Язык цветов и звёзд

1. Узоры и тени базара Аль-Карх

Воздух на базаре аль-Карх был густым, как бульон из баранины, и таким же насыщенным. В нем плавали ароматы, которые можно было не только обонять, но почти осязать: сладкая пыльца шафрана, горьковатый дымок кальяна, пряная острота куркумы и кумина, душистое дыхание свежеиспеченных лепешек, вытащенных из тандыра. Солнце, пробиваясь сквозь щели в тростниковых навесах, рисовало на земле золотые узоры, похожие на те, что Лайла выводила на полях манускриптов.

Она шла, плотнее прижимая к лицу нифад — легкую черную полувуаль, скрывавшую все ее лицо, кроме глаз. Но в отличие от других женщин, чьи фигуры скользили по базару в сопровождении слуг или родственников, она была одна. Каждый нерв в ее теле был натянут, как струна уд, но это было сладкое, пьянящее напряжение свободы. Она нарушила правило. Она тайно покинула дом, переодевшись в простую, темную накидку, и проскользнула через боковую калитку, которую обычно использовали служанки. И теперь этот мир, весь этот шум и хаос, принадлежал только ей.

Ее глаза, привыкшие различать тончайшие оттенки синего из ляпис-лазури и киноварно-красного на своем рабочем столике, жадно впитывали краски базара. Она не просто смотрела – она впитывала, собирала, как пчела, нектар для своего будущего творчества. Вот торговец сухофруктами выставил напоказ груды кураги, похожей на засахаренное солнце, и черного изюма, лоснящегося, как жучки-тараканы.

— Финики, госпожа! Свежие, из Басры! Медовые! — кричал торговец, размахивая связкой золотисто-коричневых плодов.

Она остановилась, сняла перчатку и кончиками пальцев, нежными и чувствительными от постоянной работы с кистями, коснулась плода. Кожица была упругой и бархатистой. Это было похоже на проверку качества пергамента – та же внимательность к фактуре. Она купила горсть, и сладкий взрыв вкуса на языке был таким же ярким, как мазок киновари.

Она двинулась дальше, к рядам, где торговали тканями. Здесь воздух был иным – не съедобным, а роскошным. Пахло краской для тканей, шерстью и пылью дальних караванных путей. Со стеллажей свисали водопады шелков: алые, как сердце попугая, бирюзовые, как воды Тигра в ясный день, глубокие ультрамариновые, ради добычи которых где-то далеко, в Бадахшане, гибли люди. Лайла задержалась у прилавка старого армянина, который был знаменит своими тканями по всему Багдаду.

— Для тебя, о лунария, найдется самый лучший шелк, — просипел он, его глаза-щелочки блестели из-под густых седых бровей.

Она не отвечала, как и полагалось. Но ее взгляд скользил по полотнам, читая их, как книгу. Вот узор «облако и барашек» – мелкий, нежный, он бы идеально подошел для каймы на одежде. А вот парча, затканная золотыми нитями в виде сложных геометрических звезд – «гирихов». Она мысленно разбирала эти узоры на составляющие, представляя, как циркуль и линейка могли бы воспроизвести эту безупречную гармонию. Ее пальцы потянулись к ткани. Шелк был прохладным и скользящим, как вода. Она представила, как этот синий цвет, цвет ночного неба перед самым рассветом, мог бы лечь на пергамент в качестве фона для звездной карты. Это была бы не просто карта, а поэма. Она улыбнулась под вуалью, и это чувство – щемящее, творческое счастье – было ради чего рисковать.

Она миновала ряды с кожаными сандалиями и медной посудой, мимо криков разносчиков сладостей и водовозов, выкрикивавших нараспев: «О, жаждущие! Прохладная вода!» Ее не пугала толпа; она была частью этого живого, дышащего организма. Наконец, ее ноги сами понесли ее туда, куда она и стремилась, – к кварталу ремесленников и торговцев предметами искусства, знаний и роскоши. Здесь не кричали. Здесь говорили вполголоса, с достоинством. Пахло деревом, ладаном, старой бумагой и воском. Здесь ее душа отдыхала и вновь воспаряла.

Здесь продавали все: от резных шкатулок из сандалового дерева до астролябий из бронзы, от пузатых кувшинов для вина до изящных каламданов – пеналов для писчих принадлежностей. Лайла шла медленно, с наслаждением вдыхая воздух творчества. Вот старик-еврей торговал старыми свитками, его пальцы с длинными, желтоватыми ногтями бережно перелистывали хрупкие страницы. А вот юноша-перс расставлял на низком столике стеклянные фигурки, которые ловили солнце и переливались всеми цветами радуги, как застывшие капли дождя. Она запоминала игру света – ей еще предстояло перенести ее на пергамент.

И вот она подошла к небольшой лавке в глубине ряда. Ее хозяин, тучный Абу Али, расставлял на полках керамические изделия. Не просто кувшины и миски, а расписные блюда, изразцы. И среди этого всего, прислоненная к глиняной амфоре, стояла небольшая картина.

Лайла замедлила шаг, ее сердце забилось чуть чаще, но теперь не от страха, а от предвкушения. Она знала, зачем пришла. Это был финал ее утренней симфонии, ее личный, тайный ритуал.

Она заняла свою привычную позицию в тени арочного прохода соседней лавки, где продавали благовония. Взяла в руки палочку сандала, поднесла к лицу, вдыхая терпкий, сладковатый аромат. Это был ее маскарад, ее укрытие.

— Госпожа, вы тут частенько присматриваете, но ни разу ничего не купили, — раздался вдруг голос хозяина лавки благовоний, худощавого человека с хитрыми глазами. — Может, сегодня соблазнитесь? У меня как раз новый груз сандала из Индии.

Лайла вздрогнула. Она была так поглощена наблюдением, что не заметила его пристального взгляда. Сердце ее заколотилось уже от страха. Привлечь внимание — это последнее, чего она хотела. Она должна была действовать быстро.

— Я... как раз выбираю, — проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и протянула ему первую попавшуюся под руку связку палочек сандала. — Вот эти.