Ярость и месть

Пролог. [Я помню]

Мстить (ст.-сл. «мьстити») в старославянском языке означало не только «отомстить» или «наказать», но и «защитить».

(Из этимологических словарей)

ПРОЛОГ.

[Я ПОМНЮ]

Когда он, старше меня года на два или на три, звал: «Пойдем играть», — я сразу предвкушал время чудес и приключений. Потому что его неуемная фантазия [а тогда я еще считал, что это только фантазия], превращала диваны и кресла в корабли и шлюпки, ковры на полу — в кипящее пеной море, а обломанные ветки — в сабли. Особенно запомнились мне эти пиратские сабли — тяжелые, вострые: однажды я до крови порезал ладонь об такую.

А в другие разы он говорил, что мы — индейцы. Среди комнаты загорался костер, навес из откинутого диванного подлокотника и вязаного пледа становился вдруг вигвамом, покрытым звериной шкурой. Я сидел в этом вигваме и щупал тугой лук, пробовал пальцем наконечник стрелы.

Каждый раз он выдумывал что-нибудь новенькое. Японские самураи, значит, катаны, римские легионеры — пускай будут копья, итальянская мафия — и я уже осматривал курок короткого черного пистолета, боясь случайно нажать. И наша квартира чудно преображалась: то в японскую минку, то в древнеримский дворец, то в подпольное казино. Мы всегда играли с ним [без родителей].

Но потом случилось [что-то]. Я помню, очень отчетливо, как стоял на улице, возле пожарной машины. Отец держал меня за озябшую ручонку. Окно нашего дома-хрущёвки было пусто и чёрно, как устье печи. Дядя ругался с моим отцом: «Он опасен для вас, для Вити, он для себя-то опасен! Поверь мне, дело не в спичках и не в газе. Если я не заберу его, за ним придут те». Мне стало страшно, я заплакал, повторяя:

— Мы играли! Мы ничего плохого не делали! Честно!

И тогда дядя, заложив руки за спину, таинственно улыбаясь, склонился ко мне и спросил:

— А во что вы играли, Витенька?

Глава 1. Давай построим башню до небес

[Это в сущности довольно просто, если не слишком заморачиваться.]

Каждый раз после того сна [всегда один и тот же, точно вся моя буйная фантазия иссякала] [во сне] я просыпался и щупал у себя под подушкой. Там неизменно обнаруживался «сувенир»: или шестеренка, или часовая стрелка, или пружина, или затейливой формы шуруп. Я предполагал, что надо мной подшучивают, что это отец или дед подкладывают, но ведь я никому о своих снах не рассказывал [вернее, о том одном сне], а привычки говорить вслух по ночам я за собой не замечал. К тому же, даже наяву я едва смог бы описать то сновидение.

Каждую ночь, за редким исключением, я оказывался как бы в часовом механизме, королевстве часового механизма. Там жили люди, хотя и очень странные. А каждый час королевство содрогалось от боя, как от землетрясения, так что некоторые «полки», на которых жались, как воробьи на проводах, домики, обрушивались вместе с жителями. Я, помню, только и занимался во сне тем, что кричал прохожим:

— Вам нужно спасаться! Вы скоро умрете! Все, все!

Но люди, у которых вместо сердец пульсировал механизм и бегали колючие шестеренки, смеялись надо мной. А когда я хватал их за руки [холодные и мертвые], жестоко отталкивали меня. «Несть пророка в отечестве своем». А я-то хотел спасти их, это было моим предназначением. В том сне. И только какой-то старик, у которого вместо одного глаза вращались шестеренки, обнажаясь из-под кожи, уходя в глубь черепа, заставляя — одна вертеться другую, — сказал мне:

— Это славная мышеловка, мой господин. Маленькие глупые мышата проникают в щелки, забираются в амбар и поедают хлебные зернышки.

Он поднес палец, острый, наподобие часовой стрелки, к губам. Я увидел, как крошечная механическая мышка, у которой в спинке, как в музыкальной шкатулке, поворачивался ключик, бегает по телу старика, как она цепляется лапками за его рукав — шмыгнула по запястью, выбежала на раскрытую ладонь. Ладонь вдруг сжалась: раздался хруст, скрежет. Мышь металлически тонко верещала.

— Но мышеловка захлопнется и прищемит их крошечные розовые хвостики.

И старик захохотал лязгающим [неживым] смехом, от которого у меня стыла кровь в жилах. Я слышал, как у него бьется сердце. Оно билось точно, как отсчитывают секунды часы, без перебоев, без человеческой пульсации.

