Ягиня. В поисках меча. Часть первая: Навьи проводы.

Глава 1.

До того, как наши имена превратились в легенду, а лица стёрлись из памяти людей, мы бродили по дорогам этого мира, не зная покоя.

ЧАСТЬ 1. «Навьи проводы»

Глава 1.

– Вот учишь её, учишь. А толку то? – сокрушался Ворон Воронович, нервно ершась на плече у девушки, которая только что поместила на саднике[1] свёрток из теста в жарко горящую печь.

– Нет, ты только подумай, что о тебе скажут? Подумай! Лет через двести люди всё извратят и переврут так, что окажется будто ты младенцев в печи заместо пирогов пекла и на закуску ела. Приукрасят – скажут, что не просто ела, а до белых косточек обгладывала, а потом эти косточки в зелья разные добавляла или вместо перины пуховой использовала – с каждым словом дух становился драматичней: перья топорщились во все стороны, крылья нервно хлопали в воздухе. По всей видимости, он уже в воочию представил, как это будет.

Впрочем, Ягине не было никакого дела до причитаний. Когда наскучило слушать вопли, она лёгким движением руки согнала Ворона со своего плеча. Тот, в обиде, с щёлкающим карканьем, отлетел подальше и уселся на стол перед единственным окном в избе. Весь его вид источал недовольство: перья были всклочены, а острые когти прошлись по древнему столешнику[2], который ещё их бабок видывал, оставив прорези. Эта битва длилась с того момента как небеса сменились, и луна начала свой путь. Приближалось время новой смены[3], а спор между ними не был решён.

Даже не взглянув и краем глаза на духа, Ягиня обратила всё внимание на свёрток: если поднести слишком близко к огню и правда изжариться. Младенцу от роду было чуть больше пары месяцев, а хворь, обойдя все обереги, запоры и пороги, уже проникла в тело. Ещё утром Ягиня, пока с кузнецом на заказ договаривалась, заприметила признаки скорой смерти в доме.

Старый меч, найденный в могиле, какого-то безымянного разбойника лет двадцать назад раздольно гулявшего по округе, от времени почернел и покрылся ржавью. Железом не пристало разбрасываться и Ягиня хранила в своём сердце надежду, что меч можно исправить[4]. Пусть клинок совсем не тот, что нужен, но до начала новых зимних стуж и он годился. К сожалению, разбойник был не из тех молодцов, про которых говорили – «поймал удачу за хвост»: кроме ржавого меча богатством разжиться не удалось, и серебряников в их мешочке не прибавилось. Платить за работу городского кузнеца было нечем. Поэтому, забрели путники в эту небольшую деревеньку, славную своим кузнечных дел мастером. Тут-то Ягиня мимоходом и выведала, что долгожданный первенец кузнеца заболел. Мужчине шёл двадцать пятый год, трёх жён он уже сменил, а ребёнок появился только в этом просинце[5]. Сейчас радость отца омрачалось, тем что мальчик оказался слаб. Не успело взойти и трёх полных лун в его жизни, как заболел.

Деревенский народ тёмен, да робок. Люди склонны принимать всё, что в жизни происходит за великое испытание. Мирятся и крепятся: всё делают, только не борются. Ягиня эту правду давно уяснила. Поэтому уповать на рассудок кузнеца не стала. Времени было мало. Хворь изгнать нужно было этим вечером, дело дольше не терпело. Местные на такое бы не отважились и её бы не просили даже если б прознали кто она такая. Пришлось ребёнка выкрасть из-под носа у спящей матери. Успеть всё обделать следовало до первых петухов, чтобы родители не заметили отсутствие сына в зыбке[6] и не подняли шум.

Единственное, чего не учла Ягиня, так это Ворона Вороновича и его скверный, упрямый характер. Видать, память о прошлом разе, когда их посчитали колдунами-изводителями, заперли в избе, да огню поддали, была всё ещё слишком свежа. Они тогда еле ноги унесли от вдохновившихся на подвиги селян. В свою защиту Ягиня могла лишь сказать, что дух мог привыкнуть, запастись мужеством и стать терпимей. Да и не нападали на них крестьяне слишком часто: раз десять на год, если не повезёт.

Шесть зим Ягиня и Ворон Воронович были вместе, скитаясь от местечка к местечку, от города к городу. Где только не мелькали их тени: в Чернолесье они собирали целебные травы и грибы для зелий; среди озёр и рек Беловодья искали чудесный жемчуг, да ту русалку, что может рассказать, где скрыты сокровища Морского царя и как попасть в Страну Буяна; бежали ноги и крылья прорезали ветер в стране городов – Гардарике[7]. Везде они находили что-то диковинное. Приключения влекли их вперёд и всё дальше уводила дорога на встречу судьбе.

Много чего выпало на долю путешественников: нечисть разного порядка и тати разных мастей[8]; чудовища и богатыри; бесчестные и плутоватые люди. От людей Ворон и Ягиня натерпелись больше всего. Только судьба-дорога неуклонно продолжала их сталкивать с людскими несчастьями: то ведьмы совсем распоясывались и изводили крестьян целыми деревнями, то шайки лесных разбойников бесчинствовали на важных дорогах, то упыри из могил вскакивали и страх по всюду сеяли. И если с нечестью было понятно, что делать, то с людьми, которые в странной паре тоже эту самую нечисть видели, было не ясно как поступать. Убивать было нельзя, да и не помогло бы. Успокоить и договориться не получалось. Осталось только бежать. Вот они и бежали по свету, благо мир был огромен и границ у него не было.

После каждого такого раза Ворон Воронович на век зарекался с людьми дела иметь. Поэтому, стоило Ягине с младенцем в руках только переступить порог захудалой избушки, стоящей на самом отшибе, он впал в буйство и не на шаг не желал уступать. Стоял на своём замертво.

