Юбилей Великого Театра

Юбилей Великого Театра

Юбилей известнейшего, знаменитейшего Театра (с большой буквы), существующего не одно десятилетие, в стенах которого родилось, выросло и состарилось несколько поколений знаменитых актеров и режиссеров. А также осветителей, декораторов, художников, костюмеров, и прочих служителей Мельпомены. Этот Театр по-настоящему любим не только плешивыми критиками, и критикессами, но и народом, поэтому и юбилей этого Театра без преувеличения можно назвать праздником тоже всенародным. Не всем, однако, посчастливиться попасть сегодня в зал, где соберутся все наши любимые артисты с детьми, выросшими у нас на глазах, и тоже ставшими нашими любимыми артистами, чьи дарования ни у кого не вызывают больше никаких сомнений, что опровергает расхожий трюизм об отдыхающей на детях гениев Природе. Толпы многолетних поклонников этого Театра толпятся, извините за каламбур, теперь на улице в надежде каким-нибудь чудом проникнуть в зал, где уже с минуты на минуту должен начаться феерический праздничный концерт. Но чуда, разумеется, не произойдет, в зале и так уже нет свободных мест, а поток желающих в него попасть все прибывает и прибывает. Не будь зритель этого Театра так интеллигентен и изыскан, толпа могла бы попытаться взять здание Театра штурмом, и тогда святые стены, содрогнувшись от напора поклонников, можно сказать, выросших в этих святых стенах, могли бы затрещать по швам и обрушиться на головы всех стремящихся попасть на этот юбилейный концерт. Но, по счастью, публика, воспитанная на высоком репертуаре Великого Театра, ведет себя вполне сдержанно и корректно, так что святым стенам, думаю, ничего не угрожает. Но в зал мечтают попасть все, включая вашего покорного слугу. Не знаю, поможет ли мне сегодня журналистское удостоверение, ведь тут работают все телеканалы страны, все радиопрограммы (включая нашу), и вся пресса (включая бульварную). Однако, видно не зря я провел столько счастливейших минут в стенах этого Храма Искусств, не зря обливался слезами над постановками пьес Шекспира, Ибсена, Чехова и многих других гениальных драматургов, в которых принимали участие все «звезды» этого Театра, и их знаменитые дети, а в последнее время даже и внуки. Вероятно, искра их гениальности упала на пепел моей души (прошу прощения за высокопарный слог, но я так взволнован, что мне трудно подбирать слова), не зря. Изловчившись, я приклеил себе усы и растрепал шевелюру, после чего, как мне показалось, стал похож на известнейшего актера N., всенародного любимца и особенно любимца, как говорят, женщин бальзаковского возраста. На мое счастье, билетером на этом радостном мероприятии тоже оказалась миловидная дама бальзаковского возраста, и у нее, конечно же, не поднялась не то что рука, но и вообще ни одна конечность, не пропустить меня в Театр в облике знаменитого актера N. Не знаю, не знаю, как повела бы себя эта миловидная билетерша, попытайся я войти в Театр в своем собственном, так сказать, природном обличье! Вероятно, расцарапала бы мне всю рожу! Но, по счастью, магия актерского перевоплощения, которую в этих намоленных стенах смог усвоить даже такой, не побоюсь этого слова, бездарь, как я, - сделала свое дело, и я остался неопознанным. Единственным досадным фактом оказалась лишь чья-то реплика, которую я услышал за своей спиной, уже идя по залитым светом коридорам Великого Театра. « - Смотри, и актер N. здесь, я представлял его себе выше ростом!», - эти слова принадлежали, по всей видимости, одной из обожательниц упомянутого вскользь актера N., под видом которого пришлось проникнуть на это торжество вашему покорнейшему слуге. Однако, долго находиться под чужой личиной, тем более под такой узнаваемой, в этих стенах было нежелательно, и я, пользуясь случаем, вошел в мужской туалет (да простит меня наш радиослушатель за эту ненужнейшую подробность), и, сняв с лица усы и пригладив волосы, вернул себе прежний, ничем не примечательный облик. Но, забегая вперед, скажу, что находиться мне в своем естественном обличье пришлось совсем не долго, так как не успел я войти в зал, и сесть на первое попавшееся свободное место, как меня тотчас же с него подняли. « - Извините, тут занято!», - с притворной вежливостью, но явно получая садистическое удовольствие от того, что поднимает меня с места, произнесла малоодаренная актриса К., не так давно «блиставшая» (если брать это слово в кавычки) в роли Мамаши Кураж, в одной из не самых удачных постановок этого поистине Великого Театра. Но, не