Я твоя ненависть, ты моя боль

Глава 1. Ноябрь, что стер нас

Я стояла перед его матерью.

Люстра в особняке на Остоженке горела так ярко, будто хотела высветить каждый мой изъян. Мои стоптанные кроссовки на пороге её паркета из африканского дуба, её кольцо с изумрудом, когда она протянула мне бумагу.

— Подписывай.

— Но я… я люблю вашего сына… мы… любим друг друга.

Она фыркнула. Один звук — и моя любовь к Артёму Жатецкому превратилась в пыль, в детскую болезнь, в недоразумение.

— Ты ему не пара и никогда не была. Ваша влюблённость ничего не значит. Что ты можешь дать моему сыну? Любовь? Он её купит, и любая будет его любить. — Она постучала идеальным маникюром по документу. — Подписывай. Я знаю, твоему брату нужны деньги на операцию. Сын не заведует финансами и не будет, пока ты не уберёшься с горизонта.

— Мария Павловна… пожалуйста.

— Ты хочешь спасти своего маленького Кирилла?

Я сглотнула. Кирюша. Ему пять. Требуется операция на сердце и каждая ночь в Морозовской больнице могла стать последней. А я здесь, среди шёлка и хрусталя, прошу за двоих.

— Подписывай. И даже не думай. Деньги тут же поступят тебе на счёт. А не подпишешь — тогда никто и ничто не поможет твоему брату, ни одна клиника страны не сделает операцию, он умрет. Уж я-то позабочусь об этом ради своего сына.

Я вздрогнула. Слёзы скатились по щекам, упали на гербовую бумагу, расплылись серыми пятнами.

Она вложила ручку мне в пальцы. «Паркер», золото, белый перламутр. Её рука была холодной и гладкой, как мрамор её лестницы.

— Подписывай, что сделала аборт от моего сына и за деньги отказалась от него.

— Но…

— Пиши, Кира.

— Но это слишком…

— Подписывай, я сказала. Под каждым пунктом.

Строчки плыли. «Я, Арканова Кира Викторовна… добровольно… за денежное вознаграждение…» Я водила ручкой, и каждый росчерк отрезал кусочек сердца. Под первым пунктом. Под вторым. Под третьим.

— Умная девочка.

Она быстро набрала что-то в телефоне. Мой завибрировал в кармане куртки — резко, требовательно.

— Один миллион у тебя на счету. Хватит на операцию и реабилитацию твоего брата. И чтобы ноги твоей больше не было рядом с моим сыном.

Я вышла.

Москва встретила меня ноябрьским ветром и мокрым снегом. Остоженка тонула в огнях, мимо скользили «майбахи» и «бентли», а я стояла на крыльце и не чувствовала холода. Руки тряслись. Ноги подкашивались. Я прислонилась к колонне и медленно сползла вниз, обхватив колени.

Я продала нашу любовь. Чтобы Кирюша жил.

Знала ли она, что я действительно беременна? Не знаю. Вероятно, этот документ был просто устрашением. Чтобы Артём… чтобы он увидел, насколько я «не хочу» быть с ним. Чтобы возненавидел.

А я хотела. Боже, как я хотела быть с ним.

Я положила ладонь на живот. Шесть недель. Всего шесть недель — а уже отвержен семьёй отца. Он был бы рад. Я знаю. Артём говорил: «Если у нас будет дочка, назовём её Маргаритой». Он хотел учить её плавать в бассейне своего загородного дома. Хотел, чтобы она не боялась воды.

Спустилась пешком по чёрной лестнице, цепляясь за перила. Наушники болтались на шее, в них застряла песня, которую он включил в машине позавчера. Я не помнила названия. Помнила только его ладонь на своей коленке и то, как он улыбнулся на светофоре.

Я сидела на лавочке у подъезда, прижимая руку к животу, и думала: ты простишь меня, Маргарита? Или Максим? Я ещё не знала, кто ты. Я только знала, что ты уже есть. И что твоя бабушка только что заплатила мне, чтобы тебя не стало. Когда вырастешь —ты прочитаешь когда-нибудь эту бумагу и простишь?

Или подумаешь: мама продала меня за миллион.

Я достала телефон. Уведомление от банка горело на экране. Кирюша будет жить. Завтра я позвоню в клинику, послезавтра на узи с тобой, а через семь месяцев…

Через семь месяцев я стану матерью, о которой никто не узнает.

Я закрыла глаза и впервые за вечер позволила себе заплакать в голос. Москва равнодушно шуршала шинами по мокрому асфальту.