Юморные рассказы о Шерлоке Холмсе. Сборник 3

Юморные рассказы о Шерлоке Холмсе. Сборник 3

21. Сундук в кустах

Перебираю свои прежние записи о делах Холмса. Пахнет старой бумагой, пылью и едва уловимо - трубочным табаком, будто дух моего друга всё ещё бродит между этими страницами. Вот отчёт о пропаже изумруда Хрюнделей, вот наброски по делу о тайном обществе кочерголюбов, вот - целая стопка заметок о загадочном исчезновении помидора в Темзе... Шесть сундуков воспоминаний!

Кстати, о сундуках. Помню, в деле оперной дивы Лючии важнейшим элементом стал именно сундук!
Что ж, устраивайтесь поудобнее, сейчас вы узнаете все необходимые подробности этого замечательного дела.

Итак, был вечер, и Холмс, восседая в кресле с трубкой, вдруг изрёк:

- Ватсон, я сейчас переоденусь крокодилом.

- Зачем?

- Затем. Затем я переоденусь обратно в человека.

- Для чего вы переоденетесь крокодилом?

- Я смогу ползать по Лондону и подслушивать чужие тайные разговоры, не привлекая особого внимания.

- Что?! - я едва не обронил челюсть.

Не слушая никаких моих возражений, Холмс извлёк из шкафа костюм крокодила. Переоделся и, виляя хвостом, отправился на улицу.

Через пару часов Холмс вернулся и доложился, что его затейливый план полностью оправдался. Он смог узнать потрясающую новость: у великой оперной дивы Лючии пропал голос!

- Представляете?! Кто-то его украл! - воскликнул Холмс. - Вчера пела как соловей, а сегодня - ни звука! Врачи разводят руками, полиция в тупике!

- Что?! - я едва не обронил челюсть.

- Да-да! Собирайтесь, мы отправляемся на поиски преступника.

Холмс переоделся обратно в человека и мы отправились с ним к месту кражи.

Роскошная однокомнатная квартира мадам Лючии напоминала птичью клетку - столько там было перьев, бус и блестящих тряпок.

- Мой голос! Мой божественный голос! - рыдала оперная дива, размахивая веером.

- Кто мог это сделать? - спросил Холмс.

Дива Лючия задумалась, затем перечислила подозреваемых: во-первых, грузчик, который вчера упал с крыши прямо на её балкон, во-вторых, гадалка по щебню, в-третьих, офицер запаса мыла на год, в-четвёртых, балерина с фабрики шпал и кройки.

Холмс выслушал, кивнул и заявил:

- Мы найдём ваш голос. Но сначала мне нужно пройтись по городу. В образе пса.

- Что?! - я едва не обронил челюсть.

Холмс, не обращая внимания на мои навязчивые вопросы, сбегал за костюмом, переоделся и принялся обнюхивать улицы. Он тыкался носом в мостовую, изучал лужи и даже пытался поговорить с голубями.

- Ватсон! - вдруг воскликнул он. - Смотрите! Следы!

Я пригляделся: на мокрой земле отчётливо виднелись отпечатки велосипедных подков.

- Что?! - я едва не обронил челюсть.

- Именно! - Холмс припал к земле. - И они ведут в заброшенный парк!

Мы бросились в заброшенный парк и обнаружили заброшенный в кусты сундук.

- Всё ясно, - заявил Холмс. - Голос был похищен и спрятан здесь. Но кто?

Для выявления преступника мы решили устроить рядом с сундуком засаду. Холмс переоделся в человека. Вооружились сачками, ждём.

В какой-то момент времени я опять едва не обронил челюсть.

Через час в парк явилась балерина с фабрики кройки и шпал. Она протиснулась сквозь нас к сундуку, открыла его и сказала:

- О, какой хороший голос!

Тут Холмс схватил её за руку и воскликнул:

- Вы пойманы, мадам!

Балерина разрыдалась:

- Я просто хотела петь! Я так завидовала её голосу!

- Зависть - это плохо! - нравоучительно изрёк Холмс.

Балерина тут же раскаялась.

Мы вернули сундук с голосом оперной диве. Дива Лючия тут же исполнила арию из «Травиаты», а балерина счастливо станцевала под эти чарующие звуки.

От всего произошедшего у меня таки отпала челюсть.

22. Синий трубочист

Я не знаю, с чего начать. Руки дрожат, чернила растекаются по бумаге, словно кровь по мраморной плите. Пишу - и сам не верю, что это происходит со мной, с нами, в нашем, казалось бы, упорядоченном мире. Но молчать больше нельзя.

Всё началось с тишины.

Тишина - вот что разбудило меня посреди ночи. Не скрип половиц, не шорох за окном, не мерный стук часов на камине. Тишина. Абсолютная, гнетущая, будто весь дом накрыло саваном. Она давила на уши, на разум, на самое сердце - словно сама ночь затаила дыхание, поджидая чего‑то неминуемого.

Я поднялся, накинул халат, зажёг свечу. Пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на когтистые пальцы. Тени шевелились, будто пытались дотянуться до меня, шептали беззвучно, но я всё же различал в их движении какой‑то зловещий узор.

- Холмс? - окликнул я, но ответа не последовало.

Его комната была пуста. Постель не смята. На столе - ни следа работы, ни разбросанных бумаг, ни трубок, ни склянок с реактивами. Только одинокая записка:

«Ватсон, если вы читаете это - значит, я уже там, где время течёт иначе. Не ищите меня. Или ищите. Как пожелаете».

Я перечитал записку трижды. Буквы словно пульсировали. В четвёртый раз я читать не стал.

Я вышел в ночь. Лондон дышал мне в лицо сыростью и смрадом сточных канав. Фонари мерцали, будто глаза невидимых тварей, а тени между домами казались живыми - они шевелились, вытягивались, шептали что‑то на языке, которого я не понимал.

Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом, будто город был огромным пустым барабаном, а я - единственной живой душой в нём. Я обходил цирки, подворотни, заброшенные склады - везде, где мог укрыться человек, склонный к театральным жестам. Но каждый раз натыкался лишь на пустоту.

И вот - паб «Синий трубочист».

Вывеска паба висела криво, будто её кто‑то сорвал, а потом небрежно повесил обратно. Буквы «С» и «Т» светились бледно‑зелёным, словно фосфоресцирующие кости. Дверь скрипнула, когда я толкнул её, и звук этот был похож на стон умирающего.