будем портить вечер воспоминаниями о провалах, они случаются в каждом театре, даже в таком Великом, как сегодняшний наш Юбиляр. Итак, мне пришлось искать себе новое свободное место, но это оказалось не так-то легко, ведь времени до начала праздничного действа оставалось все меньше и меньше. Наконец, я увидел одно свободное место под балконом, и устремился к нему со всей прытью ценителя высокого театрального искусства. Но «радость моя была не долгой», как писалось в любовных романах позапрошлого века, и как пишется в них иногда и до сих пор. Только я присел, как меня довольно бесцеремонно поднял с моего, еще не успевшего нагреться седалища, пожилой актер В. « - Извините, это место я занял для своей внучки!», - он картинно ткнул перстом в спинку кресла, и взглянул на него с таким высоким трагизмом, как будто меня в кресле уже не было. Не зря я в одном из своих репортаже назвал артиста В., не помню точно, толи «Сальвинии наших дней», толи «Росси современности», кем-то одним из двух из этих титанов сцены. Теперь я и сам убедился в том, что это было отнюдь не преувеличение. « - Да, да, конечно!», - пришлось промямлить вашему покорному слуге, подавленному величием гениального артиста, и второй раз позорно ретироваться. Но тут, отчаяние взяло верх над страхом, и я, улучив момент, снова наклеил себе усы и растрепал волосы, чтобы походить на артиста N., в противном случае мне грозило простоять весь вечер на ногах, так как свободных мест в зале уже почти не оставалось. Стоит ли повторять, что в облике всенародного любимца, артиста N., мне очень быстро нашлось место в первых рядах, возле самой сцены. Пришлось вести себя неподобающе развязно и с аристократическим шиком, чтобы соответствовать реноме пресловутого артиста и не разочаровывать его обожателей. « - Дружище, а ты почему не за сценой?! Тебе ведь скоро выходить!», - обратился ко мне лысый незнакомец, по всей видимости, работник театра, или один из организаторов этого вечера. « - Все под контролем, старичок!», - вальяжно бросил я ему, но то обстоятельство, что моему прототипу в скором времени нужно будет выходить на сцену, заставило меня сильно задуматься и поджать пальцы ног внутри своих ботинок. Такого поворота событий ваш покорный слуга, признаться, не предвидел. Но в эту самую минуту свет в зале погас, и начался праздничный концерт, посвященный Юбилею Великого Театра. Забегая вперед еще раз, скажу, что продлился он, увы, не долго. Не этого ожидал зритель, толпившийся на улице перед зданием театра, и даже ваш покорный слуга, признаюсь, оказался не готов к такому развитию действа. Как обычно, перед началом концерта с небольшой речью к залу обратился главный режиссер Театра - Х. Речь его была коротка, но необычайно пафосна, как, впрочем, и все его постановки на этой священной сцене - были пафосны и неглубоки. Х. рассказал немного об истории возникновения Великого Театра, приврав для красного словца в датах и обстоятельствах, на что один из присутствовавших в зале театральных критиков, достаточно громко бросил в сторону выступавшего со стены главрежа шутливую реплику: « - Вот дает, а?! Так он и Мейерхольда приплетет к отцам-основателям!», - прозвучало от слегка не трезвого, и, как всегда, язвительного театрального критика, имя которого не стоит и поминать. Благо, в аудитории царила хотя и волнительная, но все-таки непривычно дружелюбная атмосфера, и реплика не вызвала скандала. Напротив. Зал зашелся громким смехом и овациями, но надо отдать должное и находчивости режиссера Х. Он ни на секунду не растерялся от подобного, пусть и шутливого, обвинения в некомпетентности и вранье, а, напротив, энергично парировал реплику полупьяного критика своей: « - Да, это правда, все мы - одна семья, и ни время, ни, тем более, пространство не могут служить препятствием для нашего театрального братства! И не только к Мейерхольду, а к самому Софоклу и Еврипиду можно было бы отнести родство, ибо мы видим лишь ветви генеалогического древа, но никто не видит корней!», - на эту лихую реплику Х. зал опять-таки взорвался аплодисментами, ситуация выровнялась, и наглый критик вынужден был замолкнуть до конца вечера. Возможно, он просто заснул в своем кресле, так как именно с той стороны зала, где сидел наш придирчивый собрат по перу, уху моему послышался тихий храп и посвистывающее дыхание спящего человека. Режиссера проводили под длительные аплодисменты. После его ухода в зале зазвучала меланхолическая музыка, и на упавшем с потолка экране над сценой начался