Глава 2.

Глава 2.

– Наглец неблагодарный! Как осмелился, как посмел?!

– Негодяй!

– Смелость, после того как нужда в сторону отошла, проснулась, да язык развязала?!

Прокатившийся по небольшой избушке грохот, сопровождаемый громогласными ругательствами Ворона Вороновича и еле слышным, нескладным, но явно сердитым лепетом, заставили Ягиню в миг пробудиться от дрёмы.

Дневной свет едва проникал в тёмное, пыльное помещение. Зажжённая вчера тонкая лучина, судя по всему, давно прогорела и осыпалась пеплом. Дрова в устье печи больше не пылали, лишь медленно тлели угли и глиняные стенки начали потихоньку отпускать жар. Под мехом шубы, которой, как одеялом, накрылась Ягиня, всё ещё было тепло, но стоило ей подняться, и морозная прохлада согнала последние остатки ночных грёз.

Изба, которую староста выделил путникам под временное проживание, явно видывала лучшие годы. Брёвна наполовину прогнили, крыльцо покосилось, полы разошлись и зияли чёрными щелями с палец толщённой. Из этих проталин холод без препятствий и сомнений проникал в горницу, здесь он робко крался к единственному живому теплу. Удача, по мере ослабления огня в печи, всё больше и больше благоволила ему. И вот он, ухватившись за открывшуюся возможность, словно дорвавшись своего, быстро бросился к Ягине, проскользнул под рубашку, обдал дыханием руки и расцеловал в щёки.

Поёжившись Ягиня, медленно обвела обстановку взглядом. Кроме неровно стоящего на шатких ножках стола и пары лавок, в комнате ещё имелось три или четыре мешка соломы, скинутых рядом с окном неровной кучей, за некоторым удалением от печи была сложена неровная дровница. Вся скромная утварь из пары деревянных мисок и ложек помещалась на столе, тут же одиноко стоял почерневший от копоти за долгим использованием горшок. Половиков на полу и занавесей на окне не было, что уж говорить про обереги.

Как сказал староста изба после смерти местной бабки-травницы пустовала вот уже десяток лет, никто здесь не прижился. Но Ворон Воронович и в этом всеми забытом месте отыскал того, с кем можно было в остроумии и злословии посоперничать. Глаза Ягини быстро нашли ощеренный в негодовании сгусток перьев. Рядом с ним на двух ногах стоял, такой же возбуждённый, отчаянно жестикулирующий и что-то угрожающе шипящий, дух-хранитель. Уши его заострились, шерсть с головы до пят покрыла тело, глаза вытянулись и больше напоминали кошачьи чем человечьи, когти на всех четырёх лапах были выпущены. По всей видимости род, из которого он происходил, прервался. Не мог больше домовой облик пращура или хозяина дома принять. Кровь, что поддержала бы жизнь, в этом мире больше не бежала по венам, только полуразрушенная изба составила его небогатое наследство.

– Почему ссоритесь? – как бы не хотелось Ягине покидать нагретое за ночь место, пришлось пересилить себя и сесть на широкой, приставленной к печи лавке. Позёвывая и потягиваясь, она, ещё раз осмотрелась в поисках того, что могло послужить поводом к вражде. Однако, Ворон Воронович лишил её удовольствия сонного поиска «не-знаю-что-вещи»[1].

– Да, ты только посмотри на него. Мы к нему, неблагодарному, со всей душой: не выгнали, очаг разожгли, жертву принесли, молоком угостили!

– А он!

– Только сил набрался, так сразу к Хозяину своему на поклон отправился о здоровье его справиться и о нас доложиться! – Ворон Воронович от обиды и злости почти сорвался на карканье.

Стоило Ягине о «Хозяине» домового услышать, как тело напряглось, а дыхание замерло.

– И что там с «Хозяином»? Много спросил?

Домовой, расстроенный не меньше, чем Ворон Воронович, что-то неразборчиво пролепетал и вынув, по-чудесному повеленью появившуюся, бересту, показал Ворону Вороновичу. Птичий дух, опустив крылья вгляделся в клочок коры с нацарапанными буквами. Как только разобрал всё, что написано было, так разозлился пуще прежнего:

– Он нас ещё поучать удумал? «Непредвиденные обстоятельства непреодолимой силы»? Красиво говорит, вот только правды в песне этой складной нет – казалось, что ещё немного и Ворон Воронович начнёт плеваться огнём во все стороны. Но тут Ягине не могла его судить, сама ещё таила обиду на Хозяина домового.

– Не признаёт за собой вину? – начав одеваться, спросила Ягиня.

– Даже не думает об этом, – ворчливо бросил Ворон Воронович, но затем нехотя продолжил, – может только в самом конце допускает, что неверно выбрал путь.

– Не умеет своих ошибок признавать … – с горечью в голосе, больше для себя, чем для других, промолвила Ягиня и расстроенно прикрыла глаза.

– Не умеет – вторил ей Ворон Воронович, на что раздалась ещё одна трель нескладного лепета домового. Последний, всем своим небольшим телом, выражал негодование из-за оскоблённого Хозяина.

– Ты ври, ври, да не завирайся! Иш, нашёл кого отстаивать! Я тебе сейчас покажу «разумного, да доброго»! – с этими словами Ворон Воронович кинулся в сторону существа. Домовой, поняв, что дело плохо, в один прыжок оказался у печки и шустро юркнул за неё. Так быстро всё случилось, что только тень они его и видели.

— Вот же трусливая пакость! – в сердцах выругался Ворон Воронович. Постояв ещё немного у печи для верности, Ворон повернулся к Ягине.

– Теперь женишок твой о всём ведает, что делать будем?