Я пробудился в холодном поту. Привычно полез под подушку, но вдруг — отдернул руку. Она коснулась чего-то раскаленно-ледяного. Я откинул подушку: на простыне лежала механическая мышь с золотым ключом в спинке.

***

Неожиданно. Без предупреждения — приехал сегодня в гости дядя Женя. Мама готовила на кухне. Отец ушел в магазин. Бабушка показывала гостю семейный альбом: привычные, раздавались ее умиленные возгласы и сюсюканья над моими детскими фотографиями. Я вздохнул.

[Ладно, бабушка — что с нее взять?]

Правда, дядя Женя, старший брат моего отца, живший в Санкт-Петербурге «бобылем» [как бабушка выражалась], мне отчего-то не нравился. Уж не знаю почему, а всё же существовала между ним и моей семьей какая-то недосказанность. Я уже ребенком это явственно чувствовал. Не то чтобы жуткий скелет в шкафу, а так [скелетик], не хочется вспоминать, зачем ворошить [других зачем тревожить и себя растравлять?]. Приезжал дядя редко, и всегда это вызывало сильное напряжение у моих родителей, особенно у отца — портилось настроение.

— Здравствуй, племяша! — Дядя встал мне навстречу, потянулся, чтобы обнять. — Как ты вымахал! Я тебя еще таким вот помню.

Вместо объятий я подал дяде руку. Ему пришлось пожать.

Внешность моего дяди отличалась изумительной обыкновенностью. Я никогда не мог [цельно] воспроизвести в памяти его лицо, хотя у меня была неплохая память и богатое воображение. Всякий раз приезжал точно новый человек. Впрочем, кроме меня этого, кажется, никто не замечал. А я-то помнил, что вот этой черной родинки под губой в прошлый приезд у дяди не было, и вон та бородавка располагалась на переносице, а не на кончике носа и проч., и проч. Хотя [раз никто больше не жалуется] возможно, это у меня с памятью что-то неладное и воображение слишком непокорное.

— Какой серьезный парень! — Дядя обернулся к бабушке.

Бабушка замахала руками.

— У него сейчас такой возраст: зубоскалит беспрерывно.

[Неправда. Я обычно только молчал в ответ. На крики и ругань уходит ужасно много энергии.]

Дядя странно оглядел меня, точно искал чего-то [во мне]. Мне сделалось не по себе.

— Тоже любитель поспать допоздна? — Дядя покивал головой.

— Женечка, пойдем чаю попьешь, — позвала бабушка. — Витя, прибери альбом.

— Ага.

Я взялся за плотные страницы раскрытого альбома, и тут, из какого-то потайного кармашка, из-за другой фотографии, показался край фотокарточки. Я потянул за него. Раньше никогда такой фотографии не видел. Качество, конечно, оставляет желать лучшего, по контурам несколько размытая, лица подсвечены, как у ангелов, но зато цветная. Мама и отец, который держит меня [лет двух, сунул пальцы в рот] на руках. Я перевернул фотографию. Карандашом — дата: 07.08.2004. Видно, ошибка какая-то. Я ведь родился позже на два года, и не в августе, а в апреле. [Или те мои воспоминания?..]

Глава 2. Мышеловка и ловцы снов

Вот веселье, вот потеха!

Ступайте-ка ко мне да послушайте-ка сказочку.

Сказочку непростую, а механическую.

Отчего механическую?

Отчего же не иную какую?

Это оттого, что часы ходят вот так: тук-тук-тук-тук…

Это оттого, что колеса поезда стучат об рельсы вот так: тук-тук-тутууук... тук-тук-тутууук…

Оттого, что сердце бьется вот так: тук-тук... тук-тук... тук-тук...

[Вот отчего сказочка моя — механическая!]

Так вот, жил да был в одном царстве-государстве, а именно в том, в котором мы живем... Да что ж это я? Никак не начну, а уж заговариваюсь, всё вру! Вовсе нет, кажись, не в том, в котором мы живем. А случилось это всё в царстве-государстве механическом, где всякие винтики, да шурупчики, да шестерёночки стальные ходят. Взгляните-ка сюда. Что? А, поди, не видать ничего! Ну, ерунда, сейчас мы это исправим.