показ небольшого ролика. Это были фотографии хорошо нам известных выдающихся и великих актеров, служивших в этом Театре в разные годы и разные эпохи, по большей части уже ушедших из жизни, или пребывающих в наипечальнейшем старческом забвении. Все они блистали когда-то на этой сцене в классических постановках, но теперь уже не каждый театральный критик вспомнит их имена, не говоря уже о неблагодарном зрителе, всякий раз требующем все новой и новой «свежатенки» (прошу меня простить за этот, может быть, не вполне уместный кулинарный термин). По завершении ролика зал встал, и долго аплодировал, и это не удивительно, ведь в большинстве своем ряды были заняты детьми и внуками тех самых великих артистов, чьи лица пару минут назад сменяли друг друга на экране. Аплодировали так долго, что мне от досады и раздражения пришлось снова скрючить внутри ботинок пальцы ног. Наконец, сели. Но тут случилось самое для меня неприятное - на сцену буквально влетел, нет, даже впорхнул, тот самый всеми любимый артист N., в узнаваемом облике которого я сейчас и находился. При его появлении сидевшие рядом со мной люди стали на меня коситься. Для того, чтобы их запутать, я захохотал развязным демоническим смехом, который я слышал как-то раз в исполнении самого N. В постановке «Дон Жуана». Девушка, до этого момента всякий раз приветливо мне улыбавшаяся, теперь на всякий случай убрала свою руку с подлокотника, на котором размещалась и моя рука. Не знаю, удалось ли мне повторить ужасающие нотки голоса N. в своем смехе, но привлечь к себе интерес даже тех зрителей, кто прежде не обращал на меня ни малейшего внимания, у меня, увы, получилось. На секунду мне показалось, что даже сам N. весьма удивлен, услышав из зала свой «фирменный» смех. Вероятно, он захотел бы посмотреть на того, кто так мастерски скопировал его донжуанский хохоток, но сцена была освещена прожекторами, и стоящей на ней артист, разумеется, зала не видел. Но замешательство его передалось и влюбленной в него аудитории. На меня со всех сторон зашикали, как на подбежавшую к обеденному столу кошку, а одна очень древняя дама, сидевшая за моей спиной, тоже великая актриса, и, если верить бульварной прессе, прямая ученица и любовница Станиславского, ткнула меня в спину костлявым пальцем, унизанным массивным перстнем с бриллиантом. « - Тише ты, сорванец!», - пропела она красиво поставленным, грудным голосом, от чего сидевшие рядом с ней прихлебатели, ее блеклая свита, по обыкновению окружавшая знаменитость, готовы были уже по привычке захлопать и потребовать исполнения реплики «на бис». Профессиональным инстинктом дама почувствовала, что стала центром всеобщего внимания и притяжения взоров публики, и, решив потрафить почитателям, повторила-таки свой жест и свою фразу. Снова ткнула меня пальцем и величественно прогрохотала: « - Тише ты, сорванец, не то - выведу!» Второй тычок мне показался еще более грубым, а реплика слегка уже пережатой. Все-таки очень важна, надо сказать, в актерском ремесле спонтанность, и даже изощренная техника великих мастеров сцены не всегда способна передать нашим чувствам эффект «живой жизни» (как говаривал некогда старик Станиславский, если верить гадким слухам - прямой учитель и любовник сей престарелой дамы с бриллиантом на пальце). Ваш покорный слуга, как вы понимаете, готов был провалиться под кресло, но, по счастью (а оно иногда сопутствует и таким недотепам, как я), замешательство моего именитого прототипа на сцене прошло, и он, наконец, начал свое выступление. Предварил он его льстивой репликой в адрес выступавшего перед ним главного режиссера Х.: « - Нашего Мастера можно слушать часами, именно он привил нам любовь к нашему Театру, к этим стенам, к призракам, наполняющим пустеющую по ночам сцену, к великим теням сотворенных на ней образов. Любовь, граничащую с благоговением. Это большой эрудит и знаток культуры. Помню, однажды мы, еще молодые, начинающие артисты, помогали ему перевозить костюмы из старого корпуса сюда, в это здание. И Мастер нам рассказывал историю каждого костюма, для кого он шился, кем, к какому спектаклю. Это было не просто энциклопедически точно, рассказ Мастера сам по себе был волшебным спектаклем, воскрешавшим образы ушедшего, но никогда до конца не уходящего прошлого!», - на этой фразе N. хлопнул в ладоши. В зале погас свет. « - Вишь, как расхваливает своего-то! Верно, говорят, подружки!», - услышал я неподалеку от себя чей-то пакостный шепоток. Не прошло и секунды - N. снова хлопнул в ладоши, зажегся