Я твой кошмар.

ГЛАВА 1.

Память — предатель. Она не хранит прошлое, как аккуратные папки в архиве. Она прячет осколки стекла среди ваты. Ты думаешь, что всё зажило, забылось, затянулось гладкой тканью взрослой жизни. А потом один звук, один запах цветов — и стекло впивается в самое нутро, разрезая на части того ребёнка, которым ты когда-то была.

Меня зовут Леся. Мне двадцать два, и у меня всё есть. Вернее, всё, что должно быть у девушки моего возраста и профессии. Квартира в центре города, вид на огни, которые никогда не гаснут. Контракты. Фотосессии. Имя на афишах мелким, но уже заметным шрифтом. Леся Костенко. Я научилась улыбаться так, чтобы в уголках глаз собирались лучики — «искренне». Научилась плакать по команде режиссёра — одна слеза, ровно по щеке, не размазывая тушь. Это и есть актёрство, не так ли? Искусство казаться, а не быть.

Но никакой «метод» не подготовит тебя к главной роли. Роли самой себя в кошмаре, который ты сама когда-то допустила.

Это началось с роз. Алых, как кровь из пореза. Как язык пламени. Каждую субботу, ровно в десять утра, курьер в белых перчатках вручал мне их. Сто одну розу. С подписью «Я твой кошмар, Лесёнок». И написано это было кровью.

Просто эти бархатные, почти чёрные в глубине лепестки, тяжёлые, как предчувствие. Мой агент смеялся. А я смотрела на эти цветы, и по спине бежал холодный пот. Не знаю почему. Инстинкт. То самое животное чутьё, которое мы, цивилизованные люди, так старательно в себе душим.

Но чтобы понять страх, надо вернуться к его корню. К месту, где страх родился. В детство, которого у меня не было.

***

Мне было восемь. И я жила не в доме, а в «учреждении для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей». Длинное, казённое название для большого, серого, вечно пахнущего капустой и хлоркой здания на окраине города. Мир был поделён на «их» и «нас». «Они» — воспитатели, уставшие, с потухшими глазами, раздававшие макароны на обед. «Мы» — стая детей, выживающих как умеет.

Но в этой стае была своя иерархия. На вершине — старшие. Им было по пятнадцать-шестнадцать, и они были уже не детьми, а какими-то грубыми, опасными подобиями взрослых. Они курили за гаражами, таскали портвейн, и их власть была абсолютной. А в самом низу… в самом низу были мы с Димкой. «Глазастики». «Мутанты».

Потому что у меня были разные глаза. Правый — тёплый, орехово-карий. Левый — зелёный, как лесной омут. Медицина называет это гетерохромией. В детдоме это называлось проклятием. Признаком уродства. Димка был моим отражением в кривом зеркале: его правый глаз был небесно-голубым, а левый… левый казался просто очень тёмным, почти чёрным. Мы были друг для друга единственным доказательством, что мы не уроды. Что мы — особенные. Два островка в одном враждебном океане.

Он звал меня Лесёнок. Не Леська, не Леся, а именно Лесёнок. Такой маленький, беззащитный зверёк из сказки, которого надо прятать в карман и оберегать.

— Лесёнок, не смотри на них, — шептал он, когда нас окружали, тыкая грязными пальцами в наши лица. — Закрой глазки. Они тупые и не понимают ничего.

— Эй, мутанты! Смотрите друг на друга и не сходите с ума! Ха-ха! — орал Артём, самый крупный и злой из старших. У него было лицо, заплывшее ранней грубостью, и запах перегара, который, мне кажется, въелся в него навсегда.

— Давай, Артём, спросим, у кого из них глаз настоящий? Может, они по одному ворованному ходят? — поддакивал его тень, тощий Глеб с хищным лицом.

Нас толкали, дёргали за волосы, выхватывали из рук жалкие игрушки. Но самым страшным был не страх. Самым страшным было чувство стыда. Стыда за свою особенность, которая делала нас мишенью. Мы мечтали быть серыми, невидимыми. Но наши глаза кричали о нас на всю вселенную.

Единственным нашим убежищем был старый домик за гаражами. Когда-то там жил сторож, а потом его забросили. Мы нашли его случайно и сделали своим. Это была наша крепость. Наша планета. Там пахло пылью, старым деревом и свободой. Мы хранили там «сокровища»: цветные стёклышки, красивую пуговицу, несколько конфетных фантиков. Там мы могли говорить. Мечтать. Димка мечтал стать космонавтом. Улететь так далеко, чтобы смотреть на Землю и не видеть никакого детдома. А я… я мечтала, чтобы у меня была мама. Одна, самая лучшая, которая обнимет и скажет: «Какие у тебя красивые глаза, дочка». Не «разные». А именно красивые.

Мой день рождения — 17 октября — всегда был самым ужасным днём в году. Потому что его не было. Никто из взрослых не дарил подарков. Никто не пел песню. Воспитатели ставили в журнале галочку, и всё. Но кроме Димки. В тот год, в тот самый, Димка прошептал мне на ухо за неделю до даты:

— Лесёнок, я всё устрою. Настоящий день рождения. В нашем доме. Никто не узнает.

И он исчез. Не в прямом смысле. Он стал пропадать после ужина, уходить куда-то с таинственным и озабоченным видом. Я боялась, что он нашёл других друзей. Что бросит меня. Одиночество с ним было терпимым. Без него — немыслимым.

И вот настал тот вечер субботы. Моросил холодный осенний дождь. Ужин — серая перловая каша. После отбоя, под одеялом, я дрожала от страха и предвкушения. Ровно в десять, как мы и договорились, я услышала лёгкий стук в стекло. Это был он. Мы, как два диверсанта, проползли через дыру в заборе и побежали через мокрый, тёмный двор к нашим гаражам.

— Закрой глаза, Лесёнок, — сказал Димка перед самой дверью. Его голос дрожал от волнения.

Я закрыла. Он взял меня за руку — его ладонь была шершавой, тёплой и самой родной на свете — и ввёл внутрь.

— Можно смотреть.

Я открыла глаза. И забыла как дышать.

Он украл электрическую гирлянду. Не новую, яркую, а старую, советскую, с большими разноцветными лампочками. Она была обмотана вокруг единственной целой балки, и её свет, тёплый, немного мигающий, заливал всё помещение волшебным, тёплым сиянием. На полу, на старом ящике, на всех уцелевших поверхностях лежали розы. Не букеты, а просто бутоны, стебли. Где он их взял? Украл в оранжерее? Подобрал на помойке возле цветочного магазина? Не знаю. Но их было много. Десятки. И все они были алыми. В этом мигающем свете гирлянды они казались каплями чистой, совершенной красоты. Он собрал для меня весь мир и упаковал его в этот старый сарай.