Пускай в том царстве-государстве механическом будут крепости с башенками, как иголки, стальными, церковки с куполами медными, да избушки с кочетками на крышах оловяными. Пускай на небе будет солнце бронзовое, луна — серебряная, а звезды — жестяные. Вот такие, сейчас покажу — прелестная звездочка из жести — вот сюда ее, и еще одну — вот сюда. Разве не прелесть? Хотите сами повесить звездочку из жести? Да, давайте-ка ее сюда. И ваша хороша, хотя из фольги! Повесим ее прямо под бронзовым солнцем. Осторожней! Не проткните небо насквозь, кто знает, что [там] за ним!

Да вижу, вам уже жутко наскучило мое творение.

Потерпите, ведь и Господу Богу шесть дней понадобилось, чтобы мир сочинить. А наш мир ничем не хуже Господнего, не правда ли?

А сколько понадобилось моему господину, чтобы сотворить тот мир, в котором сейчас умирают люди?

.

.

.

.

.

.

.

Я попятился. Дядя нависал надо мной. Разглядывал во все глаза, как неведомую зверушку. Губы у меня задергались в подобии улыбки.

— Ты о чем, дядя? — спросил я. [Актер из меня никудышный, как и лжец, — голос дрогнул, я, кажется, покрывался красными пятнами.] — Какая… башня?

— Тебе виднее, Витенька. — Дядя, сощурив глаза, пристально следил за мной.

А я почему-то опять про себя отметил, что бородавка с кончика дядиного носа переместилась на лоб, а родинок теперь обнаружилось штуки четыре, хотя раньше я наблюдал лишь одну.

— Только ты уж сильно не заигрывайся, понял?

— Не понял, честно говоря, — возразил я уже увереннее. — Вы с дедом сговорились меня разыгрывать?

— Старый лис уверен, что ложью защитит тебя, — отвечал дядя. — Но я не виноват в том, что случилось с твоим братом. Я пытался ему помочь. Но его свела с ума его безумная сила.

— Что?.. Какой брат?.. — пролепетал я.

— И я не позволю этому же случиться с тобой, — продолжал дядя. — Я тебя ему не отдам.

Всё это обрушилось на меня обухом топора. Я был оглушен всем происходящим.

[Брат?] Значит, я всё верно понял. Значит, на той фотографии был не я. Значит, мои странные детские воспоминания — не искажение реальности, и мой брат был таким же, как я… [Нет, бред какой-то!]

— Витя, твой дядя пришел? — крикнул из кухни отец.

Дядя замолчал и, переступив порог, положил руку мне на плечо. Чуть наклонился, шепнул на ухо [напоследок]:

— После уроков в школе не задерживайся.

— Ты ошибаешься… — проговорил я, но дядя уже зашел в прихожую и запер за мной дверь.

И что всё это значит? Мне просто идти в школу и учиться, как ни в чем не бывало? А со мной что будет? Со мной что сделают?

Да перестань. Кто с тобой что сделает?! Ну, серьезно? Дядя бредит, дедушка бредит, да ты сам бредишь! Никакой башни нет и в помине! [Откуда тогда дядя о ней узнал?] Ну и что? Кто поверит? Полиция? Но даже если и поверят, я не сделал ничего противозаконного… Но что дядя имел в виду, когда говорил о брате? «Сошел с ума»? [А если я вот прямо сейчас схожу с ума и галлюцинирую?] Нет же, погоди. Галлюцинации не бывают настолько логичными. [«Свела с ума его безумная сила»? Это он к чему?] И ведь именно «башня»! Дядя точно видел ее. Башня точно была!

Я, задыхаясь, спустился, вышел из подъезда во двор, потащился к школе. Ладно, я разберусь с этим позже. Но уверен, что никакой опасности нет и быть не может. В случае чего, стану всё отрицать. И будь что будет.

***

В школе я немного развеялся. По крайней мере, вернулось ощущение реальности меня самого и всего окружающего.

Я сидел за спиной Семёна, а сзади меня между лопаток тыкала кулаком Даша. Просила то ручку, то листок из тетради, то спрашивала что-то по геометрии, то требовала порисовать в ее блокноте. Из других развлечений был еще сосед Андрей, который тупо крутил новостную ленту в социальных сетях.

Глава 3. Мастерская...

[между прочим, больше запретов, чем свободы творчества и самовыражения]

ПРАВИЛА МАСТЕРСКОЙ

В Мастерской запрещается:

1. Фантазировать, мечтать, выдумывать, воображать…

2. …особенно, если это приведет к созданию другого мира…

3. …или к проникновению в другой мир…

4. …или к появлению в нашем мире неслыханных и невиданных чудовищ…

5. …или это приведет к гибели в своем мире…

6. …к гибели собственной или постороннего, попавшего в этот мир…

7. …без разрешения старших или Мастера воображать строго запрещается.