свет, но на артисте был уже другой, театральный костюм, а в руках он держал целый ворох высоких тонких шестов, на каждом из которых было закреплено по костюму из самых известных, теперь уже классических, спектаклей Великого Театра. Никогда не ожидал от N. такой ловкости. Загремела музыка, и он начал жонглировать шестами-костюмами так ловко, что удивил бы, наверное, даже своих коллег из китайского цирка. Это было восхитительно. Зрелище дополнялось игрой света и лучами оптических голограмм, создававших на сцене фантасмагорическое пространство. Зал притих, и, затаив дыхание, как завороженный следил за этим необычным зрелищем. Изумлен, признаюсь, был и я. Таких технологий в стенах этого Великого Театра никто еще не видел. Прорезая фантасмагорические миры, создаваемые лучами голограмм, костюмы будто бы оживали, и в них на мгновение облачались иллюзорные тела умерших артистов, игравших когда-то в этих костюмах свои незабываемые роли. Думаю, что не у меня одного от этого захватывающего мельтешения зарябило в глазах. « - Не театр, а эстрада какая-то!», - услышал я за своей спиной уже знакомый мне, низкий голос великой актрисы, ученицы и любовницы Станиславского, и на всякий случай втянул шею в плечи. Тут жонглировавший костюмами артист, мой прототип, под такт музыке подбросил шесты вверх, музыка логично оборвалась, и свет на мгновение дрогнул, - шестов с костюмами на сцене больше не было, они все куда-то исчезли. После этого эффектного финала зал взревел бурными овациями, а артист N., взмокший от невероятно энергичного танца, красиво, как он это умеет, раскланялся, но вдруг тоже, прямо на глазах у публики испарился, исчез, и сразу же появился снова. На мгновения зал затих, поверить в происходящее было сложно, мы ведь все-таки присутствовали не на сеансе 3D-фильма, а в стенах академического театра, где, как справедливо пишут теоретики, искусство создается в непрерывной временной протяженности. « - Эту уникальную технологию из Германии, позволяющую телепортировать предметы, наш Театр приобрел для нового сезона по настоятельной рекомендации главного режиссера Х.», - снова заговорил артист N., демонстрируя залу невероятные возможности новейшей чудо-технологии. Держа в руках микрофон, он плавно взмыл в воздух, и повис над сценой, подобно булгаковской Маргарите, летящей на Бал Сатаны. На него был направлен мерцающий луч света, и, правда, артист N. превратился в обнаженную женщину, сидящую пышными ягодицами на метле. Зал буквально взвыл от восторга, было заметно, что многие были рады увидеть своего кумира в обнаженном виде, да еще, в порядке бонуса, в аппетитных формах особи противоположного пола. Но эффект левитации и перемены артистом N. его половой ориентации продлился очень недолго, по закону жанра, – иллюзия не должна быть рассмотрена со всей тщательностью. Луч света погас, и вместе с ним артист N. исчез со сцены окончательно. Но голос его продолжал звучать над нашими головами. « - Раскрою вам маленький секрет, надеюсь, Маэстро на меня за это не обидится. В этом сезоне мы готовим феерический спектакль, в котором, благодаря этой чудо-технике телепортироваться будут не только актеры, занятые в действии, но и зрители. И сейчас я прошу наиболее смелых людей из зала подняться на сцену, чтобы они смогли сами насладиться магическим эффектом исчезновения!», - эта фраза N. подняла с мест чуть ли не половину зала. Все с восторгом кинулись к сцене, чтобы испытать радость исчезновения. Каюсь, но и ваш покорный слуга не усидел на месте, и, подхваченный потоком толпы, очень быстро оказался на сцене вместе с остальными волонтерами. « - Слушай, а она не скопытится, это чудо-техника, от такой массы народа?!», - спросил кто-то меня, обращаясь, видимо, не ко мне, а к артисту N., в облике которого я все еще находился. « - Не хотелось бы исчезнуть насовсем!», - поддакнул второй. « - Техника надежная, немецкая!», - пришлось успокаивать мне маловеров. « - Это чудо у нас на один сезон!, - подхватил третий маловер, и, как оказалось, циник из толпы, - «отмыли» денежки, а через полгода она работать не будет, вот вспомните мои слова! Наверняка, китайская подделка!» Циник, распихивая остальных людей локтем, лез первым испытать прочность немецкой разработки, или «китайской подделки», как сам он утверждал минуту назад. « - Скопытится, скопытится! Нашу труппу никакая техника не выдержит! Ни китайская, ни немецкая!», - поддерживала циника невзрачная женщина, по всей видимости, актриса вторых и третьих планов. Разговорчики