ушам больнее ножа. — Я проебал товар. Меня подставили, клянусь! Я должен был просто передать пакет, но меня приняли менты, пришлось скинуть… Они не верят. Говорят, я загнал его и оставил бабки себе.

Пятьсот тысяч. Полмиллиона.

Для людей, которые сейчас выходили из «Эфира», это была цена одной вечеринки. Цена сумки. Цена комплекта зимней резины на их гелики.

Для меня это была жизнь. Два года учебы в архитектурном, если бы я училась платно. Десять лет работы уборщицей.

— Где я возьму полмиллиона за сутки, идиот?! — Я не выдержала, сорвалась на крик, и мой голос эхом отразился от кафельных стен. — У нас на карте четыре тысячи на еду до конца месяца! Мать снова в запое, ты знаешь об этом?!

— Придумай что-нибудь! — заистерил он. — Ты же умная, Тата! Ты в этом клубе работаешь, там же богатеи! Попроси аванс! Займи! Укради, блядь! Если я не отдам завтра к полуночи, они меня на ремни порежут. Они знают адрес общаги. Знают про маму.

— Не смей впутывать маму! — прошипела я.

— Тата, пожалуйста… Мне страшно.

Связь прервалась. Он бросил трубку. Или у него села батарейка.

Я стояла посреди пустой раздевалки, сжимая телефон так, что пластик корпуса скрипел. В груди разрасталась черная дыра, засасывающая остатки спокойствия. Пятьсот тысяч.

Я открыла шкафчик, сорвала с себя форменную футболку с логотипом клуба, натянула свой колючий свитер, который ненавидела всей душой, но он был самым теплым из того, что у меня было. Сверху накинула пуховик, купленный на рынке три года назад. Молния заедала на середине, приходилось дергать её с силой, рискуя вырвать «собачку».

— Смирнова! — Оксана заглянула в раздевалку, уже одетая в шубу. — Ты чего копаешься? Охрана закрывает служебный выход через пять минут. Хочешь ночевать с крысами?

— Иду, — буркнула я, заматывая шею шарфом.

Выходя на улицу, я молилась только об одном: чтобы мороз убил во мне все чувства. Чтобы я просто превратилась в ледяную статую и перестала чувствовать этот липкий, животный страх за брата.