[Но ее постель часто бывала пуста. Смято одеяло.]

[А простыни холодны.]

НАД ВХОДОМ В МАСТЕРСКУЮ — ЦИТАТА ИЗ ТЮТЧЕВА:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

***

Когда я начал приходить в себя, меня затошнило. Где-то в затылке скопилась свинцовая тяжесть, которая мешала ясно мыслить. Я открыл глаза: опять — темно. Правда, темно — иначе. Глаза мне завязали какой-то плотной тряпкой. Шевелиться я тоже не мог — связанный по рукам и ногам.

— Очнулся, кажется. Давай его перенесем на диван.

— Пусть на полу валяется. Дивана не заслужил.

Это были голоса Мстислава и Анны. Я чувствовал, что лежать мне и вправду жестко, болит плечо после выстрела из пистолета; щека трется о что-то колючее, ворсяное, кажется, ковер.

Скрипнула дверь. Я дернулся, попытался приподняться, но меня крепко прижали между лопаток — грудью к полу. Рука Мстислава.

— Это что такое? — спросил кто-то с легкой улыбкой в голосе; судя по всему, старик или почти старик. — Мстислав, что за зверства над ребенком?

— Но, Мастер! Он стрелял в Анну из пистолета, — возразил Мстислав. — Его бы, этого бешеного, по-хорошему, в клетку на привязь, с намордником.

Анна рассмеялась.

— Глупости, — заметила она мягко. — Пистолет не выстрелил, только грохоту наделал. Я испугалась, оступилась и упала с лестницы. Пара синяков. А вот Мстислав приложил мальчишку по голове так, что тот уже три часа оклематься не может.

— Я немного не рассчитал силу, — проворчал Мстислав.

— Ты всегда немного не рассчитываешь силу, — сказала Анна.

Я почувствовал, что мои руки освобождают от веревок. Грубые, шершавые, мозолистые пальцы. Как только путы ослабли, я тут же сорвал с глаз повязку, попытался отползти: ноги еще не успел развязать.

— Спокойно, приятель, — сказал мне [и вправду] старик.

Седой, в очках, лучистые морщины вокруг глаз. Он чем-то напоминал доброго волшебника или звездочета, только колпака на голове не хватало. Мне, конечно, странным показалось, что Мстислав назвал его «Мастером». [Может, у них тут такая ролевая игра по романам Булгакова?]

— Всё будет хорошо, — продолжал старик [Мастер]. — Ты не сердись на Мстислава, он тоже еще ребенок. И плохо управляется с даром, которым наделила его природа.

— Я?! Плохо?!

Мастер обернулся к Мстиславу, который полусидел на подлокотнике дивана — коричневого, старинного, под викторианский стиль, — и уж не знаю, какими глазами глянул, только Мстислав замолчал накрепко.

Я осторожно развязал узлы на ногах.

— Ты ведь Виктор, верно? — спросил Мастер.

— Да.

— Понимаешь, Виктор, мы сами скрываемся от тех людей, которые гнались за тобой, — объяснил Мастер. — Мы тоже криэйторы.

— А-а… — протянул я, но понятнее мне не стало, хотя страх отступил.

Голос у Мастера мог усмирить не то что Мстислава — бурю на море.

— Ты, наверное, заметил, что у тебя есть некоторые способности? — спросил Мастер.

— Точно… — Я поколебался [рассказывать ли всё?]. — Я могу представить любую вещь, и она тут же возникнет на пустом месте.

— А если я скажу тебе, — улыбнулся Мастер, — что таким образом можно перемещаться в пространстве, менять свой облик и даже поворачивать время вспять? И всё — с помощью, — он указал пальцем на свой лоб, — воображения.

Я и вправду удивился.

— Но это редкость, — тут же заметил Мастер, который сидел передо мной на корточках. — Большая редкость. Часто криэйторы могут только создавать миры, никак не взаимодействующие с нашим, бывать там и возвращаться. И совсем не могут преображать действительность. Мы называем таких криэйторов «творцами-в-себе». Ассоциация на них не охотится, они довольно безвредны для окружающих, но не для себя. Иногда они застревают в вымышленных мирах, и тогда приходится их оттуда вылавливать другим криэйторам.

— Ага, — сказал я.

«Всё-таки я, наверное, сплю, — так мне думалось. — Неужели всерьез придется воспринять эту галиматью? Впрочем, воспринял же я всерьез свой дар».