эти проходили уже на сцене, как раз в процессе демонстрации эффекта массового исчезновения. Свет то выключался, то вспыхивал вновь, и вместе с ним мы тоже - то проваливались в какую-то непроглядную темноту, то снова возвращались в мир из небытия. Оставшаяся в зале кучка народа жиденько аплодировала. На сцене же выстроилась целая очередь тех, кто с первого раза на ней не вместился. Мне от этих провалов в космическую пустоту стало немного не по себе, и я, сдерживая усиливающиеся позывы к рвоте, протиснулся через частокол толпы и вернулся в зал, улучив короткий момент вспышки и возвращения из исчезновения (да простят мне слушатели этот нелепый каламбур). Я вернулся на свое место, и снял, наконец, с себя облик артиста N., который мне, признаться, уже порядком поднадоел, пригладил волосы и оторвал усы. « - Ну, каково, молодой человек?», - спросила меня престарелая ученица и любовница Станиславского, одна из не многих не клюнувшая на приманку оптического трюка, и оставшаяся до конца сидеть на своем месте с отрешенностью небожительницы. « - Ничего особенного!», - уклончиво ответил ей я. « - Я так и думала! Превратили театр в эстраду, засранцы!», - грозно сверкнула глазами великая актриса, и блеск ее глаз был ослепительнее блеска бриллианта на ее пальце. Но в этот момент произошло самое ужасное, дорогой радиослушатель, и мне, прежде чем начать описывать случившееся, необходимо выпить стакан холодной воды, за неимением чего-нибудь более крепкого. (Выпивает). Но, не буду злоупотреблять вашим терпением, дорогой радиослушатель, тем более, что времени до очередного выпуска новостей осталось совсем мало, а нам еще нужно выкроить пару минут на противнейшую, но, увы, неизбежную рекламу. А произошло вот что. Немецко-китайская чудо-техника не выдержала в стенах Великого Театра не то что одного сезона, но даже и короткой презентационной демонстрации. Лучи света внезапно померкли, издав пугающий гул, и больше не загорались. И вместе с этими лучами исчезло три четверти труппы, весь режиссерский состав, включая главрежа Х., вся администрация, директор, и даже некоторые из наиболее ретивых гостей, присутствовавших на юбилейном вечере. Какое счастье, что ваш покорный слуга вовремя покинул святую сцену, иначе я попросту мог бы исчезнуть вместе с остальными! Свидетели же этой Великой Трагедии, соизмеримой, пожалуй, лишь с гибелью Атлантиды или угасанием далекой звезды, метались по опустевшему Театру, заламывали руки, кричали, что мир рушится, и срочно нужно вызывать из Германии специалистов по ремонту голографической машины-убийцы. Но сможет ли выжить наш театральный бомонд в условиях космического небытия, это большой вопрос. Где они, в какую бездну космоса провалились, об этом мы, вероятно, никогда не узнаем, ведь вместе с Вселенной имеют обыкновение расширяться и ее Черные Дыры. Призывая всех не терять оптимизма, я сам, как свидетель и непосредственный участник этих печальных событий, оптимизма, признаться, не испытываю. Что теперь будет с Великим Театром, исчезнувшим подобно фата-моргане, не раз рождавшейся и исчезавшей на его сцене, и как теперь развиваются события на месте трагедии, вы, вероятно, узнаете из выпуска новостей. А я прощаюсь с вами, до новых встреч! Нет, есть еще пара минут, сообщают мне помощники в студии! Хочу лишь добавить, что когда мы с ученицей и любовницей Станиславского возвращались на метро домой (живет она, оказывается, неподалеку), - старушка всю дорогу травила скабрезные байки из жизни Великого Театра вековой давности, уморительно пародировала между делом Константина Сергеевича, а напоследок, выходя на своей станции, даже чмокнула меня в щеку и сказала: « - Ты меня уж, братец, извини за то, что я в тебя пальцем ткнула. Я ведь думала, что ты – этот выскочка N., а я его, знаешь ли, не очень жалую, хоть он и любимчик нашего прощелыги-главрежа (видывала я на своем веку других режиссеров). Надеюсь, они не мерзнут там, в космической пустоте! Ну, да Господь с ними, туда им и дорога!», - и бабулька, не смотря на свой почтенный возраст, лихо выпрыгнула в уже закрывавшуюся дверь вагона. Возможно, это была единственная уцелевшая великая артистка из плеяды легендарных «звезд» исчезнувшего Театра. Старушка ушла, мне стало очень грустно, и я всю дорогу думал о том, как странно скроен наш мир, который, по меткому слову Шекспира, и есть Театр. Но, об этом в следующий раз, дорогие радиослушатели, вынужден с вами проститься. Время нашей передачи окончательно истекло. А теперь – реклама!